# Фебус. Принц Вианы

Дмитрий Старицкий

Одинокий, старый, больной музейщик должен был погибнуть в автокатастрофе, но оказался в теле молодого наваррского принца, преследуемого французским королем. Наварра – королевство небольшое, горное по большому счету, но стратегически очень важное. С одной стороны Франция. С другой – Испания. Свои бояре тоже не промах. И все хотят подмять Наварру под себя. И век вокруг пятнадцатый, Колумб еще в Америку не ходил. Герой наш теперь молодой, здоровый и красивый – прозвище Фебус («Аполлоноподобный») просто так не дают. Но один против всех. Даже родная мать плетет против него интриги.

> Музе моей – Яне Борисовой, с любовью посвящаю этот труд

## Глава 1. Кто я?

Наверное, все видели знаменитый кадр кинооператора Сергея Урусевского в фильме «Летят журавли», когда красиво так крутятся кроны деревьев на фоне облачного неба. Так вот, кроны не крутились, вернее – перестали уже кружиться и тихо проплывали надо мной пробиваемой солнечными лучами нескончаемой зеленой аркой, под мерный топот копыт по мягкой земле и всхрапывающее отфыркивание лошадей. Впрочем, лошадей я не видел, только слышал. Их, и еще дятла, где-то выбивающего морзянку по дереву. Потом и остальные звуки летнего леса стали отчетливо слышны.

И запахи.

И это было странно.

Особой странностью для меня казалась яркая зрелая листва на деревьях. Зеленая.

Я лежу, и меня слегка мерно раскачивает, как на лодке. Лежу навзничь лицом кверху и потому вижу только яркое небо и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву.

И остро пахнет конским потом.

А ведь так быть не должно.

Во-первых, сейчас зима. Точнее – март, конец зимы в наших широтах. И в нынешнем году март по снегопадам отдувается за весь сезон. В любом случае деревья должны быть голыми.

Во-вторых, я ехал в маршрутке рядом с водителем. СИДЯ!

Вот то что голова бинтами замотана, так это вроде как нормально. Маршрутка прямо перед нужной мне остановкой на брусчатом спуске хорошо так влетела под длинную цистерну седельного тягача, выворачивающего с бензозаправки фирмы «ПукОйл» – собственности местечкового олигарха Геннадия Пукина. Влетела со всей южной гастарбайтерской дури водятла, на полной скорости.

И сразу вокруг – стена огня…

А что потом – не помню…

До музея, где работаю хранителем, я так и не доехал. И будущая выставка средневекового оружия, которой руководство собиралось слегка поправить свои финансы, осталась без куратора.

Странное занятие в наше время для мужчины – работать в музее. Да? А куда деваться пятидесятипятилетнему кандидату исторических наук, у которого нет никакой способности к коммерции и который по возрасту никому из новых хозяев жизни не нужен. По определению. «Балласт», как обозвала меня жена, улетая к новым горизонтам через океан. Там ей дали грант и лабораторию в Канаде за то, что она вывела бактерии, которые жрут что попало, а гадят каким-то сверхчистым веществом. Нашему же государству сверхчистое вещество оказалось без надобности, как и собственная история. А за океаном своих историков – как собак нерезаных. На всех грантов не хватает. И дают их только тем, кто правильно понимает линию правящей партии.

Да и люблю я свое дело.

С женой уже пятилетку живем через океан. Общаемся через «Одноклассников» не совсем как чужие, но так – слегка знакомые. Двадцать пять лет брака как бы и не было. Если и были у нас какие чувства, то давно сплыли. Особенно после смерти сына.

Сын погиб в Чечне.

Посмотрел пацан на шибко ученых родителей, что годами мозги сушили, диссертации-дипломы защищали, деньги тратили на книжки, которые разве пара десятков людей читают, и на то, что это им в итоге это дало, да и подался после школы в ОМОН. Там сразу командировка в Чечню. В спокойное вроде бы время. Все войны за «наведение конституционного порядка» уже закончились. А вот поди ж ты…

Привезли нам кровиночку в тяжелом ящике, оббитом оцинкованным листом, даже поглядеть на него в остатний раз не дали. Разве что похоронили по-человечески. С воинскими почестями, как павшему бойцу и положено…

Думанья мои прервал повелительный гортанный окрик.

Все вокруг остановилось.

Меня сняли с носилок, что были закреплены между двумя огромными лошадьми, и опустили на траву, покрытую только коричневым шерстяным плащом. Второй такой же под голову свернули. А лошадок увели.

Кто-то сразу фляжку к губам поднес. Кожаную такую, в форме мошонки[1]. Даже не фляга это, а маленький бурдюк. Приподняли и дали попить из горла. Оказалась вода, подкисленная либо уксусом, либо плохим вином.

Окружили меня бородатые, откровенно бандитские рожи. По-другому и не скажешь. Особенно этот с флягой в руке, у которого кожаная повязка на левой глазнице. Просто пиратский капитан Воробей. Только видок брутальней.

– Феб, ты как, живой? – спрашивает он, скаля крепкие белые зубы.

Меня, кажется, спрашивает.

Язык по звучанию не русский, совсем не похож на европейские языки, которые я знаю, но я его как-то понял. Но решил пока не отвечать: вдруг ошибся я в чем или разобрал что не так. Лучше я пока «овощем» прикинусь. Огляжусь тут по-тихому. Глядишь, непонятки сами собой и рассосутся.

Не бывает в бреду таких запахов…

Вторая бородатая рожа в клоунском бархатном берете с длинным пером павлина застила мне небо.

– Сир, если вы нас видите, то хоть моргните нам, – сказал он вежливо и слегка манерно.

Я моргнул. Мне не жалко.

Неожиданный громкий крик радости нескольких десятков глоток моментально распугал всех птиц в округе.

– Как только лошади отдохнут, мы сразу найдем тебе лекаря, – пообещал тот разбойник, что с повязкой на глазу. – Кони сильно устали. Все же больше пяти лиг от Плесси-ле-Тура отмахали на всем скаку без остановки. Зато, Феб, оторвались мы от них. Теперь все будет хорошо. Не достанет нас уже Паук.

«Все будет хорошо», – повторил я про себя, сомкнул веки и неожиданно для себя заснул. Отрубился. По-другому не скажешь.


Никуда дальше меня не повезли, хотя и обещали. Проспал я оставшийся день и проснулся, когда в сгущающихся сумерках бандиты уже вовсю костры палили с искрами до неба и дух вкусный от котелков по поляне пополз. Желудок заставил меня вернуться в этот мир иной.

Не мой мир.

Совсем не мой.

Все вокруг какое-то не мое.

Все эти люди, что сейчас кучкуются вокруг меня, совсем не похожи на расплодившихся у нас в последнее время реконструкторов-любителей. Тем более на толкинутых.

А железячников* я богато видел. Особенно на их попытках получить от меня халявную консультацию по доспехам и холодному оружию. И на фестивали свои они меня часто зазывали водочки попить. В жюри по аутентичности исторического костюма и оружия посидеть. Так вот, у каждого реконструктора с собой хоть что-то современного, да есть. Сигареты там, мобильник, флешка на шее, обувь, наконец. В лесу они современную обувь предпочитают исторической. Просто потому, что в ней удобнее.

От этих же мощно прет неподдельной аутентичностью. Особенно по запаху.

Запаху… Точнее уж – вонизму.

Вот от котлов на кострах тянет родным таким запашком каши с копченостями. А от людей – нет. Не по-нашему от них воняет. Нет даже следов употребления ими какого-либо парфюма. Так пахло, помню, от механизатора в колхозе, который в страду с поля полторы недели не выбирался. И то там солярный выхлоп все перебивал.

Запах варева заставил урчать живот. Так жрать в своей жизни я хотел только в армии. Точнее, в военно-морском флоте. Хотя какой там флот – ремзавод на Белом море в богом забытом городишке. Днища кораблей отчищали от всякой наросшей на них дряни – вот и вся служба. Страшная эта воинская часть была для срочника. Работа каторжная по десять часов, от которой гражданские даже за большие деньги отказывались. Выходной один – воскресенье. Праздник. Обязательно – спортивный. Уставщина пополам с дедовщиной, отполированные уркаганскими понятиями. Половина личного состава приходила служить прямо из колоний малолеток готовыми правильными пацанами. Но все же при маршале Брежневе нас и одевали тепло, и кормили хорошо, только давали мало. А до двойной порции я всего полтора сантиметра ростом не дотянул. Даже в этом я неудачник по жизни оказался.

А тут поди разбери вот так навскидку…

Кто меня везет?

Куда меня везут?

Откуда меня везут?

И главное – зачем?

Люди мельтешили в отдалении между костров, о чем-то радостно переговариваясь. Прикладывались к бурдюкам. Видно было, что они вполне довольны как собой, так и окружающей их обстановкой.

Мимо меня пробегал худощавый, но широкоплечий парнишка с охапкой хвороста в руках. Лет шестнадцати. Голубоглазый. Безбородый и безусый. Одет в длинную рубаху почти до колен и узкие штаны чуть ниже колена со шнуровкой по бокам. Бесформенные боты из кожи и обмотки до середины голени. На голове суконный бургундский колпак – шаперон, типа башлыка со свисающим на спину длинным концом, переходящим в оплечье примерно до середины груди, с завязками на шее. Красного цвета. Пояс широкий, толстой кожи. На поясе висит солидный такой тесак-свинокол сантиметров сорока в потертых ножнах. Рядом тощий кошелек-мошонка болтается на завязках. И какие-то крючки еще бронзовые на поясе.

– Стой, – сказал ему.

Вышло хрипло и тихо.

Однако парень тут же присел рядом на колени и, склонив голову, произнес:

– Слушаю, сир.

– Ты кто?

– Как кто? – удивился неподдельно, скосив белесые глаза к носу.

– Имя у тебя есть? – продолжил я допрос.

– Микал, – отозвался тот и пояснил: – Ваш раб, сир.

Раб?

Мой?

Офигеть; дайте два.

– Зеркало есть? – потребовал у парня.

Раз так охотно слушаются, то надо требовать, а не попрошайничать. Ибо нефиг.

– Нет, сир. Откуда у меня такая роскошь?

По его глазам видно, что было бы у него зеркало – точно бы отдал, но нет у него зеркала, вот обида-то.

Мысленно постучал себя кулаком по лбу. Откуда у раба зеркало? Но нужно оно мне срочно. Причем не просто срочно, а СРОЧНО!!! Любая стекляшка сойдет с отражающими свойствами, пока солнце совсем не зашло.

Приказал:

– Быстро нашел зеркало. Где хочешь.

И добавил тоном ротного старшины:

– Мухой метнулся.

Парень исчез, как будто его волшебной палочкой в темечко ткнули.

Вместо Микала торопливо пришел ко мне прежний одноглазый бандюган и еще двое крепких мужиков в беретках с перьями. У одного – павлиньими, три штуки целых. У другого пышное перо страуса, но одно.

Одноглазый держал факел. Судя по яркому пламени, это был заранее заготовленный предмет, а не импровизация из первой попавшейся под руку ветки.

Пернатые с двух сторон подхватили меня под руки и, не проронив ни слова, усадили с опорой лопатками на ствол дерева, под которым я лежал.

Тот, что страусячий поклонник, вынул из поясной сумки некий предмет и подал его мне в руки.

Действительно зеркало. Сантиметров двадцать в диаметре. Серебро полированное. Даже ногтем постучал по нему, проверяя. А рукоятка и оклад – из слоновой кости с богатой и тонкой резьбой. На глухой стороне вещицы целая миниатюра вырезана весьма искусно и с мелкими подробностями. Один всадник другого булавой охреначивает со всей дури. А по ободу и рукояти мирные виноградные лозы плетутся.

Музейная вещица. Спрятать ее в запасник и никому не показывать. Современный музей – это кладбище культуры. Экспонируются не более трех процентов от всего фонда хранения. Никто остальных вещей не видит, кроме музейных хранителей, а это значит, что их просто вывели из культурного оборота общества. Картины великих художников так просто рулонами на палку наматывают, как линолеум на строительном рынке. Вот так вот: эстетическую жизнь людей сделали бедной на девяносто семь процентов. А тут – гляди, просто так пользуются.

Одноглазый приблизил факел.

Жестом я показал ему, чтобы он держал его так, дабы осветить мне лицо.

Потом посмотрел в зеркало.

А из зеркала на себя я не посмотрел.

Не я это отразился в полированном серебре.

Совсем не я.

А кто я?

И что я хотел там увидеть?

Мать Терезу?

Брюса Виллиса?

Леньку ди Каприо?

Вообще-то в глубине души надеялся на отражение одного лысого старпера из музейного подвала со шкиперской бородкой без усов. Привык к нему я как-то за полвека.

А из зеркала на меня с неподдельным любопытством смотрел пацанчик лет пятнадцати с умными светло-карими глазами, овальным лицом с детской еще припухлостью щек и твердым волевым подбородком. Скулы высокие, но неявно выраженные. Нос прямой, некрупный и длины умеренной. И – с ума сдрызнуться – пухлыми, красиво очерченными чувственными губами. Обрамляла все это спутанная копна золотистых волос до плеч, сверху прихваченная окровавленной тряпкой.

М-дя…

Внешность у парня – девки млеют и сами в штабеля укладываются.

– Убедился, что все еще красавчик? – задорно засмеялся одноглазый.

Остальные его охотно поддержали.

Я тоже широко улыбнулся, но совсем по другому поводу. Как фонтаном в душе взыграло: бинго!!! Я наконец-то угадал, под каким наперстком шарик! Если и начинать новую жизнь черт-те где, то лучше всего – с бонусом молодости. Все равно в прошлой жизни обо мне плакать некому. И вообще… лучше быть молодым, здоровым и богатым, чем старым, бедным и больным. Это все на Руси знают.

Только вот кто я? Это вопрос. Новое тело, которым я управляю, об этом хранит упорное молчание. Никаких намеков даже.

Что такое «Феб»?

Имя?

Фамилия?

Титул?

Должность?

Разбойничья кличка?

Непонятно совсем, а спрашивать окружающих я пока опасался. Мало ли что тут крутится в «тайнах мадридского двора». Узнают эти морды разбойничьи, что ничего не помню, да и сунут стилет* под ребро. И скажут, что так и было. По голове мальчонке досталось, вот он на стилет сам и упал. И так семь раз. Жалко птичку. Но мы отомстим!

Или того хуже – примут за бесноватого и сожгут на костре. Кому докажешь, что в знакомого им парня вселился сосем другой человек, а вовсе не бес.

Молча отдал драгоценное зеркало этим жеребцам стоялым. Молодые они. Вся жизненная сила в ржач уходит за неимением других приложений.

А на пальце-то у меня хитрая такая печатка золотая с плоским красным камнем – как бы не рубин даже, на котором выгравирована печать. Для воска там или сургуча.

Ужинали по-походному жидким кулешом с дымком. Мне от общего костра отдельную пайку принесли в плоском медном котелке, снабдив куском серого хлеба и медной же ложкой. Поклонились, пожелав приятного аппетита, и ушли. Странные, не знакомые мне рожи, но ведут себя так, будто знают меня с рождения.

Естественно, никуда мы не поехали на ночь глядя, вопреки обещаниям одноглазого бандита. И это правильно – нечего глаза ветками колоть во тьме. По идее тело моего реципиента должно в седле сидеть хорошо (шпоры у меня на сапогах на что?), но не факт, что это умение осталось у него в связи с вселением в него моей души. А так – принимают меня тут за кого-то конкретного, а я и имени-то его не знаю, не говоря о большем. Так что поиграем еще некоторое время в больного на всю голову. Глядишь, сами проговорятся. Тем более что от резких движений голова кружится и после еды слегка подташнивает.

От были б мо́зги – было бы сотрясение.

Рядом поставили небольшой, но высокий шатер. Шелковый, тудыть его в кочерыжку. Персонально для меня, как сказали. Красиво жить не запретишь.

Остальные все укладываются спать прямо на землю. На попонах, седло под голову, прямо аки князь Святослав.

И никто не курит. Знать, Америку еще не открыли или религия не позволяет.

Около шатра на свежем воздухе устроили для меня опять же вполне приличное лежбище из козьих и бараньих шкур, на которое по мере его готовности меня же и перенесли, даже не спрашивая моего мнения. Но стало удобней и не так влажно, как от сырой земли, покрытой только тонкой шерстяной тканью.

«Ну что: осмотрелся, додик долбанутенький? Делай выводы», – приказал я себе.

Вывод первый по косвенным признакам можно уже делать. Судя по тому как со мной носятся, я тут не гроб повапленный, а вовсе даже писаная торба. А хорошо это или плохо, я даже не подозреваю. По крайней мере, стало ясно, что вреда мне причинять эти разбойники не хотят и вроде даже собираются при опасности меня от нее защищать.

Вывод второй: по одежде, оружию и аксессуарам на дворе стоит голимое Средневековье. Это я как музейщик авторитетно заявляю. Век пятнадцатый от рождества Христова плюс-минус лапоть. На пороге Ренессанса.

Вывод третий: обращение «сир»* ко мне от окружающих говорит о том, что среди них я лицо владетельное – «государь». Как минимум баннерет*, потому как золотые шпоры бакалавров* в моем нынешнем окружении встречаются. И на мне самом короткие золотые шпоры без колесика, красуются на длинных замшевых ботфортах, мешая принять удобную позу без потери ее красивости.

Махнул рукой проходившему мимо воину с мечом на поясе.

Тут же подошел, ни секунды не помедлил, но на колени не встал. Только голову склонил.

Ага… И на этом золотые шпоры. Рыцарь, значит. На колени ему невместно. Как тут обращаются к рыцарю-то… вспоминай, труп хладный, отягощенный моей душонкой.

– Кабальеро*, позови ко мне Микала, раба. – А голос-то у меня еще хриплый.

– Сей час, сир, – ответил рыцарь с новым поклоном и пошел к кострам.

Быстро я, однако, вживаюсь в «государя». Целого рыцаря построил и погнал на посылку. И что самое удивительное – он пошел. Сам пошел, а не поймал кого-то, чтобы команду передать с ускорением.

Да кто же я такой, в самом деле?

Прибежал Микал. Встал рядом с моей лежанкой на колени:

– Слушаю, сир.

– Где мое оружие? – Вот не желаю я безоружным оставаться среди таких бандитских рож.

– У вашего эскудеро*, сир.

Эскудеро? Эскудо – это щит; и еще, помню, монета такая была. Эскудеро, скорее всего, то же самое, что в Англии эсквайр*, только на Пиренеях. Щитоносец, значит. Или как нам привычнее – оруженосец*. Хотя это не совсем адекватно. Щитоносец – это не тот, кто за рыцарем таскает щит, а тот, который имеет право на щите носить свой дворянский герб, а до рыцаря не дорос.

– Как зовут эскудеро?

– Филипп, сир. Дамуазо* Филипп де Фларамбель. Он гаск* из кондадо* Фезансак. Приуготовляется к принятию сана кабальеро.

– Зови его. Вместе с моим оружием.

Убежал пацанчик куда-то влево от костров, смешно подбрасывая голени.

Тем временем совсем стемнело. Луна еще не взошла. Только костры ярко выделялись на поляне. И на их фоне люди казались плоскими, как бы вырезанными из фотобумаги черными фигурами. Но ходили они мало. В основном сидели вокруг костров и занимались каким-то рукоделием. Мне отсюда подробно не видно. Предусмотрительно положили меня в сторонку, чтобы никому не мешал. Усмехнулся: выражение «подальше от начальства – поближе к кухне» не в наш век родилось. А я вроде как за начальство здесь, несмотря на возраст этого тела.

Не прошло и пяти минут, как Микал привел с собой другого юношу одного с ним роста, но более узкого по фигуре. Брюнета. Кареглазого. Без растительности на лице. С волосами до плеч. В традиционном берете. Для разнообразия – без перьев.

Микал встал на колени. А вот его спутник рядом опустился только на одно колено. Но оба одинаково склонили головы. Надо отметить, что выдрессировали их неплохо тут.

– Филипп, – спросил я, – ты принес мое оружие?

– Да, сир. – Голос звонкий, прямо хоть сейчас в ансамбль Локтева забирай солистом.

Он положил рядом со мной меч и кинжал.

– Микал.

– Слушаю, сир, – откликнулся раб.

– Стало темно. Принеси факел.

– Сию минуту, сир.

Пока Микал бегал за источником света я, не вынимая из ножен, ощупал кинжал.

Через мои руки музейщика за долгие годы прошло много всяких пырятельных железок самых разных стран и народов. Не надо кивать на то, что в губернских городах все музеи, считай, краеведческие. Это вы по экспозиции судите. Напомнить вам, что в экспозиции всего три процента экспонатов? И часто не самые интересные. А я и в питерском Эрмитаже стажировался три раза именно по военным железкам. И в Музее народов Востока в Москве. А уж в фондах Исторического, что в столице на Красной площади, такое было раздолье, когда его экспозиция была полностью на несколько лет закрыта в Перестройку, какого больше, наверное, никогда не будет. И на угаре интереса Запада к Горби обломился мне по случаю целый месяц в фондах музея Клюни покопаться за счет принимающей стороны. А уж там экспозиция… Целый за́мок, и все по французскому Средневековью.

Жена потом несколько лет пилила меня циркуляркой, что не смог я там зацепиться. И что даже в Париже по магазинам не ходил как положено порядочному мужу и нормальному советскому человеку. А мне интересней было в подвалах старинного замка перебирать руками штабеля мечей, шпаг, даг* и кинжалов. Сравнивать их, слушая пояснения старого музейного волка, который в этих подвалах сорок лет прожил и наконец-то дорвался до ушей такого же маньяка, как он сам.

Так вот, на ощупь у меня в руках было не орудие убийства, а парадная поделка – пыль в глаза пускать. Пусть даже имеющая художественную ценность, на которую не пожалели драгоценного металла. Понторезная штучка. С гладкими скользкими щечками рукояти и вычурной гардой. Сказать, что я огорчился, это ничего не сказать.

Пришел Микал с факелом, и мне стало хорошо видно то, что я держал в руках. Плохие ощущения только усилились. Хорошо кованого, литого и резаного золота было больше, чем того требовалось для хорошего оружия. Щечки рукояти были из полированной слоновой кости. Скользкой по определению. А уж количество плохо ошлифованных кабошонов* из драгоценных камней просто зашкаливало за здравый смысл. Больше всего было гранатов: они просто россыпями окружали крупные рубины.

Но все изменилось, стоило мне обнажить клинок. Гладкое, зеркально отполированное светлое лезвие. Больше всего это походило на изделия златоустовских мастеров девятнадцатого века. Но такого просто не могло быть, судя по антуражу моего окружения. Очень острое. Формой напоминает офицерский кортик советских времен, но шире и длиннее. Мастера, мать их ити; руки вырвать мало. Испортили такой прекрасный рабочий клинок в угоду показной роскоши.

– Толедо*? Золинген*? – отрывисто спросил я Филиппа, постукивая пальцем по лезвию, на котором не увидел никаких клейм.

– Нет, сир, – ответил вроде как мой оруженосец, – клинок ковали в горах басков, в Алаве*, а вот рукоять и ножны сработали уже в цеху златокузнецов города Тура, пока вы там гостили у вашего дяди. Ювелиры там – близ резиденции владетеля франков, искусней, чем наши.

Вот и все, что можно сказать о кинжале.

А вот осмотр шпаги меня порадовал. Точнее, не шпаги еще, а узкого меча ромбического сечения, предназначенного с силой втыкать его в сочленения сплошных рыцарских доспехов. Но и фехтовать таким клинком уже возможно, а не только рубить и пырять. А это значит, что фехтовальные школы – итальянская ли, или испанская, или какие вообще тут будут – уже на подходе. В исторических рамках, конечно. Гарда была уже классически шпажная с чашкой на крестовине и защитными дугами для кисти – мечта д’Артаньяна с Портосом. Прекрасный «меч для камзола».

Украшение эфеса меня отдельно порадовало. Я подобное видел в Московском историческом музее. Техника «стальных бриллиантов» называется. Как раз в одно из моих посещений столицы реставратор Евгений Буратов восстанавливал похожее изделие тульских мастеров времен царя Федора Третьего, старшего сводного брата Петра Великого. И красиво до чертиков – вон как играют грани в мечущемся свете факела, – и боевому применению не мешает.

– Молодец, Филипп, – похвалил я паренька. – Оружие хорошо тобой ухожено. Оставь мне кинжал, а шпагу пока прибери.

– Это эспада*, сир, – поправил меня паренек.

– Иди, отдыхай. – Я отдал ему шпагу.

Польщенный парень, поклонившись мне со шпагой в обеих руках, развернулся и шустро побежал к кострам. С охотой так побежал. Радуется, стервец, что не припахали внеурочно.

Микал все это время так и стоял рядом на коленях.

– У тебя есть неотложные дела? – спросил я его с намерением отпустить.

Парень с готовностью ответил:

– Сир, единственное мое неотложное дело – это служить вам. Все остальное может подождать. – И смотрит преданно прямо в глаза.

Умный мальчик. Далеко пойдет, если милиция не остановит. Хорошо это или плохо для моих целей, что парень такой сообразительный? А вот не угадать. Иной раз дурака проще втемную использовать.

Но все равно делать что-то надо. Время-то неотвратимо тикает. На косвенных признаках я ситуацию уже исследовал и выжал досуха, но все равно информации для принятия каких-либо решений мне жутко не хватает. А ваньку валять долго я не продержусь. Буду дурковать, как Доцент из кинофильма: «…тут помню, а тут не помню», – пока не спалюсь по-крупному. Вот тогда не факт, что смерть под взорвавшимся бензовозом будет для меня тяжелей. А умирать не хочется ни разу. Тем более что один раз я уже умер. Остается только одно – вживаться в этот мир, каким бы он ни был. И стать тем, у кого я отнял это прекрасное юное тело.

Признаваться, что «государь» ни черта не помнит, кому-то из местной золотошпорной знати чревато по определению – те ребята хваткие, сразу в свои интриги такое знание вплетут, не побрезгуют. Да еще дезы мне самому подкинут сто пудов в своих побуждениях, и ладно бы только в корыстных. Деньги потерять в этом разрезе – не самое страшное.

– Читать, писать умеешь? – продолжил я расспрос парня.

Так, навскидку спросил, для проформы, хотя положительного ответа от него совсем не ожидал. Не те времена.

– Умею, сир, – неожиданно заявил парень. – Меня замковый капеллан* научил, когда я мальчишкой при капелле* состоял.

– Мальчишкой – это сколько?

– Пять лет уже как. Даже больше.

– А сколько тебе сейчас?

– Почти семнадцать лет, сир.

– Взрослый уже, – констатировал я этот факт, чтобы хоть что-то сказать, не молчать истуканом.

Парень кивнул, соглашаясь со мной. Действительно взрослый. В эти века в четырнадцать лет уже воевать ходят. И никто в рукопашной на поле боя скидок на возраст не дает.

– Язык какой знаешь письменно или только латынь?

– Не только латынь, сир. Еще васконский.

Это что еще за диво – васконский язык? Васконский язык бывает, по логике, у народа васконов. Или васков. Los vascos. Это может даже – басков? Но это как раз легко узнается далее по косвенным признакам. Не горит особо. Есть более насущные задачи, которые решать надо здесь и теперь. Незамедлительно. Я и так целый день тут дурака валяю, когда на самом деле по лезвию бритвы хожу. Такая вот практика теории относительности.

Интересно, а на каком языке мы сейчас с ним тут трындим? У меня полное ощущение закадрового перевода, когда голос актера и голос диктора сливаются и кажется, что по-русски говорит с экрана голос иностранного актера. Такие вот выверты сознания.

А парень тем временем, продолжая «дозволенные речи», вываливал на меня свое резюме.

– А говорю я на франсийском*, окситанском*, кастильском* и варяжском* языках. Еще на языке дойчей* и мурманов* могу объясниться. Меня покойный капеллан хотел по духовной части определить, но майордом* запретил. Добрым был ко мне покойный падре*.

Ага, васконский язык не назвал: знать, именно на нем сейчас и треплемся. И получается у меня это естественно, как дышать. Чудеса в решете. «Доктор, а я после вашего лечения смогу играть на скрипке? – Сможете. – Вот здорово, а раньше не мог».

– Принеси-ка подогретого вина. А то так голос ссадим, не заметим, – подмигнул я ему.

Парень моментом подорвался и убежал к кострам.

А я не на шутку заскрипел извилинами. Воспитанник падре, однако. Вот только невинной жертвы священника-педофила мне и не хватает до полного счастья в ближнем окружении. Потому и отослал парня, что такую информацию мне срочно надо переварить наедине. В моем времени педофильские скандалы с католическими пасторами возникали с периодичностью почтового поезда. И очень смачно обсасывались всеми средствами массовой информации. Вплоть до того, что самого папу римского каяться заставляли. Зачем – понятно. При легализации гомосексуализма и полной толерастии во всем остальном, кроме педофилов, у демократов совсем не осталось «врагов народа».

Известный всем педик в традиционном христианском обществе – содомит и изгой, а тайный – вкусный объект для шантажа. К примеру, в Англии, шантажируя оглаской, наша разведка заставила работать на СССР аристократическую «кембриджскую пятерку». Это в середине двадцатого века. А вот в начале третьего тысячелетия такое уже по определению невозможно – в Англии содомией публично гордятся.

А вот как ТУТ к содомитам относятся, я пока не знаю. Может быть, и толерастно до радужности. До гей-парадов на Масленичный карнавал.

Представил себе лав-парад геев-флягелянтов* и усмехнулся такой картинке.

А с другой стороны, резон еще в том, что других подходящих кандидатур вокруг что-то не наблюдается. К тому же грамотных. Не те века. Не помню, чтобы их было много, помимо жеребячьего сословия*.

Все же как это трудно решиться кому-то довериться, тем более в незнакомой обстановке. Да что там незнакомой – фантастической! К тому же, один раз уже погибнув, очень не хочется повтора. И надо честно признаться себе в том, что «Штирлиц как никогда был близок к провалу». Дальше вопросы у меня пойдут такие, что у парня, кроме недоумения, ничего вызвать не смогут. А это опасно тем, что…

Повторяться не хочу – смотри выше.

К тому же, как ни крути, а кроме этого парня, у меня в обозримом пространстве другой подходящей кандидатуры нет. Что может быть лучше кандидатуры раба в таком случае? Кто был ничем – тот станет всем.

Одноглазый, который почему-то слишком фамильярен с «государем», отпадает сразу. Да и не нравится мне его бандитская рожа. Рыцари тоже отпадают по определению. В вопросах чести у них в заду вода не держится. И как они воспримут мои предложения? Вот хрен мне угадать навскидку местный этос*.

А остальные кто тут?

Чьи это люди?

Мои, как «государя»? Или из рыцарских копий* пахолики*? Тогда вассалы* моих вассалов – ни разу не мои вассалы.

Микал примчался обратно не один, а с двумя такими же парнями в неброской одежде. Головных уборов на них не было, и мне стало видно в неровном свете факела, что эти молодые люди, в отличие от рыцарей и пажей, очень коротко стрижены.

В руках всех троих была поклажа.

Рядом с моим лежбищем они споро расстелили холщовую скатерть, поставили на нее несколько оловянных тарелок с нарезкой из мяса, хлеба и сыра. Серебряную солонку с откидной крышкой и пучок перьев зеленого лука. Микал в руках держал исходящий паром котелок и пару небольших оловянных кубков на низких ножках.

Закончив сервировку, они все встали на колени, склонив головы. Тут я заметил на шеях этих парней ошейники, но не как собачьи, а из тонкой замши. Не натирающие кожу. «Да они же рабы», – смекнул престарелый кандидат исторических наук в теле молодого феодала.

А вот Микал носит свой башлык завязанным, и шеи его не видать. Не хочет, наверное, чтобы сторонние видели его рабский ошейник? Стесняется? К тому же у этих парней нет никакого оружия, а у Микала вон какой здоровый тесак на поясе. А ведь он тоже раб. Сам в этом сознался. Без пол-литры и не разобраться мне в местных общественных связях. А надо.

Я разрешающе махнул рукой. Нет, не так; совсем не так – я милостиво помавал дланью, и парни убежали. А Микал остался, все так же стоя на коленях.

– Ну что tormozisch? Наливай, – приказал я ему и понял, что слово «тормозишь» произнес по-русски.

Вот так и палятся шпионы и попаданцы.

Однако Микал не стал переспрашивать и разлил горячее вино по кубкам.

Вино было так себе, как из сетевого супермаркета. А для нормального глинтвейна в нем остро не хватало специй и сахара. Однако что-то типа меда во вкусе ощущалось. По крайней мере, винную кислинку перебивало, но не более. Что уж теперь привередничать – горячее сырым не бывает.

Мясо оказалось классическим хамоном каменной твердости. Козий сыр – наоборот, мягким, типа бри. А хлеб – пресный лаваш, уже успевший слегка подсохнуть. Так что и лучок с сольцой пошел в кассу. Похрустеть.

Особо порадовался я за себя, ощутив во рту вместо привычного пластмассового «социального» протеза здоровые молодые зубы, способные гвоздь перекусить. Как оно, оказывается, насладительно по ощущениям – рвать зубами твердое мясо, а не рассасывать его.

О! Да мне же теперь и «виагра» не нужна! Это гут. Это мы завсегда, хоть компьютер с порнушкой остался в далеком прошлом-будущем. Но надеюсь, этому телу, для того чтобы возбудиться, порнуха без надобности вовсе. Потом проверим. Все проверим. Главное – выжить.

Пока я насыщался, Микал пил маленькими глотками вино, не притрагиваясь к еде. Возьмем на заметку такое его поведение: делает только то, что заранее разрешено: сказал я обоим промочить горло – и он пьет. А вот насчет закуски он распорядился самостоятельно: наверное, хочет парень кушать и надеется на господские остатки. Что ж, все съедать не буду. Не расстраивать же потенциального союзника.

– Остальное можешь съесть, если хочешь. – Я снова неопределенно помавал дланью над «дастарханом».

– Благодарю, сир, – торопливо пролепетал Микал и так же торопливо принялся за еду, не забывая искоса оглядываться на костры, словно кто-то мог оттуда прийти и отнять у него эти деликатесы.

Впрочем, это они в двадцать первом веке – дорогие деликатесы, а сейчас вроде как самая обыкновенная еда для долгой дороги.

Когда юноша насытился, я попросил:

– Расскажи о себе.

Удивился пацанчик, очень удивился. Это у него на рожице было написано несмываемыми письменами охреневшей мимики.

– Что вы хотите услышать, сир?

От ешкин кот; он мною еще манипулировать пытается. Или все проще – боится чего-то?

– С самого начала и расскажи. Ты же не васкон? Так откуда ты?

– Варяг я, сир. С южного берега Варяжского моря*.

У-у-у… Как тут все запущено. Какие-такие, йок макарек, в пятнадцатом веке варяги? Или мне пора снести в сортир свой кандидатский диплом по истории, или тут сама история совсем иная, чем у нас была. А это уже хуже. Много хуже. Никакого послезнания в качестве вундервафли у меня в таком разрезе нет. И не будет. От черт, придется жить простым феодальным бытом, не зная будущего. Как все люди. Никаких преимуществ. Одни минусы. Хотя минус на минус дает плюс.

Первый минус – это полное отсутствие памяти носителя моего тела до моего вселения в него. Полтора десятилетия так навскидку. А второй минус придется еще поискать. Вот так и крутил я эту мыслю, слушая парня вполуха.

– С какого конкретно ты места?

– С южной Ютландии, сир.

– Разве там не дойчи живут?

– Нет, сир, дойчи гораздо южнее находятся. Севернее нас даны*, а мы – варяги, нас еще ютами* дразнят. На запад остатки англян, что на остров не перебрались. На восток – шверинцы. На юг – алеманы*. А вот за ними – дойчи.

– Ofiget; dajte dva, – вырвалось у меня по-русски.

– Schto dva? – переспросил меня парень на том же языке. – Schto vam podat?

– Ты и русский язык знаешь? – вопрошаю из осторожности по-васконски.

– Русы когда-то были частью ютов, но давным-давно ушли на восток. Лет с пятьсот так, точнее я не помню, – и добавил: – Stariky bajaly, chto uvel ich konung morja Rurick v tzarstvo testia svoego.

Рано еще мне так раскрываться. Рано. А мальчишке за зондаж – пять с плюсом. И я перевел беседу снова на васконский язык:

– А в рабство как попал? Я понял так, что родился ты свободным.

– Да ваши вассальные мурманы* из Биаррица, сир, и напали. Кого побили, кого похватали. Так я на их ladie и оказался. – Слово «ладья» он опять сказал по-русски. – Это был их последний поход за женщинами.

– За женщинами?

– Да, сир, им же запрещено жениться на местных…

Вот стервец. Пороть мало. Но чувствуется школа. Ох непрост был капеллан в моем замке, ох непрост.

– А потом – в Биаррице – они меня определили в монаршую квинту* – долю в добыче. Отвезли в замок, там постригли и приставили в капелле прислугой за все. Крестили по-местному. А как вырос, майордом определил кнехтом* в конные арбалетчики, хотя капеллан очень уговаривал принять сан.

– Почему не принял? Быть идиотом* тебе не грозило…

– Даже если перестать брить тонзуру*, сир, то веревочный пояс затягивает чресла на всю жизнь, – ответил парень довольно жестко, но в пределах вежливости.

Философ, однако; в такие-то годы.

– Баб любишь больше вина? – спросил в лоб.

– И это тоже, сир, – не стал он запираться.

Вот так вот. Если приближать такого, то постоянно придется тюкать по темечку – предупреждая об опасности «медовой ловушки». Но в это время до такого могли и не додуматься. Хотя уже в Библии такое руководство есть. Глава про Эсфирь, которую руководители еврейской общины подложили под персидского царя с целью свалить первого министра… Но этот, слава богу, бабник, не жертва священника-педофила.

– А здесь ты кто?

– Как кто? Ваша охрана. Вы же сами распорядились оставить кнехтов в лесу западнее Плесси-ле-Тура на всякий крайний случай с запасными лошадьми. Вот мы и пригодились.

Теперь лови, парень, разрыв шаблона.

– Хочешь быть свободным?

И вот тут уже он меня удивил, порвав все мои шаблоны.

– Нет, сир. На свободе я умру от голода. Или подамся в разбойники, и меня повесят. Лучше буду у вас в кнехтах. По сравнению со свободными простецами кнехт в войске конде* – большой господин. Хоть и раб.

И тут я решился. Была не была. Все одно пора действовать. Завтра уже может быть поздно.

– Ты тайны хранить умеешь?

Паренек спокойно и с достоинством ответил:

– Да, сир.

– И какие тайны ты хранишь?

– Если я вам о них сейчас поведаю, сир, то они перестанут быть тайнами, и окажется, что я их не умею хранить.

Вот так вот. Браво! Раб! В лицо «государю»! Ой, мама, роди меня обратно. Куда я попал?

– Хорошо. Тогда скажи: стоит ли мне доверить тебе свою тайну? Страшную тайну, которая тебя может как возвысить, так и погубить.

Микал промолчал. А я его в этом еще и простимулировал.

– Не торопись отвечать. Все взвесь сначала. Ты же умный мальчик. Могу гарантировать только одно: если решишь все оставить как есть, то для тебя все и останется, как и было. В противном же случае в твоей судьбе произойдут большие перемены. Замени факел, за это время все и обдумаешь.

Микал ушел, и я снова остался в одиночестве. Черт возьми, это – попадалово. Читал книжки про такое, примерял на себя, естественно, но в моих думках все проходило в той истории, которую я хорошо знал. А вот теперь как выгребать? «Ничто не выдавало в Штирлице русского разведчика, кроме буденовки и волочащегося за ним парашюта».

Вернулся Микал. Один. Принес с собой три готовых к запалке факела.

Заменил прогоревший факел на новый. Его лицо при этом хорошо осветилось. Это гут.

Потом он встал на колени и сказал, глядя мне прямо в глаза:

– Располагайте мной, сир, так, как посчитаете нужным. Я готов принять вашу тайну и хранить ее ото всех. Не выдать ее даже под пытками.

Глаз не отводит. Это хороший признак.

– Под пытками, говоришь? – усомнился я. – Пытки тоже разные бывают. Видел я людей, которых не сломила невыносимая боль, но ломала угроза потери бессмертной души.

Боже, что за хрень я несу…

– Я ваш, сир, душой и телом. Иисус Христос тому порукой и Отец Дружин*.

Он торопливо перекрестился.

– Мало, – сказал я. – Волосом* поклянись, что он лишит тебя мужской силы в случае твоего предательства.

В глазах мальчишки мелькнул даже не страх, а ужас.

– Откуда вам такое известно, сир? – даже не сказал, а торопливо выдохнул он.

– Для начала условимся, что вопросы здесь задаю я. Ну так как?

– И Волосом клянусь я, что буду верен вам и телом и душой, что жизнь моя и смерть моя принадлежат вам, сир.

– Теперь верю, – констатировал я ситуацию. – Посоветуй, кем тебя назначить, чтобы ты всегда был при моей персоне, а не в чьем-то копье. И главное, чтобы это назначение не вызвало ничьей зависти.

– Вашей ступенькой, сир.

– Кем?

– Ступенькой, на которую вы будете опирать ногу, когда будете садиться в седло. Неужели вы такого не помните?

– В том-то и состоит моя тайна, что я ничего не помню до сегодняшнего дня. Совсем ничего. Даже того, кто я. Теперь тебе понятно, какой страшной силой обладает эта тайна?

– Да, сир. – Шок у парня; правда, легкий.

– Вот и ответь мне: кто я?

– Вы, сир, дон Франциск де Фуа по прозванию Фебус, суверенный принц-виконт Беарна, принципе* Вианы и Андорры, инфант* короны Наварры, пэр* и племянник руа* франков.

– Vot blin, nachalos v kolchoze utro, – вырвалось у меня на языке родных осин. – А кто таков тот одноглазый нахал?

Микал тут же ответил, как заправский номенклатор:

– Ваш лучший друг – дон Саншо Лоссо де ла Вега. Инфант дукадо* Кантабрии, – и стал перечислять остальных уже без приказа: – С ним копье его кабальеро сьера* Вото – пять человек при семи конях. Одно рыцарское копье из Фуа шевалье* Анри д’Айю – семь человек при девяти конях. И отряд ваших конных арбалетчиков из Беарна – семь человек при десяти конях под командой сержанта* Эрасуна, васкона. Всего, считая с вами, сейчас двадцать три человека при тридцати конях. Еще ваш паж и ваш эскудеро.

– А что случилось со мной вчера?

– Я не знаю причин, так как ожидал вас в лесу, но думаю, что их знает инфант Кантабрийский. У костров говорили: вы бежали из Плесси-ле-Тура – летнего шато* руа франков Луи Паука, вашего дяди. При этом кто-то вдогонку кинул в вас свинцовым шаром и попал по затылку. Вы потеряли сознание, и вас вынес на своем коне инфант. А вашего коня и оружие спасли ваш паж* Иниго де Лопес из Лойолы и дамуазо Филипп де Фларамбель. Последний успел захватить с земли тот шар, которым в вас кинули. Остальная ваша свита осталась прикрывать ваше бегство в воротах замка. О ее судьбе нам ничего пока не известно.

– Где мы сейчас находимся?

– Примерно в десяти лигах от Тура. На запад или северо-запад.

– Ага… – попытался я припомнить, где во Франции находится город Тур и этот замок Плесси-ле-Тур.

И ничего на ум не приходило, кроме маркиза дю Плесси – любовника Анжелики – графини Тулуз де Пейрак из романа супругов Голон.

Кстати, мало кто знает, что Серж Голон – это русский эмигрант из Бухары по имени Всеволод Голубинов. Еще первой волны…

Потом все мое воображение застило роскошное тело актрисы Мишель Мерсье, которая играла эту Анжелику во всех фильмах; как она голенькая вертится на шелковых простынях, читая вслух памфлет на этого самого Плесси. И мой юный организм охотно откликнулся на эти эротические картинки в воображении старика.

М-дя…

Плюнул на эти умствования и спросил другое, куда более важное:

– Который теперь год?

– Одна тысяча четыреста восемьдесят первый по Рождеству Христову, сир.

– Кто правит в Наварре?

– Должна ваша матушка регина* Мадлен де Франс. Дочь руа франков Шарля Седьмого, родная сестра Луи Паука. До вашего совершеннолетия, согласно завещанию Элеоноры Арагонской, вашей бабушки.

– Когда будет мое официальное совершеннолетие?

– В шестнадцать лет.

– А сколько мне сейчас?

– Скоро будет пятнадцать, сир.

– Меня уже короновали?

– Нет еще.

– Хорошо, – сказал я, хотя ничего хорошего пока не видел.

Мне бы сейчас за печку забиться и со сверчками песенки попеть, а не кидаться в круговорот дворцовых интриг, в которых, как я припомнил, меня – да-да, теперь уже меня – должны тут отравить через пару лет. Вчера, как оказалось, не добили. В гостях у родного коронованного дядюшки Луи номер одиннадцать по прозвищу Мировой Паук. Да с такими родственниками никаких врагов не надо!

– Сними с меня сапоги, Микал, и охраняй мой сон.

– Вас перенести в шатер?

– Не нужно, хочу побыть на свежем воздухе.

И моментально вырубился, как только освободился от обуви. Все же слишком сильным было умственное напряжение для такого неокрепшего организма, которому шандарахнули по черепу свинцовым шаром. Силен парнишка мне достался. Хотя чему удивляться: ни химии тебе тут во всем подряд, ни загазованности; чистая вода, чистый воздух и экологически чистые продукты… Если в младенчестве не помер – вырастешь здоровым. Естественный отбор.

## Глава 2. Где я?

Проснулся я уже светлым утром. Почти днем. Но было еще прохладно, и на траве вокруг, и на моей накидке лежала обильная роса.

Громко щебетали птицы. Целый гомон радостного ощущения бытия.

От костров тянуло старой гарью и новым дымом.

– Ну вот и славно, – склонилась надо мной одноглазая рожа. – Сейчас лекаря привезут и поменяют тебе повязки. Я вчера подумал, что лучше сюда лекаря притащить, чем тебя – такого вот, к нему волохать. Прибежит лекарь; не та птица, чтобы перед нами кочевряжиться.

И широко улыбается крепкими белыми зубами. Приглядевшись, я вдруг осознал, что наследнику герцога Кантабрийского вряд ли больше двадцати лет. Просто его так старит борода и особенно повязка на глазу. А сейчас, когда на его голове нет берета, прекрасно видно, что на лбу у него нет даже намека на морщины.

И, кажется, он искренне рад тому, что я живой.

– Саншо, – прохрипел я сухим горлом.

– О! – воскликнул инфант радостно. – Узнал! Узнал! А я вчера испугался, что ты совсем память потерял после такого подлого удара по голове. Ты смотрел на всех просто рыбьими глазами.

Подскочили мой паж и мой оруженосец и, приподняв, прислонили меня к дереву. Потом обратились к инфанту:

– Вы позволите, ваша светлость*?

– Валяйте, – ответил дон Саншо и махнул рукой. – Мы потом с Фебом обо всем поговорим. Торопиться уже некуда.

Дон похлопал меня по плечу.

– Выздоравливай, брат. Надеюсь, мы с тобой скоро по непотребным девкам франков пройдемся ураганом. Что там у нас поближе? Анжу? Блуа?

Поднялся на ноги и отошел к кострам.

Место сына герцога занял раб Микал. Втроем они меня сначала обули в сапоги, потом поставили на ноги и, аккуратно придерживая, унесли в кусты. В прямом смысле унесли, держа меня вертикально за локти. Сильны мальчишки.

За кустами лещины они поставили меня на землю.

Лопес развязал мне гульфик в пуфах. Сделал приглашающий жест рукой и сказал двусмысленность:

– Выразите, сир, свое презрение франкам, окропив мочой их землю, а мы вас поддержим в этом начинании.

И хихикают. Пацанва.

Я и сам улыбаюсь, припомнив школьную частушку. Древнюю, как само школьное образование в России:

Какой-то маленький вассал
Все стены в замке… обошел.
И на стене он написал,
Что туалета не нашел.

Правда, вслух переводить на васконский язык не стал. Ну ее… Потом как-нибудь, при случае подходящем наведу им арт нуво на местную куртуазию.

Выражаю я свое презрение франкам тугой длинной струей со всей мощи юного организма и размышляю о том, что я-то сам тоже ведь теперь франк. По крайней мере, доставшаяся мне тушка по матери – Валуа. Не хухры-мухры в этом мире. Узнать бы еще, кто биологический отец… В это время и в этих местах это очень важная информация. Происхождение в это время многим заранее ставит жесткий потолок в уровне притязаний. Мало мочь, надо еще право иметь. Согласно происхождению по крови. Вон герцоги* Бургундские, на что сильнее были французского короля, а ведь в итоге склонилась сила перед правом. Вроде как бы не прямо сейчас…

Ну почему я больше немцами занимался, нежели испанцами с французами? Сейчас бы знал все про них подробно, как знаю про Священную Римскую империю германской нации, и не блукал бы как в тумане. Почему-почему… Потому что перпендикуляр. В хранилище моего музея основная коллекция холодного оружия сделана в разных там германиях. Вот я про это и статейки писал в журналы. Не только научные, обязательные для годового отчета, но и всякую популярщину для плебса про «пламенеющие клинки» и про то, почему в шлемах-ведрах рыцари не воевали, и прочее, прочее, прочее. И читателю развлечение, и мне копейка не лишняя.

– Сир, вас поддержать, чтобы вы справились с большим делом? – подкалывает меня паж Лопес.

– Будет нужно – прикажу, – отвечаю ухмыляясь. – Но пока мое высочество не испытывает в этом большой нужды.

Смеются. Оценили шутку. Симпатичные пацанчики. Дети еще совсем.

Мне снова заботливо завязали гульфик и, подняв за локти, понесли обратно на лужайку. Мягко несут, надо отметить, без тряски.

Принесли, уложили на место, прислонив спиной к дереву. Тут мне и кашка поспела. Что-то вроде пшенки на воде, но с коровьим маслом типа топленого. И какой-то травяной сбор с медом вместо привычного чая. М-дя, с чаем напряженка будет еще лет сто как минимум. А то и двести. В эти земли, наверное, еще и кофе не просочилось. А если и есть, то проходит под грифом «сарацинская зараза». И так будет долго еще, пока в Вене в середине шестнадцатого века запорожский казак, которому в дуване турецких трофеев достался только один воз с мешками кофейных зерен, не откроет первую в Европе кофейню.

Отвыкать надо от дурных привычек.

Нет еще у местного населения широты кругозора, в том числе и кулинарного. Не было пока великих географических открытий, которые совершат переворот в европейском менталитете, отделяя Средневековье от Нового времени. Тут Маркс со своей теорией в пролете.

Кстати, о дурных привычках: после завтрака сильно захотелось закурить, аж реально почувствовал, как уши пухнут. Но я прекрасно понимал, что это желание чисто психологическое, так как мое новое тело совсем не знало, что такое никотин, и хотеть курить не могло по определению. А вот сознание старика, который курил как паровоз тридцать восемь лет – да, соскучилось по соске. Но эту ломку мы переживем. Организм у меня теперь молодой, чистый – справлюсь.

Тут я вспомнил, что вчера раздал обязательства, которые надо бы выполнить. Известно, что точность – вежливость королей, а вот обязательность сюда тоже входит? Или как?

– Филипп.

– Слушаю, сир, – повернулся ко мне юный дамуазо с готовностью выполнить любой приказ, что так и читалось на его лице.

– Раба Микала надо перевести из конных стрелков на должность моей ступеньки. А то у меня свита чересчур уменьшилась. Распорядись там от моего имени кому следует. Прямо сейчас.

Оруженосец убежал к кострам, оставив меня на попечение пажа.

Микал благоразумно скрылся с глаз. Совсем незаметно. Умный мальчик. Не ошибся я в нем. У него одинаково хорошо работают как теменные, так и префронтальные зоны мозга.

Вернулся Филипп вместе с невысоким кряжистым лет сорока мужиком, одетым в желтую котту* с вышитыми на груди красными быками Беарна. Направленные влево, идущие, оглядывающиеся, один над другим. Котту перехватывал широкий пояс толстой кожи с медными бляхами, на котором висел такой же страхолюдный тесак, как и у Микала. Голова и плечи воина были прикрыты хаубергом*, из которого виднелось только загорелое лицо с пышными черными усами а-ля Никита Михалков. Выдающийся нос с высокой горбинкой и жгучие черные глаза неумолимого убийцы. В профиль он был похож на старого лысого попугая. Руки и ноги в кольчуге – полный хауберг, как у рыцарей первого Крестового похода.

Филипп тактично отошел к шатру, а этот полутораметровый терминатор, встав на одно колено, ударил себя правым кулаком в область сердца и хрипло произнес:

– Сир, дозволено ли будет говорить недостойному слуге вашему?

И глядит на меня как на несмышленыша какого. Ну да, ему же сорок, мне – пятнадцать… будет. Как еще на меня смотреть опытному сержанту, давно привыкшему командовать людьми. К тому же, случись что со мной, венценосная маменька не рыцарям, а ему голову открутит. Остальным в назидание. Рыцари разве что опалой отделаются.

Я разрешил:

– Говори.

– На все воля ваша, сир, но стоит ли забирать из отряда лучшего стрелка, когда обязанности ступеньки может исполнять любой остолоп, был бы он только силен и крепок?

Хотел я ему сказать важно так, по-королевски, что Микал в первую очередь будет первым рубежом моей защиты, и не столько ступенькой, сколько бодигардом*, но, глянув на Филиппа и Иниго, понял, что эти пацаны враз на меня обидятся насмерть. Это же они вытащили в Плесси-ле-Туре мою тушку из свалки, пока Микал в лесу у костерка сидел, палочки строгал. Ну ни словечка в простоте… Как его там зовут-то этого баска, Микал вчера же говорил… Вот голова с дырой… Придется по званию.

– Сержант, а с чего ты решил, что около моей персоны должны быть худшие?

Старый воин обескураженно молчал, вращая глазами, пытаясь найти выход из непростого положения, в которое он сам же себя и загнал по простоте душевной. Но не находил и был уже готов к наказанию, хотя вины за собой не знал, но виноватым себя уже чуял. Мне понятен был этот служака, который обо всем думает с «кочки зрения» своего отряда. Но вот царедворца из него никогда не выйдет. А потому надо брать его на заметку в качестве потенциального помощника с ограниченной компетенцией.

– Лучше, пока мы путешествуем, подумай о том, как сделать свой отряд лучшим на поле боя, – продолжил я. – Что для этого нужно? Сколько оптимально должно входить в отряд стрелков? Где и из кого их набирать? Чему учить? Сколько нужно в такой отряд командиров и каких? Отряд должен быть подвижным, маневренным, обученным действовать как целиком, так и по частям. В бою, в разведке, в передовом охранении. И конно, и пешими. Чем должен быть вооружен каждый воин, кроме арбалета? Тебе ясно задание?

Кивает, хотя ничего ему пока не ясно. Тугодумчик он, хотя, если осознает задачу – держись, попрет к цели бульдозером. Надо его ставить на обучение новичков. Там он будет как раз на месте. Девятерых запорет – десятого представит. Но это будет уже профи.

– Иди и подумай. Вернемся домой – вернемся обязательно и к этому разговору. А пока выполняй свою задачу, для чего тебя сюда брали. Нужно разведать дорогу на юг и на запад, чтобы пройти мимо франков, не вступая с ними в бой. И котты гербовые снимите. На вопросы отвечайте, что вы наемники в поисках контракта.

– Как же так, сир, а честь? – наконец-то прорвало сержанта.

– Ваша честь – верность, – сказал я твердо, как отрубил. – Меня хотят убить. Значит, по вашему внешнему виду враги не должны вас выследить и на меня выйти, пока я тут как бревно валяюсь.

– Я все сделаю, как вы велите, сир, хоть мне это и не нравится. – А в глазах старого вояки читалось некоторое удивление.

Типа, заговорила комнатная собачка и ведет разумные речи…

– Гербовые котты чтобы все сняли прямо сейчас, – оставил я за собой последнее слово.

Сержант встал и, стукнув кулаком по заднице верхнего быка на котте, отошел в сторону, но совсем не уходил, оглядываясь по сторонам.

«Микала ищет, – подумал я. – Уши тому отодрать напоследок. Ишь, злой какой! Обучит он мне сотню конных стрелков для моей личной гвардии, никуда не денется. Будет у меня помесь драгун с казаками. Подскочить, сбоку от латного строя, нашпиговать тяжелых латников болтами и так же легко оторваться. И чтоб в пешем бою в городе знали толк. Хе-хе… Спецназу захотелось? Саперов-штурмовиков бронегрызов? А то? Превентивно карать моих будущих отравителей прямо в их укрепленных гнездах. А числиться они будут у меня в Беарне, при замке. Потешными стрелками малолетнего инфанта. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы в государственные дела не лезло. Я и не полезу, пока сил не подкоплю. Временной люфт пока еще есть, хотя и очень узкий.

И еще мне хотя бы сотню конных мушкетеров. С хорошими мушкетами. Не с аркебузами. И навербовать туда кадетов – младших сыновей с гасконских майоратов. Поместье посулить за двадцать лет службы на жалованье.

И пушки. Последний довод королей. Вот тут мое послезнание – страшная вундервафля для моих врагов. Но держать все это надо в секрете, сами они, к примеру, до конической каморы заряда лет четыреста тумкать будут.

В глухом местечке все творить. Тайно. От маменьки и ко́ртесов* подальше. Значит, к северу от Пиренейского хребта.

И хунту* свою сколачивать заранее, чтобы управление государством сразу перехватить. Ой-е… Это же не пушки отливать. Это…

И все это за год с небольшим… Цейтнот, однако.

И пусть маменька в Помплоне сидит – в большой политик играет, пока я перехват власти готовлю. «Мосты, вокзалы, телефон и телеграф…» В моем случае – это горные перевалы и ключевые замки.

К моей коронации подвижная легкая артиллерия и спецназ должны быть готовы на тряпочки порвать всех в Помплоне, на кого укажу. А потому родовитых туда не брать. Чтобы не расшаркивались с рикос омбрес*, прежде чем дать им в зубы. И в ступор перед вельможами не становились. Бояр надо давить, как их Петр в России давил, – сержантами гвардии из мелкопоместных дворян с лютой классовой ненавистью во взоре. А для этого нужна не феодальная вольница, а постоянная армия. С железной дисциплиной.

Альтернатива у меня одна – сидеть и ждать, пока эти рикос омбрес меня не отравят. У них-то рука не дрогнет. Проверено нашей историей. Поэтому приоритетная задача – выжить, а там война план покажет».


До обеда меня не трогали, и я, отлеживаясь, продолжал доить Микала на информацию, которой по определению много не бывает. Благо пажи отвлеклись игрой в чехарду. Кстати, Микал где-то уже разжился коттой с моим гербом – гербом принца Вианы: на красном поле – переплетенная золотая цепь. Вот жук. Уважаю. Теперь сержанту ему ухи драть хенде коротки.

После обеда конные стрелки шевалье д’Айю привезли лекаря, привязанного к седлу и с мешком на голове. Параноики. Но мне именно такие и нужны. Потому как если у вас нет паранойи, то это совсем не значит, что вас не преследуют.

Освобожденное светило средневековой провинциальной медицины долго ругалось. Потом, попив водички, лекарь резко поменял настроение и профессионально осведомился:

– Где раненый?

Подвели ко мне эту слегка полнеющую фигуру лет сорока с красным мясистым лицом одышливого гипертоника и большими набухшими мешками под глазами – у самого почки больные. Воистину: врачу – исцели себя сам. Глаза его были блеклыми и казались сонными. Одет он был в костюм из добротного и практичного коричневого сукна. Чулки у него тоже сработаны из коричневого сукна, но более тонкого. Пуфы совсем не пышные и без разрезов. На шее начинающий входить в моду белый пристяжной гофрированный воротник-фреза. Маленький такой, совсем не похожий на ту «голову на блюде», что я на картинах видел.

– Ну-с, – протянул он с ленцой, ну прямо как наш родной российский земский врач, – что у нас тут болит, юноша?

И грабарки свои толстопальцевые к моим повязкам тянет.

Тут я ему по рукам и зафинделил рукояткой кинжала.

Лекарь отшатнулся от меня и взвыл, баюкая ушибленную кисть, глазами взывая к окружившим нас рыцарям о справедливости.

– Руки помой, прежде чем в моей голове копаться будешь, – возмутился я.

– Зачем? – Лекарь сделал круглые глаза, в которых прыгали большие непонятки.

– Саншо, повесь этого шарлатана на ближайшем суку, – крикнул я инфанту, – он захотел отправить меня на тот свет!

Но первым был Микал, уже приставивший свой страхолюдный свинокол к горлу медикуса, а второй рукой державший его за оттянутые на затылке волосы. И смотревший на меня в ожидании команды прирезать этого славного представителя третьего сословия королевства франков.

– Что ты творишь, Феб, – прикрикнул на меня удивленный дон Саншо.

Остальные рыцари сделали вид, что это их совершенно не касается. Пусть принцы* развлекаются как хотят.

– Мы тебе лекаря с утра искали по всем окрестностям, – добавил дон Саншо с укоризной.

– Это не лекарь, а шарлатан, – заявил я убежденно. – Он руки не моет, когда пациента пользует. А убивает, как ты знаешь, не железо, а грязь в ране.

– Первый раз слышу, – округлил свой единственный глаз инфант.

– Теперь знай, – и повернулся к своему пажу: – Иниго, принеси мне сумку этого унтерменша.

Бинтов в нашем понимании термина у этого, мягко выражаясь, врача в сумке не было. Валялось там на дне несколько скрученных полос льняной ткани, вместе со всяким сором вперемешку. Убил бы! Несколько горшочков с завязанными крышками из пергамента без надписей. Бронзовый ланцет зверского размера и еще какая-то железная хрень, вся изогнутая.

– Это что? – спросил я, показывая лекарю эту изогнутую хрень.

– Бандаж для прижигания ран, – ответил тот дрожащим голосом.

– Sadist, – обругал я его за такие методы лечения, но уже осознал, что ни он, ни вообще никто вокруг меня этого слова не поняли – маркиз де Сад родится только через триста лет. А сам термин появится еще через век.

– Филипп, Иниго.

– Мы тут, сир.

– Разведите небольшой костер здесь, неподалеку от меня, и поставьте кипятить большой котел воды. И еще один котелок приготовьте, поменьше.

– Сержант, – поискал я глазами.

– Нет его, сир, на разведку поехал, – ответил мне Микал.

– Осмелюсь заметить, ваше высочество, что кровь пустить сможет и мой цирюльник, – сказал безбородый сьер Вото.

Лицо лекаря стало цвета свеклы, когда он услышал мое титулование.

– Давай его сюда скорей. Пусть пустит кровь этому лекарю, а то он тут мигом lasty skleit.

Лекаря быстро освободили от кафтана, камзола и рубашки. А прибежавший цирюльник, который по совместительству был у сьера Вото лучником, медной бритвой с шипением пустил доктору кровь прямо на землю.

– Ne ponos, tak zolotucha, – констатировал я это безобразие.

Лицо медикуса приобрело здоровую бледность, и угроза инсульта его вроде как миновала.

– Положите его подальше и присыпьте его дурную кровь землей, чтобы не воняла.

Цирюльник с Микалом утащили лекаря за шатер, с моих глаз долой, и там перевязали его рану его же грязной тряпкой.

Вскипела вода в котелке над костром, который разожгли паж и оруженосец. Я приказал побросать в маленький котелок бинты и ланцет и продолжать кипятить. Заодно и бритву цирюльника, который так неосторожно ее оставил в пределах моего зрения. А большой котелок – поставить охлаждаться в тень.

Пришел цирюльник, глазами ища свою бритву.

– Тебя как звать? – спросил я его.

– Хулио Эскаланте, ваше высочество.

– Твоя бритва, Хулио, кипятится, – просветил я его. – Брось также в котелок свой ланцет.

– Зачем, ваше высочество?

– Потому что я так хочу!

Уф… Приказать все же легче, чем объяснить. А главное – быстрее.

– Микал, намочи мою повязку.

– Как намочить, сир? Всю? – уточнил тот у меня.

– Нет, только там, где присохла кровь, а то отдирать будет трудно.

Без боли не обошлось. Пришлось терпеть – теперь я рыцарь! Эбенть! Ноближ оближ, епрть! Кровь склеила волосы и приварила их к коже и тряпке. Пришлось цирюльнику аккуратно обрезать их ножом. Эх… Побрить бы сейчас голову, да невместно: аристократия тут ходит с длинными волосами. Пережиток прошлого, когда шлемы были маленькими, а туго заплетенная коса на затылке – дополнительная защита от рубящего удара.

– Рана не страшная, ваше высочество, чистая, – сообщил свое авторитетное мнение Хулио. – Свезло кожу, и только в одном месте обнажилась кость. Крови, конечно, много пролилось, но с головой всегда так. Сейчас мы лишнюю шкурку обрежем. Положим мазь и снова замотаем. И все быстро заживет. Гноя нет, хвала Иисусу.

– Кипяченым бинтом вяжи, – предупредил я цирюльника, по совместительству врачевателя. – Тем, который уже высох. И остальные бинты заверните в чистую холстину, как высохнут. Не дай бог, пригодятся.

И я перекрестился, вовремя вспомнив, что с левого плеча надо. Все у них на западе через назад да наоборот делается.

– Всенепременно, ваше высочество. Ваше желание для нас – закон.

Продувной рожи Хулио я не вижу, но затылком чую, что глумится надо мной этот кантабр. Как бы сказали в двадцать первом веке – прикалывается.

– Сьер Вото.

– К вашим услугам, ваше высочество.

– Дайте лекарю обещанные деньги и отвезите его обратно, – распорядился я.

– Но он же ничего не сделал, ваше высочество, – возразил мне рыцарь. – За что ему платить?

– По крайней мере, он привез мази, которые мы у него выкупим, и бинты. Пригодятся в дороге. Но если вы хотите, чтобы все было по справедливости, то вычтите из оговоренного гонорара долю Хулио за то, что он пустил лекарю кровь. Уврачевал, так сказать, врача. Не то бы он тут богу душу отдал от удара.

Хотел сказать – инсульта, да вовремя язык прикусил.

Хулио за моей спиной самонадеянно фыркнул.

Окружающие удовлетворенно заулыбались. Правильный у них принц, справедливый. Всегда приятно в этом убедиться.

– Это вам на память, сир. – Филипп протянул мне мятый кусок свинца. – Шар был полый, от удара смялся и треснул, поэтому не смог вам причинить фатальных последствий.

– Кто же это балуется подобным оружием? – Я с интересом вертел в руках шар, диаметром немного меньше кулака, толщиной стенки в два миллиметра примерно. Увесистый.

– Церковники, сир, – ответил за Филиппа Микал. – Им запрещено проливать кровь. Да и не предназначен этот шар для того, чтобы убивать. Оглушить – да. Взять в плен.

– Взять в плен, – повторил я эхом. – Зачем это Пауку? Я и так был у него в замке.

Никто на это ничего не ответил.

– А теперь мне надо немного отдохнуть, – высказал я пожелание, отложив свинцовый шарик в сторону.

Действительно после процедур резко клонило в сон, хотя затылок слегка задергало после вмешательства. Но тупо так, не острой болью.

Окружающие разом поклонились и разошлись. Только Микал приготовил мне изголовье насколько можно удобней и снял с меня сапоги.

Сон – лучшее лекарство, как говорила моя мудрая бабушка. Остается надеяться только на витальные силы растущего организма.


Военный совет собрался после ужина, как только прибыл сержант со своей группой разведки и похлебал горячего.

Нашлась даже карта, нарисованная на оленьей коже, вполне себе неплохая работа, даже с некоторой попыткой масштаба. Красивая карта, типа современных туристических: схематично все и красиво, с наядами и китами на месте морей, башнями на месте городов, парусами на реках, до которых мест они судоходны. И врет небось эта карта по семь загибов на версту, так же как современные туристические схемы. Но основные дороги, броды и мосты показаны. По крайней мере, в направлениях не запутаешься. И то хлеб.

В совете принимал участие весь командный состав: я, дон Саншо, сержант, шевалье д’Айю и сьер Вото. Мой паж и паж Саншо – невзрачный паренек лет десяти, изображали обслугу: обносили господ советников вином. Хорошим вином, а не той дрянью, что мне вчера Микал подсунул в виде недоделанного глинтвейна.

Дон Саншо, как старший по возрасту из инфантов, взял обязанности председателя на себя.

– Мон сьеры, мы сидим вот тут, – ткнул он пальцем в карту, – в самой середине этого леса. И до визита лекаря ни одна душа про нас не знала.

– Я говорил – его надо повесить за то, что он руки не моет, – подал я голос.

Все засмеялись как хорошей шутке. А когда отсмеялись, Саншо продолжил:

– Не знали. Теперь будут знать. И искать. Отсюда нужно уходить. Прямо завтра с утра, а то может быть поздно.

– Надо прорываться на север, к нашему кораблю, – предложил сьер Вото, кивнув страусячьим пером.

– Где он нас ждет? – поинтересовался я.

– В Руане, в Нормандии. Дюк* Нормандский сейчас в контрах с отцом. И людям Паука там не развернуться, – пояснил рыцарь.

– До Нормандии надо еще дотопать, – подал голос сержант.

Что удивительно, рыцари к нему прислушались, но одновременно посмотрели на меня; как на его сюзерена, наверное.

– Продолжай, – подбодрил я старого служаку.

– Это идти на север в земли дюка Орлеанского, который лишь вассален Пауку, а на деле суверенный сеньор. Можно пройти, если переправимся через реку Шер севернее Тура. Но дальше, думаю, что в вашей земле, государь – в Этампе и Немуре, которые принадлежат вам, как конту* де Фуа, и вашей матушке, нас уже будут ждать люди Паука, которые возьмут этот ваш лен* под опеку Луи. И как ни соблазнительно там запастись продовольствием, поменять коней на свежих и ваших людей взять в провожатые, но придется ваши земли обходить через Шартр. А это уже домен* его величества Луи Одиннадцатого. Даже если пройдем дальше, то придется просачиваться мимо Лютеца…

– Теперь они его называют Париж, – подал голос паж Иниго де Лопес.

– Да хоть лошадиной задницей! – повысил на него голос сержант, затыкая непрошеного комментатора. – Дорога петляет через Монфор и Эвре – это все равно Лютец обходить по большой дуге. Либо по Сене сплавляться через весь город, что чревато опознанием и арестом. Предстоит тяжелый марш – чуть больше сотни лиг. – Тут он самодельным циркулем из щепочек показал маршрут. – Десять дней минимум, если все пройдет гладко. А у нас на руках лежачий раненый. Сильно не поскачешь. Клади все полмесяца. Найдут и перехватят. Еще и через реку Шер переправляться – это, во-первых, идти обратно, время тратить, а во-вторых, мосты для нас закрыты. Думаю, даже броды закроют. Они тоже первое что подумают – что мы будем прорываться к своему кораблю или в комте*. Этамп, где можем найти подкрепление.

– Не перехватят, – хвастливо заявил шевалье д’Айю. – Людей столько Паук не найдет, чтобы все перекрыть. Максимум что будет в заслоне – копье. К тому же у нас одна дорога – у него сорок.

– Дорог сорок, зато мостов и бродов единицы, – перебил его дон Саншо, сверкнув единственным глазом. – Как насчет того, чтобы переправляться вплавь? В доспехах. Нет желающих? Странно. На дворе тепло. Другие предложения есть?

– Если нас ищут на севере, то надо идти на юг и кораблем подняться вверх по Луаре до Клермон-Феррана. Там через перевал перейти у Пюи де Санси и сплавиться уже по реке Дордони до Бордо, – подал голос сьер Вото. – А оттуда уже и до дома рукой подать.

– Там нас на берегу Луары уже ищут жандармы* Луи, – сообщил сержант. – Нас чуть не переняли, да сир вовремя надоумил заранее гербовые котты снять и наемниками прикинуться, что с контракта домой идут в Гасконь.

– Жандармы – это серьезно, – заметил шевалье, задумчиво взяв себя кулаком за подбородок. – Сколько жандармов было в Плесси-ле-Тур?

– Двадцать, – ответил дон Саншо, – не считая кнехтов при них. И в самом Туре вполне может стоять целая ордонансная рота. Может, даже не одна. Потому как эта двадцатка сменялась на скоттских* гвардейцев, пока мы там гостили. – Саншо со злостью сплюнул себе под ноги, припомнив гостеприимство Паука.

– Если в городе рота жандармов, – заметил сержант, – то это сотня копий, в каждом – сам жандарм, три конных лучника или арбалетчика, кутюлье*, пеший пикинер*, оруженосец и паж. Возможно еще и валет*. Итого восемь сотен воинов, не считая поднятого ополчения в городах. Даже десяток городских аркебузиров* на мосту, прикрытых пикинерами, – это нам не преодолеть. Так что хватит им людей все дороги перекрыть. На север и на юг нам дорога заказана. Восток прикрыт рекой Шер. Остается только запад. К тому же граница Анжу неподалеку, а уже там власть неаполитанского ре*.

– Мог бы Феб сражаться – прорвались бы, – согласно кивнул ему дон Саншо. – А так… Только и можем как мыши между метлами проскочить разбойными тропами.

– Если идти прямо на Анжер, то будет короче, и до границы – десять лиг максимум. Можно за один день проскочить. Дороги хорошие, – высказался шевалье. – Дождей не ожидается.

– А на этих дорогах нас и переймут, – кивнул сержант и протянул в сторону руку, в которую паж инфанта тут же вложил кубок с вином.

– Надо выслать ложного гонца, – сказал я. – Руан на Сене?

– Именно так, – кивнул шевалье, отчего три павлиньих пера на его берете затрепетали.

– Пошлем туда гонца с двумя письмами. Одно – на случай, если гонец попадется в лапы врагов, – в сумке. Другое, подлинное, – толково зашитое в одежду. Для капитана корабля.

– И желательно, чтобы гонец попался Пауку? – ехидно отметил сьер Вото.

– Нежелательно, – отринул я это тонкое предположение о подлости. – Но на всякий случай надо озаботиться заранее. Со всех сторон.

– Что в письмах будет? – Дон Саншо поднял бровь над здоровым глазом.

– В первом – то, что мы через две недели прибудем в Руан и чтобы капитан готовился к этому сроку отойти в Дувр.

– Почему в Дувр?

– Чтобы Паук об этом спрашивал своих советников, – улыбнулся я. – А у тех мозги трещали: при чем тут Англия в этом раскладе?

– А во втором письме?

– Немедленно сниматься с якоря и идти в Дувр.

Все удивленно уставились на меня.

– И там купить мне олова возов пять-десять, ну насколько у капитана денег хватит. Дома рассчитаюсь.

– А сами куда пойдем, по-твоему?

– На северо-запад, лесами к реке Луар. Она судоходна?

– Судоходна практически по всему течению. – Сержант, как заправский генштабист, выдал справку. – Впадает в Сарту, Сарта в Луару. День-два активного сплава – и мы в Бретани. Только вот на пути стоит город Анжер.

– А в Анжере будут нас ждать жандармы Паука? – предположил я, вопросительно глядя на старого вояку.

– Вряд ли, – уверенно ответил дон Саншо за сержанта. – Нет у него там власти. Это земли неаполитанского ре.

– Тогда пойдем на северо-запад – к Луару, как сказал дон Саншо: разбойничьими тропами. А там возьмем барку и проплывем по реке мимо Анжера, не останавливаясь в городе, – предложил я.

– На барке – долго… – протянул шевалье.

– Зато меня не растрясете. Барка мягко плывет. Сплавимся в Бретань до Нанта. А там наймем корабль до дома. Морем. В Биарриц, Сан-Себастьян, Бильбао или Сантандер. Как повезет. Денег у нас хватит?

– Хватит, – ответил дон Саншо. – Не хватит, так под мой вексель наши купцы дадут. Сеньор де Рец поможет еще мне. Нам бы только до его замка на Луаре добраться.

– Это который Рец? Маршал франков, победитель англичан? – уточнил я у него.

– Не бойся, Феб. Не выдаст и даже поможет. Мой отец с ним с Длинной войны дружен. С тех пор, как они не смогли от англичан отбить Жанну Орлеанскую. Он тогда у сеньора Реца в пажах ходил.

– Ну коли так, то нам прямой резон идти к реке Луар лесом, – подвел я итог совещания.

## Глава 3. Скаутский поход по вражеским тылам

После завтрака меня аккуратно уложили в носилки, подняли и закрепили их между двумя огромными конями – действительно гигантами, в холке почти два метра, – и все, что я видел по дороге с той верхотуры, находилось выше человеческого роста – небо, ветки и листья. А повернув голову набок – деревья, деревья и еще раз деревья. Не самое комфортное путешествие, я вам скажу. Больно однообразный пейзаж вокруг. Утомляет.

Шли медленно. Шагом. Лошадиным шагом. Да еще по старому лесу без дороги и даже без натоптанной тропинки среди толстых стволов с густым богатым подлеском. Настолько богатым, что вскоре отряд спешился и вел коней в поводу.

В современной Европе таких первобытных лесов точно уже не осталось. Да и в России все больше сталинские линейные лесопосадки встречаются вместо нормального леса. За таким первобытным лесом в двадцать первом веке надо было специально выбираться в глухой медвежий угол подальше от любого жилья. Чтобы стволы были не в два дециметра, а хотя бы по метру в диаметре. А тут они и того больше. Казалось бы, в таком лесу деревья должны расти друг от друга подальше, ан нет – чаща.

Коноводы мои, ругаясь, постоянно выискивали проезды для моего сдвоенного экипажа. И не всегда это было простой задачей – найти такой широкий просвет в толстых древесных стволах. Очень густые были дебри. И это в лиственном-то лесу, который я привык видеть больше в виде заброшенного парка.

После первого привала попробовали меня переложить по-другому. Пристроили носилки не между конскими спинами, а цугом. Прикрепили к седлам с боков по жердине и расположили на этих лагах носилки. Мое положение стало ниже, обзор шире, и оказался я после хвоста первого коня перед мордой второго, который все косил на меня фиолетовым глазом и, казалось, дружелюбно подмаргивал, пофыркивая. Но и в таком положении общаться мне было не с кем. Коневоды мои вымотались, и, кроме раздраженной матерщины, от них ничего добиться нельзя было, а весь остальной отряд представлял из себя гигантскую гусеницу, кольцами оплетающую вековые стволы деревьев и постоянно тыкающуюся во все стороны носом в поисках нормального проезда.

И какой-такой дурак завел нас в этакие дебри? Легче маршрута не нашлось? Я уже не говорю про интеллект инициатора этого скаутского похода по вражеским тылам. Не будем показывать пальцем. Ему и так стыдно.

После проведенной рационализации получилось еще хуже, чем было. Санитарный транспорт оказался хотя и намного уже, но втрое длиннее. С всеми вытекающими… Поэтому к обеду мы не прошли и полутора лиг. Как я понял, это еще по оптимистичным прикидкам.

Ну и растрясли меня, как ни береглись.

Но это не единственное, что меня раздражало. Наш караван жутко лязгал всеми возможными металлическими предметами, распугивая окрестное зверье, так что ни о какой секретности не могло быть и речи. Впереди нашего движения никак не кончался постоянный птичий скандал. Все, что могло, пищало, щелкало, хлопало, свистело и стучало. Ладно – сейчас, в этих дебрях, далеких от какого-либо жилья; но ведь и в самом дремучем лесу есть свои насельники – охотники те же, лесорубы, углежоги, браконьеры и преследующие их королевские егеря…

Меньше всего я опасался разбойников. Напасть на такой отряд у них кишка тонка, и заложить нас королевской погоне они не смогут по определению, так как никто не слышал, что за нас объявлялась награда. Нас так же тихо ищут, как мы от них улепетываем. Никому не нужен лишний дипломатический скандал в разветвленном потомстве Гуго Капета. В первую очередь – самому Пауку.

Утром мой паж, Иниго де Лопес, неожиданно вызвался быть нашим курьером в Руан. Пытались отговорить, но парня прочно потянуло на подвиги. Во имя меня, что характерно.

Отогнав всех от моего лежбища для большей интимности беседы, дон Саншо, сверкая единственным глазом, попросил меня пойти навстречу молодому человеку, приуготовлявшемуся к принятию рыцарского сана. Где еще юному дамуазо найти подвиг при дворе принца? Всех благородных девиц нестрогого поведения он уже и так покорил, что в Виане, что в Помплоне, что в Беарне. Да и в Плесси-ле-Тур также не терялся среди придворных дам короны франков. Но тут еще с какой стороны посмотреть, кто кого соблазнял. А вот воинских подвигов ему за четыре года пажеского служения так и не выпало. И в последнее дело прикрывать нас его не оставили. А тут такая оказия… Как ее упустить юному честолюбцу?

– Уговорил, речистый, – принял я наконец решение. – Отпустим сего благородного юношу, но не одного. Дадим ему в сопровождение опытного и прожженного жизнью стрелка. И самых резвых коней. По два на брата, чтобы могли менять лошадей на ходу, не переседлывая, а только перебрасывая седельные сумки. Так и скорость у них будет выше, чем у любых их преследователей.

Дон Саншо с этими доводами охотно согласился.

Поставили пацанчика пред наши светлые очи. Хотя чего там пацанчика – в четырнадцать лет тут уже все совершеннолетние, половозрелые и дееспособные. Таких тут не только в бой бросают, но и женят уже напропалую. У особо одаренных в этом возрасте уже свои дети есть.

Посвятили Лопеса по сокращенной программе в оруженосцы и пообещали в случае успеха его безнадежного предприятия обязательно посвятить в рыцари, точнее – в кабальеро. Не в обиходе тут немецкий термин «риттер»*.

Как у него вспыхнули при этом глаза – надо было видеть! Огорчился он только тем, что к нему приставили няньку – опытного конного стрелка из Беарна. Но против того резона, что молодому дворянину путешествовать хотя бы без одного слуги по местным дорогам неуместно, возразить ему было нечего, и он нехотя согласился.

– Они все там такие в Лойеле упертые, – констатировал дон Саншо поведение моего пажа, когда тот ушел собираться в дорогу. И добавил: – Баски… – Как будто этим словом все сказано.

Сержант к заданию подошел ответственно и выбрал пажу в сопровождающие надежного, на свой взгляд, человека. Лет тридцати пяти. С рожей такой продувной бестии, что я понял: мальчишка будет под надежным присмотром.

– Если вы, сир, разрешите ему по возвращению домой жениться, так он для вас в лепешку расшибется, – шепнул мне на ухо сержант.

Я пообещал. Лишняя морковка перед мордой ослика никогда еще не мешала успешному завершению любых дел. Тут главное – людей не «кидать», и в конце пути эту морковку исполнителю все же скармливать.

И до ручки допустил заранее мне благодарного воина – облобызать мои пальцы. Неприятное ощущение, неожиданно.

А вот то, что посвященных в эту миссию слишком много – мне было не по нутру. Я бы предпочел, чтобы об этом знали только я и курьеры. В крайнем случае еще дон Саншо. Но что сделано, того не воротить. Будем надеяться на отсутствие предателей в наших рядах. Все же феодализм на дворе, и присяга – еще не пустой звук. И в Бога люди пока еще искренне веруют. Пресловутый страх Божий имеют. По крайней мере, на уровне исполнителей.

Напоследок я устроил Иниго экзамен на предмет, куда он спрячет тайное письмо. Именно на себе, потому как лошадей и багажа своих он может по пути лишиться не по своей вине. И забраковал все им предложенные варианты.

Потом послали его это письмо прятать на себе в кустах, так чтобы никто этого не видел, а лучников по очереди обязали его обыскивать. Нашли все, кто искал, куда бы Лопес этот пергамент ни прятал. Даже подкладку сапог осмотрели. И каблуки.

Пришлось тайное письмо делать по размеру маленьким, плоским, без восковых печатей и прятать его под распоротую союзку в сапоге, которую потом стрелок аккуратно зашил. Это место никто не догадался осмотреть.

После чего решили, что курьер к подвигу готов, и разъехались без долгих прощаний.

Мы всей кавалькадой – тайком на запад.

Иниго со стрелком открыто, ни от кого не скрываясь, – на север.

Легенду курьеру особо выдумывать не стали, памятуя о том, что чем меньше лжи, тем меньше врать. А чем меньше врать, тем меньше путаться в показаниях. И соответственно забывать то, что раньше наврал. Молодой небогатый нобиль* из Басконии ищет места при дворе герцога Нормандского, куда и направляется. К чему имеет рекомендательное письмо от герцогского дома Кантабрии, на собственное натуральное имя, что характерно. С подлинной гербовой печатью дона Саншо. А посему весь свой груз им со стрелком пришлось забрать с собой, хотя это теоретически и уменьшало среднюю скорость их похода. Но иначе бы вызывало лишние подозрения. Мы даже шатер им отдали для достоверности.

Уезжал от нас де Лопес просто счастливый, с душой, поющей «о доблестях, о подвигах, о славе».

Мы же, оставшиеся, в отличие от него, топтали турский лес в поте морды и с разной степенью угрюмости.

В обед поели кулешика из незнакомых мне злаков с копченостями. Запили травяным чаем с остатками хлеба. Однако скудно питались господа рыцари и принцы. Охренеть как скудно. Чуть ли не казацкой саламатой.


Целый день через лес били ноги практически без остановок, форсируя многочисленные ручьи и пару узких лесных дорог, на которых даже две телеги не разъедутся. Обходя стороной редкие в этих местах деревушки, встали на ночевку в самой чащобе уже впотьмах.

На северо-запад пробиться нам не удалось, так как наскочили на лесорубов, которые охотно нам рассказали, что, если поедем дальше прорубленной ими просекой, уткнемся в шато барона де ла Вальер, помощника турского ловчего – графа де Монсоро, и что в посаде при этом замке есть вполне приличный постоялый двор папаши Гоше.

Если верить карте, то мы оказались где-то в семи лигах от столицы королевства франков – города Тура или в шести от шато Плесси-ле-Тур – резиденции короля Луи, по-латыни – Людовика, номер одиннадцатый, только несколько в сторону. То есть от Паука мы совсем не отдалились, несмотря на то, что интенсивно прошагали целый день по лесистой пересеченной местности практически без отдыха. И это было обидно.

Пришлось уходить от добродушных лесорубов в указанном ими направлении, чтобы не вызвать лишних подозрений и перетолков среди местного населения.

Отзывчивые люди эти лесорубы; хотя, попадись мы им в меньшинстве, тут еще бабушка надвое сказала, как бы мы разошлись. Вокруг такая глухомань, у нас с собой хорошие кони и куча ценных вещей напоказ, а нравы в этом веке простые до безобразия.

Шли сначала по просеке, а потом, когда лесорубы скрылись из глаз последнего нашего всадника, свернули, ориентируясь по солнышку, на запад, в девственный лес. И через лигу, забравшись в самую несусветную глухомань, встали на уютной полянке для краткого отдыха, который неожиданно оказался долгим. Не могли же мы уйти без собственных разведчиков, которых сами же послали выведать удобные для нас пути…

Высланные вперед разведчики выяснили, что шато помощника турского ловчего нам никак не обойти. Несмотря на то что Луи Одиннадцатый давно забросил охоту как развлечение, егерей в штате его ловчего все равно должен быть полный комплект. А егеря в лесу – это вам не железные болваны на железных конях, цепляющиеся за все ветки по дороге длинными дрючками. Посему за благо посчитали быстрее убраться подальше от замка такого опасного королевского придворного с его лесным спецназом.

В моем положении – в носилках, когда даже лишней фразой перекинуться не с кем – просто несподручно, оставалось только думать о том, как все тут знакомо вокруг и в то же время не похоже на то, что я изучал. Тот же Паук, по нашим учебникам и монографиям, сидел в Плесси-ле-Тур мрачным затворником, общаясь только с астрологом, брадобреем и палачом, и совсем не был расположен к активной придворной жизни, а тут совсем наоборот – пышный королевский двор с кучей на все готовых фавориток и забавными шутами. И конечно же интригами. Но все вокруг упорно называют его затворником исключительно потому, что по другим местам он не ездит. Даже в соседний Тур не выбирается. В эту-то эпоху бродячих королевских дворов… Загадят придворные один замок – и едут в другой. Пока пять-шесть замков поменяют, слуги уже первый отмыли до готовности к эксплуатации. Так и кочевали европейские монархи.

Карта опять же оставляла у меня стойкое ощущение чего-то неуловимо иного, отличного от того, что я видел раньше. Но чувство это было неоформленным – не был я специалистом по истории этого региона. По разным там германиям я бы еще понял, в чем фича, а тут… Зацепило только то, что королевство Кастилия и Леон на севере Пиренейского полуострова не имело выхода к морю. И это всего за десятилетие до экспедиции Колумба. Галисия, Астурия и Кантабрия отмечены как самостоятельные княжества. Вон кантабрийский инфант со мной по лесам Турени шляется, а не в Эскуриале покоряет сердца строгих мадридских красоток, которые с легкостью могут обнажить грудь, но никогда не покажут вам щиколотку. Впрочем, и Арагон закрашен на этой карте совсем другим цветом, а он-то тут с Кастилией – федеративная монархия, как и в изучаемой мной истории.

Страна Басков вроде пока никому не принадлежит, так как тоже была выделена особо. И страны-то как таковой нет. Есть три отдельные самоуправляемые территории: Алава, Гипускоа и Бискайя. Но это баски, они всегда были не под властью, а всего лишь под сюзеренитетом то наваррских, то кастильских королей. Только в девятнадцатом веке Испания стала наступать на их древние свободы. Окончательно их отобрал каудильо Франко лишь в середине века двадцатого. А ведь именно баски дали основной кадровый состав моряков, навигаторов, капитанов и адмиралов испанского флота. В том числе и для важнейших экспедиций как Колумба, так и Магеллана, обеспечив Кастилии и Арагону рывок в мировые державы. Другое дело, что открывшиеся им возможности испанцы благополучно спустили в канализацию, истратив доставшиеся им тонны золота на войну, войну и… войну. И вместо того, чтобы развивать собственную страну, взрастили себе конкурентов неумеренным импортом. Попутно устроив «революцию цен», обесценив это золото, нескончаемым потоком вываливаемое ими на Европу.

Если тут все так, как указано на этой карте, то это дает мне некоторый простор для импровизаций. Уточнить бы только, когда эта карта составлялась. Может, ее сведения давно уже протухли.

Ужинали без хлеба, который тривиально кончился, но никто не роптал. Однако и веселья обычного у вечерних костров не наблюдалось. Устали люди от лишений. Хотя, на мой русский взгляд, лишения еще даже не начинались.

На совете командиров решили: с утра идти прямо на запад и не блукать больше понапрасну в этом непроходимом царстве Берендея. Утомительно потому что. А мы только в самом начале нашего анабасиса. Нельзя выдыхаться на старте.

А насчет карты дон Саншо меня успокоил: рисовали ее всего полтора года назад надежные картографы.

Не стало для меня большой новостью и то, что королева Кастилии Изабелла Католичка уже засылала в Гернику* своих эмиссаров с предложениями к баскам о сюзеренитете – это было мне и так известно, только я думал, что там давно все у них срослось. Дон Саншо эту информацию подтвердил, что пряников кастильцы местной старшине наобещали под священным дубом больше, чем моя регентствующая маман, которая у меня оказалась прижимистой. Понять ее можно – в тридцать восемь лет тут женщина считается старухой, и любовники обходятся с каждым годом все дороже. Земель и крестьян на раздачу, как у Екатерины Великой, в Наварре лишних нет. Опять-таки: понять женщину можно, а вот простить…

– Но окончательного решения старшины Басконии пока не приняли. Так что думать надо, Феб, думать, – внушал мне дон Саншо. – А то разорвут наши страны кастильцы, выйдут к морю в Бильбао и слопают нас поодиночке. Изабелла даже не подавится. Особенно после того, как они соединились в унию с Арагоном. Одно успокаивает – не всем это нравится там. У них самих.

– Прав ты, сказать нечего поперек, – согласился я с инфантом. – Сначала вы, потом мы. К тому и идет, если не сопротивляться. Разорвут на части. И Паук в стороне не останется – оттяпает все мои земли севернее Пиренеев. А Арагону достанется все, что южнее хребта.

– Ну вот… – улыбнулся дон Саншо. – Ты прекрасно все стал понимать. Теперь отдашь за меня сестру замуж?

Я подумал для вида и согласился. Союзники в данном раскладе лишними не бывают. А у меня их, кроме Саншо, пока никого и нет. Даже армии и флота.

– С одним условием: только после того, как ты мне дашь вассальную присягу за свои земли. И войска.

– Воевать-то с кем собрался? – удивился кантабрийский инфант.

– Воевать – нет. А вот давить некоторых – да. Иначе меня самого в Наварре прирежут или отравят. Пока их маман на себя отвлекает, а вот как я сяду сам на трон в Помплоне – года не пройдет. А ты в таком разрезе – следующий на заклание, зять мой. Учти. Титул принцессы Вианской к Каталине перейдет. Так что после меня первый претендент на наваррский трон будешь ты. И травить мои рикос омбрес будут уже тебя.

Саншо озадаченно почесал висок около здорового глаза.

– Платить будет чем? – неожиданно спросил он, имея в виду войска.

– Найду, – ответил я твердо. – На наваррских инфансонов* у меня надежды нет.

«Куда я денусь, – подумал я мрачно, – найду деньги, пусть даже церковную кассу придется ограбить, иначе мне на том свете любое злато-серебро без нужды».

– Тогда из Нанта плывем сразу в Сантандер, – завершил Саншо нашу сделку. – Говорить будем с моим папашей о свадьбе. Кстати, где ее играть будем?

– В Сантандере, – решил я, – подальше от моих любителей арагонского всевластия нобилитета. Так, по крайней мере, они будут у тебя в гостях. Соответственно сократятся в наглости.


Ранним утром арбалетчики подстрелили пятнистую косулю, неосторожно выскочившую прямо на наш бивуак, и все утро прошло в пожирании свежего жаркого, которое жрали недожаренным, с кровью и сукровицей, капая с рук прозрачным соком и урча от удовольствия, – совсем как дикие англяне. Да и что там той косули на два десятка голодных организмов в полном расцвете сил?

Удачливый стрелок мною был премирован серебряной монетой, что вызвало нездоровый ажиотаж среди остальных кнехтов и прочих пахоликов. Все моментом засобирались на охоту, и только дону Саншо удалось своим авторитетом пополам с пинками восстановить порядок и какое-то подобие дисциплины. После чего он мне сделал замечание, но так, чтобы другие не слышали:

– Феб, прошу тебя, не сори деньгами. Добром это не кончится.

Так что в поход мы собрались только ближе к полудню.

После мясного разговения свежей убоиной всем шагалось намного бодрей, хотя лошадей пришлось вести в поводу. Снова через мою голову полетели задорные соленые шутки. И это было хорошо. Как мало порой надо людям для счастья.

Наплевав на секретность, только обойдя лесом деревню Нуайн, вторую половину дня, не напрягаясь, шли верхами по удобной торной дороге между хлебных полей, переходящих в ухоженные виноградники, отвоеванные местными жителями у леса.

Ветер гнал багровые предзакатные тучи. Солнце уже медленно ползло по верхушкам деревьев, и его красные лучи дробились в ряби рукотворного пруда, окрашивая сказочными оттенками каменные стены древнего замка, замаячившего перед глазами.

Спросили попавшегося навстречу виллана*, гордо восседавшего на пустой двуколке, запряженной большим беломордым ослом, что это за поселение, и получили обстоятельный ответ вместе со снятым головным убором и поклоном:

– Шато Боже́ ан Анжу, ваши милости.

– А кто в нем хозяин? – осведомился сержант о главном.

– Его милость старый барон де Меридор, который потерял ногу в битве при Форминьи. Он всегда рад гостям.

Слава Создателю! Мы уже в Анжу! Не в Турени. Здесь – удел, а не королевский домен. Тут нет власти жандармам Паука. Зато работает закон гостеприимства между благородными людьми.

Не то чтобы нам очень хотелось навязаться на ночлег именно в этот замок, но скорее всего всем нам, несмотря на теплое лето, просто до смерти надоело шастать по лесам аки диким зверям и спать на голой земле. А больше всего мы просто надеялись на свою удачу.

Отпустив селянина дальше катить по своим делам, дон Саншо, перекрестившись и прочитав короткую молитву, повел отряд к крепостным воротам.

– У нас хоть есть рог, продудеть хозяевам перед воротами? – громко спросил я со своего скорбного ложа, припомнив некие правила рыцарского общежития из романов Кретьена де Труа.

– Найдется, – ответил мне Саншо, подмигнув единственным глазом. – Или я не кабальеро?

Вперед кавалькады коротким галопчиком выскочил кто-то из его кнехтов, на ходу выдувая из рожка что-то похожее на рев раненого при случке марала.

Конь трубача уже вытанцовывал копытами по доскам моста через ров, когда над воротами между зубцов стены на забрале соизволила появиться мятая харя в кольчуге и широкополом шапеле*. Опираясь на короткую алебарду*, эта фигура гнусно вопрошала трубача с высоты надвратной башни:

– Кого это дьявол сюда принес на ночь глядя!

Высокое гостеприимство.

## Глава 4. Кожаная флейта

Странные какие-то ощущения стали меня посещать. Вроде все это я видел: и на видео, и многое – вживую. Камни и камни, вызывающие отклик только своей стариной, исторической патиной, так сказать. А тут все новье – меньше полувека прошло, как построили. А вот… Восторг какой-то в душе появился, когда проезжали воротным туннелем и надо мной висели окованные зеленой уже медью концы защитной решетки.

А когда с носилок снимали, попалась на глаза хорошенькая девчонка с озорным взглядом из-под красного чепца – и все…

Поплыл.

Казалось бы, с чего? От первой же молоденькой бабенки, увиденной на этом свете. Даже цвет глаз не заметил. Нет, определенно гормоны моего нового тела стали давить на мои старые мозги. Хотя, если по правде, то и мозги органически у меня тоже новые, в них только сознание старое засело. Казалось бы, бихевиоризм чистой воды, но тут вам не там.

Микал с Филиппом, поставив мою тушку вертикально, потащили ее осторожно… Хотел сказать – в донжон, но в этом замке донжона-то и не было. Совсем. Был настоящий дворец. Не Петергоф, конечно, но и не мрачный утилитаризм сурового Средневековья. Вот так вот, поменялись времена в центре Франции, хотя с конца Столетней войны прошло меньше полувека. Однако что-то подобное квадратной башне имелось, в четыре этажа пробитых окон и еще в один мансардный этаж рядом со стрельницей под острой крышей. И от этой башни длинной частью буквы «Г» шло крыло поздней постройки в два высоких этажа, каждый в полтора этажа башни, если не выше. И под высокой крышей – еще фронтоны треугольные с такими же высокими застекленными окнами, как и внизу. Гляди-ка, богато тут живут и не боятся уже войны.

– Идите за мной, ваши милости, – прощебетала девушка. – О ваших людях и лошадях позаботится Гастон.

Тот, кого звали Гастон, низко поклонился нам, сорвав с головы полосатый вязаный колпак.

А девушка, развернувшись, пошла впереди нас, крутя попкой и колыша пышные юбки.

Филипп аж вздохнул резко носом, со свистом так, чуть меня не уронив. А вот Микал с другой стороны даже виду не подал. Умеет юный ловелас уже справляться с гормонами, несмотря на молодость. Плюсик ему на будущее. Я и сам тут, несмотря на травму, возбудился не на шутку. А вроде как запакована девочка от головы до пят в кучу материи, но простору для воображения – море.

Обогнавший нас дон Саншо что-то сказал девчонке вполголоса, и она тут же сменила направление, и через низкую дверь в башне мы попали во влажную атмосферу большой замковой кухни, где тусклые светильники радовали обильными золотыми зайчиками от надраенных до зеркального блеска медных поверхностей поварской утвари.

Меня усадили на грубый трехногий табурет около большого выскобленного стола, и Микал, не теряя времени, стал смачивать мои повязки на голове.

На столе появились котелки с горячей водой. Цирюльник сьера Вото, встав напротив меня, демонстративно мыл свои руки с чем-то непонятным, не похожим совсем на мыло, но явно его заменяющим. Встал так, чтобы я это действие видел. Это меня порадовало откровенно. Понимают – не понимают, но сказанное исполняют. Уже хорошо. Есть база под будущее прогрессорство и надежда на светлое будущее.

Впрочем, на самой кухне – относительно чистой, – несильно так, но все же пованивало помоями и стухшей кровью.

Повара с поварятами раздували большую дровяную печь, щипали и разделывали каких-то пестрых птиц, ставших первыми жертвами куртуазного гостеприимства. Причем что повара, что поварята – все были мужского полу. Ни одной женщины, кроме той пейзанки лет семнадцати, что нас сюда привела и встала около дверей, не отсвечивая, но любопытствуя. Длинные – ниже щиколоток, серые юбки, утягивающий фигуру черный шерстяной корсет со шнуровкой на небольшой груди, белая рубашка с широкими рукавами в присборку и красный чепец. Истоки цветовой гаммы коллекций кутюрье Валентино.

Помню, еще в школе, когда обсуждали музыку «Beatles», Маня Бернгольц, мечтающая после школы поступить в консерваторию, выдала неожиданное мнение:

– Хорошо им там, в Англии, – у них «Могучей кучки» не было.

Удивление всей компании было безмерным. При чем тут группа классических русских композиторов и современная музыка ливерпульской четверки? Маня пояснила:

– Музыка Битлов вся пронизана английскими и шотландскими народными мелодиями. А у русских все это богатство давно стибрили и стилизовали композиторы девятнадцатого века. Нам ничего не оставили.

Вот и я сейчас подумал, что кутюрье Валентино нашел свой Клондайк в народных костюмах Средневековья, пока все остальные дизайнеры шерстили в поисках идей сто раз перепаханные рококо с барокко.

Девушка с любопытством смотрела, как мне мочат голову, а потом отдирают повязки с моих золотистых волос, давно превратившихся в тусклую паклю.

Глаза у нее были светло-карие, ореховые. Нос пуговкой на треугольном лице и яркие красные губы, свои – без помады. Верхняя губа несколько пухлее нижней. Руки свои она держала под передником – той же материи, что и юбки, который подвязан был только на поясе.

Ну вот… Начали отдирать повязки, и мне стало совсем не до баб.

Перед этим вина налили, но толку с этого кислого сухаря как анестезии никакого: не водка даже и тем более не спирт.

Досмотрев до конца всю экзекуцию, которой тут называют смену повязки, и насладившись тем, как я все это стоически терпел, девушка ушла.


Ужин подавали во вполне современном – для конца пятнадцатого века, естественно, – банкетном зале, в котором не дуло, были в наличии остекленные окна и на полу (вместо соломы на камнях) лежал нормальный штучный паркет, натертый воском. Стены зала совсем не имели украшений в виде знамен и оружия, а были завешаны восхитительными гобеленами на тему охоты. И вот ведь какая штука – ни одного с религиозным сюжетом. Я так понял, что это потому, что апостолы рыбалкой увлекались, судя по Писанию, а не охотой.

Длинный стол под льняными скатертями, хозяин которого сидел на одном конце, хозяйка – а ею оказалась та самая девчонка, которая нас встречала, – на другом. Я около хозяина, так как мое инкогнито – а хотел я скромно представиться графом Бигоррским, спалили мои же присные с первых фраз разговора, раздувшись от собственной важности и близости к короне. Дона Саншо посадили около хозяйки как второго феодала нашей иерархии. Остальные – по чинам. Таким вот образом образовалось в середине этого длинного стола много пустого места. Со мной – рядом с бароном, – сидели Филипп и шевалье д’Айю, около хозяйки – сьер Вото.

Микал прислуживал мне, пажи – своим рыцарям. Остальных охватили сервисом местные слуги. Шевалье д’Айю, к примеру, пажа с собой в поход не взял – мал больно.

Сержант харчился где-то в другом месте с кнехтами.

Мне, как болезному, уступили темного дерева неудобный прямой стул с высокой спинкой и прямыми подлокотниками – скорее трон, украшенный затейливым гербом неаполитанских королей. Откидываться на спинку этого чуда мебельного искусства было очень неудобно. Но я это должен был почитать за честь. Хозяева старались угодить царственной особе, раненной в неравном бою. Даже сесть за стол мне пришлось первому, несмотря на старость хозяина и его увечье – этикет, его маман. Хорошо, что удалось отбрыкаться от места хозяина за столом. Хотя это и заняло больше десяти минут расшаркиваний и плетения словесных кружев.

Стол освещался ярко горевшими и распространявшими сладковатый запах воска свечами в массивных подсвечниках. Просто островок цивилизации посередине косматой Галлии. Еще бы – мне в куверт подали вместе с ложкой огромную серебряную двузубую вилку, которой можно было насмерть забодать целого барана. И на каждого едока поставили по серебряной тарелке размером с баклер*. Ну а нож, как исстари повелось, у каждого должен быть свой – пришлось доставать мой понтовый кортик.

Все было готово, но к еде не приступали. Оказалось, ждали только замкового капеллана, который по старости своей всегда опаздывал. Даже на этот раз, когда в замке такие высокопоставленные гости – я и Саншо.

Наконец и святой отец пришкандыбал, поддерживаемый под руки двумя подростками. Седой старик, которому из-за обширной лысины не было нужды выбривать себе тонзуру, но с гладко выбритым подбородком. В некрашеной холщевой рясе, подпоясанной веревкой. Показалось даже, что он босой, но пришаркивающий стук деревянных подошв информировал, что нет, обутый. На босохождение его святость не распространилась.

Сел падре к середине стола, где было много свободного места, и неожиданно громким, хорошо поставленным голосом прочел молитву, освящающую нашу трапезу.

Сам он ел очень мало и медленно, но вино пил.

Вслед за капелланом и остальные поспешили утолить первый голод.

– Это загородный охотничий домик дюка Анжуйского, – просветил меня хозяин, неловко пытаясь за мной ухаживать. – Я же тут только кастелян*. Так что считайте себя гостями самого господина дюка, который у нас еще и неаполитанский ре*. Вы под его защитой, хоть он и кузен Турского затворника.

Это фраза означала, что здесь нас будут защищать даже от целого войска французского короля. Только вот кем? Тем десятком инвалидов, которых мы видели в замковом дворе? Так что в ответ я только буркнул:

– Я тоже его племянник, что не мешало его людям напасть на меня прямо во дворе Плесси-ле-Тур.

Подали очень хорошее красное вино, почти черное, на вкус сорта каберне. Местное вино, как заверил хозяин, из замковых подвалов.

Общаясь как-то с археологами, я узнал, что самый древний сорт винограда в Европе – именно каберне-фран. Определили это по косточкам, прикипевшим к донышкам античных амфор. Но именно анжуйское каберне мне очень понравилось. В меру терпкое, в меру кислое, хорошо выдержанное. О чем не преминул сообщить хозяину – ему приятно, и я не кривлю душой.

– Мой принц, – польщенно улыбнулся барон щербатым ртом, – мне приятно слышать вашу похвалу, так как в давильный пресс и бочки я всю душу свою вложил за прошедшие тридцать лет. Видели бы вы, что тут творилось на виноградниках после Длинной войны… – махнул он рукой. – Мне пришлось новую лозу сюда возить из Бордо и Бургундии.

– Давайте за это и выпьем, – предложил я тост, – за гостеприимного хозяина этого славного местечка! И его прекрасную хозяйку!

Все подхватили здравицу, хотя вряд ли расслышали наш разговор.

– Я вам в дорогу дам бочонок этого вина, – пообещал польщенный кастелян, – раз оно вам так понравилось, ваше высочество. Ему шесть лет выдержки, и оно на пике зрелости. Ваше здоровье!

Ох, не напиться бы мне сегодня до неприличия: старое вино очень коварное. Это я еще по первой поездке в Болгарию помню.

– Здесь давно уже нет никакого привозного вина, – просвещал меня в местные реалии старый барон, хорошо так отпив из большого кубка. – С тех пор как тут закончилась всякая куртуазия с отъездом Рене Доброго в Прованс, где его в прошлом году и прибрал к себе Господь. Нынешний же дюк, Шарль Мэнский, сиднем сидит в Анжере за стенами крепости, и после смерти жены даже не помышляет о веселых праздниках с жонглерами* и музыкантами. Да и нет их тут – все укатили в Прованс вслед последнему царственному трубадуру Рене. Так что мы вряд ли сможем развлечь вас подобающе вашему сану, – поклонился мне барон, слегка привстав со стула.

– Мне сейчас не до развлечений, как видите, господин барон, – поспешил я его успокоить, указав пальцем в повязки на голове.

Иначе бы я точно остался без ужина, выслушивая бесконечные сожаления от старика. А слюна уже выделилась, как у собаки Павлова, при взгляде на многочисленные блюда, которые вереница слуг все ставила и ставила на стол. Хотелось жрать, а этикет требовал от меня отведать по маленькому кусочку от каждого блюда, и лишь потом выбирать, чем насыщаться. Микал меня заранее предупредил о такой засаде. Тяжела ж ты, шапка Мономаха!

Всего-то от каждого блюда по маленькому кусочку, а в итоге облопался, как паук мухами. Микал расстарался и все подтаскивал мне новые и новые блюда на пробу, походя отпихивая от моей особы местных слуг. А блюд этих на столе приготовили и расставили, как на роту голодных матросиков с острова Русский. Но не пропадет ничего – все доест многочисленная дворня в замке.

Каплуна я совсем не распробовал, чем он так особо от обычной курятины отличается, хотя и отъел от него приличный кусок; бройлер и бройлер, только зажаренный на вертеле. Я на каплуна специально налег потому, как с ним особые воспоминания связаны. В Перестройку это было. Заглянул я как-то в пафосный супермаркет из новых, который не для всех. Но и в них всегда можно было найти продукт, который был бы дешевле, чем в демократических магазинах. И вижу надпись «каплун» и – для особо одаренных, ниже расшифровка: «французский петух». Купил. Цена была средняя, а вот тушка – очень большая, с гуся так размером, только в груди пошире. Жена этого каплуна варила-варила, варила-варила, а он, стервь такой, – все жесткий и жесткий, не укусить даже. Не выбрасывать же… Заморозили и долго еще всей семьей питались куриным салатом, натирая каплуна в него на терке. Жена сказала, что это ни хрена никакой не французский петух, а самый настоящий «дикий кур».

Пулярка также ничем не отличалась на вкус от венгерских кур в целлофане. Разве что соусами. Те были разнообразными и выше всех похвал.

Лебедя я даже пробовать не стал, несмотря на все украшения этого блюда – жесткая очень птица.

Как-то в археологической экспедиции лебедушку поймали и схарчили – студентами еще. Начальник нас не кормил, а выдавал по рубль двадцать в день на питание. А ближайший магазин был за тридцать километров. И мясо в нем было в продаже не каждый день. И транспорт экспедиционный ходил в тот поселок как хотел, никого не предупреждая. Вот мы и подвиглись на охоту силками у ближайшего болота. Первой такой добычей стал лебедь. Потом мы их из силков выпускали – нехай летает, птиц железобетонный.

В Европе лебедь считается «царской птицей» – остальным даже жрать вроде как запрещено ее. В Англии до сих пор ежегодно лебедей поголовно отлавливают и кольцуют – собственность королевы, едрить ее налево. Сама не ест и другим не дает. Но тут, видать, сготовили анжуйцы лебедушку спецом для меня как члена королевской семьи. Я вот его не ел – так, на децил попробовал, а остальные собутыльники сточили диковинку целиком, едва не с костями. Понятно: когда еще выпадет такой случай, а тут и похвастаться на будущее всегда есть чем: «с принцем лебедя едал!» Типа нашего советского: «да мы с ним пили».

Вот паштет из дичи меня очень порадовал тонким насыщенным вкусом, и куриная печенка, приготовленная особым образом, по-анжуйски, хорошо пошла по пищеводу.

Ну и, конечно, фуа-гра, куда же без него. Пришлось показывать себя патриотом (выяснил по дороге, что по отцу изначально я из рода Фуа, из первых графов Шарлеманя), хотя эту циррозную и чрезмерно жирную гусиную печень я и в прошлой жизни не очень-то жаловал. И совсем не из-за ее дороговизны – просто на вкус не нравилась. Но тут меня удивили тем, что сделали это блюдо из утиной печенки. Пришлось попробовать из чистого любопытства – монопенисуально, как говорят врачи в двадцать первом веке.

Зато мальки угря в рассоле оказались просто божественными на вкус. Особенно под молодое белое вино сорта сира́.

Сыров на десерт слуги приволокли более двадцати сортов, но сыр «морбье», удививший меня поначалу тонкой прослойкой натуральной золы, затмил их все. Удивительный, неожиданный для сыра сливочно-ореховый вкус. Я от него никак оторваться не мог, особенно под хорошее вино. Все отколупывал и отколупывал помаленьку перед каждым глотком.

В общем, оттянулся я за все свое полуголодное существование в этом времени, и в опочивальню меня опять пришлось под руки волохать. Ладно, я же раненый. Мне простительно и слабость показать.

Ночевал на огромной кровати под балдахином на витых позолоченных столбах, на которой человек десять в ряд можно было положить. Произведение явно не мебельщика, а архитектора.

На настоящем шелковом белье.

Весь грязный на всем чистом. Апофеоз роскоши.

Умыться на ночь мне даже не предложили – на столике только оловянный кубок и серебряный кувшин вина. Но у меня уже не было никаких сил что-то еще требовать.

Зато ночную вазу под кровать мне поставили серебряную, с чеканкой. Руку оттянула, какая была тяжелая. Я ее минут десять вертел – разглядывал, пока огарок свечи не оплыл совсем. Музейная вещь. Вряд ли этот пафосный ночной горшок дожил до наших времен; скорее всего перечеканили его на монеты в революцию или при Бонапарте. В лучшем случае пылится теперь в дальнем запаснике Лувра. Что в принципе одно и то же – никто его не видит. А классный ювелир над ним старался. Очень близко по стилю к школе Бенвенуто Челлини, но, возможно, это один из тех настоящих образцов, от которых великий маэстро отталкивался в своем творчестве. Сам же намекнул в мемуарах о том, что в молодости занимался фабрикацией так называемых «антиков», якобы оставшихся от Древнего Рима. Один из них я и держу в своих руках; возможно, что действительно древнеримский. А Челлини еще и не родился даже.

Свеча погасла.

Все – спать.


Ранним утром, осознавая себя варваром и культурным преступником, едва продрав глаза, я все же свершил акт дефекации в серебряную ночную вазу. Да простят меня потомки. Никогда не понимал японского кайфа: годами копить деньги, чтобы один раз намылиться в золотой ванне.

Кстати о ванне… Где этот самоназначенец Микал? Вот когда надо, то его нет.

Подавляя естественную брезгливость, напялил на себя грязное заскорузлое, пропахшее потом и костром белье и остальную одежду, из которой я не вылезал уже несколько дней, ибо других носильных вещей у меня не наблюдалось. Причем пришлось-таки повозиться, разобраться и понять, что к чему крепится, где завязывается и как все это одевается. Историку это оказалось проще, чем обывателю, а музейщику легче, чем историку. Но времени это заняло уйму.

Раздраженный, с яростным желанием найти Микала и оборвать ему уши, я попытался выйти из помещения. Быстро же вживаюсь в роль «государя», особенно с похмела. Голова болела, а вино у прикроватного столика за ночь выдохлось в открытом кувшине, и на роль алка-зельцера совсем не годилось. К тому же курить хотелось до одурения, что настроения также не поднимало.

Дверь с первого раза открыть не получилось. Заронился в душу подленький страх, что меня коварно провели, как маленького: напоили и заперли. И теперь к Пауку летит гонец с вестью о том, что я – вот такой весь из себя красивый, прямо Аполлону подобный Феб, – только и дожидаюсь в шато Боже его жандармов, которые с удовольствием свезут меня в сырые подвалы Плесси-ле-Тур.

Но серьезно испугаться не успел, так как дверь внезапно немного поддалась и даже стала ругаться чем-то похожим на знакомый мне русский мат.

Микал, полностью одетый и вооруженный – даже с взведенным арбалетом, – спал на полу, перекрыв собой доступ в мою опочивальню.

Тут же находился еще один деятель – бодрствующий арбалетчик в полном вооружении, который стоял около лестницы. Арбалетчик вновь красовался желтой коттой с моим гербом, как виконта Беарнского. Видать сержант уже отменил мое распоряжение о маскировке как устаревшее.

– Бдите? – строго спросил я их, сам внутренне ликуя.

– А то… – отозвался сонный Микал, вставая с пола. – Дюка Аласонского, когда он был ваших лет, пленили в битве при Вернейле. Выкуп потребовали чудовищный – двести тысяч золотых. Его роду пришлось продать практически все свои земли, включая даже фьефы*, и влезть в неоплатные долги. Мы не можем так рисковать вами, сир. Наварра – бедное государство. Замок взят сержантом под плотную охрану.

– Молодцы, – похвалил я служак. – А теперь, Микал, организуй мне banyu. А до того – что-нибудь попить, только не вина. И человека местного: убраться в спальне. Я там нагадил в antiqariat.

– Banyi тут нет, сир, – Микал виновато пожал плечами, – можно организовать помывку в бочке.

– В бочке так в бочке, – не стал я привередничать; главное сейчас – помыться, а в чем – не важно.

И пошел на выход. Вслед за мной двинулся и арбалетчик.


В ожидании помывки коротал время в узорчатой каменной садовой беседке за кувшинчиком очень неплохого молодого сидра. Наверное, этот сорт бодяжат из зеленых еще яблок. Этакая приятная аскорбиновая кислинка не бывает в зрелом яблоке.

Сад действительно состоял из корявых плодовых деревьев в процессе еще дозревания плодов, а не был геометрически стриженным парком с дорожками и лабиринтом, как обычно ожидается увидеть в таких уголках куртуазии.

Было настолько тихо, что слышалось жужжание ос в ближайших кустах. Лишь с заднего двора за господским домом раздавались резкие, звонкие удары металла о металл. Тут же вспомнилось из молодости, сказ про революционную будущность: «…а на улице мужики ковали что-то железное. Ковали-ковали, а потом махнули рукой – хрен с ними, с графьями, завтра докуем», что реально улыбнуло и подняло настроение.

А может, это сидр постарался.

Или все вместе с прекрасным летним днем.

– Ваше высочество, вы пропустили завтрак, – услышал я за спиной упрек, высказанный высоким девичьим голосом.

Обернувшись, увидел все ту же девушку в наряде Красной Шапочки, которая нас вчера встречала и участвовала в ужине.

Тактичный Микал куда-то сразу исчез из поля зрения.

– Присаживайтесь, дамуазель*, – сделал я приглашающий жест. – Разделите со мной эту скромную трапезу. Завтрак я пропустил потому, что дал себе возможность наконец-то выспаться, о чем нисколько не жалею.

– Я не пью с утра вина, – сказала девушка, усаживаясь напротив меня и расправляя пышные юбки по скамейке, – только воду. Но с удовольствием пообщаюсь с вами. – И на инстинкте включила наивняк: – Первый раз вижу так близко настоящего принца. А вы принц чего, ваше высочество?

Ее щеки тут же слегка покрылись румянцем. И ей это шло. Гляделось этаким импрессионистским рефлексом от головного убора. И смотрит так прямо, хлопая ресницами, как будто не выпытала еще вчера у дона Саншо и сьера Вото все про меня. Вот зуб дам…

– Я принц Вианы как инфант короны Наварры. Это небольшое княжество на границе с Кастилией. Луи де Фанс мне дядя, родной брат моей матери. Но я еще и суверенный монарх виконтства Беарн, где я ничей не вассал.

– Даже римского папы? – удивилась девушка. – Так не бывает, ваше высочество.

– Как видите, прекрасная дамуазель, бывает. Просто это государство слишком маленькое, а я слишком юн, чтобы рассматривать нас полноценными участниками европейского концерта.

– Концерта? Никогда не слышала такого названия, – и в улыбке показала прелестные ямочки на щеках.

– У этого термина два значения. Согласное выступление разом нескольких музыкантов, где каждый слушает музыку соседа и играет ей в тон, или большая политика монархов на континенте. Где участники концерта делают политику, а остальные – только зрители.

– Я ничего в политике не понимаю, в монастыре нас этому не учили. Но вот в музыке кое-что смыслю. И даже умею играть на свирели. А это правда – то, что мне сказали ваши башелье*, – что вы хорошо играете на деревянной флейте?

Я же говорил, что она на информацию обо мне их вчера до донышка вытрясла… Странно, а чем ей Саншо-то не угодил? Тем, что он одноглазый? Или приняла его за рыцаря моей свиты? А девушкам, в каком бы они времени ни жили, принца подавай. На меньшее они не согласны. Все, кто ниже принца, будут за это истерзаны в замужестве. По большому счету, им и принц нужен не всякий, а с золотыми яйцами. И не дай бог, если они у него окажутся серебряными…

– Хорошо или нет я играю на флейте – это не мне судить. По крайней мере, мне это занятие нравится, – ответил я ей.

А сам подумал: смогу ли я играть на флейте в этом теле, если не умел этого раньше? И добавил поспешно:

– Но на гитаре я играю лучше.

– Гитаре? – удивилась она.

– Этот что-то вроде лютни у наших бродячих гита́нос*.

– А… житан*, – обрадовалась девушка узнаванию, делая ударение на последний слог. – Они у нас тоже часто бродят толпами со своими возами. И женщины у них в пестрых юбках с оборками. Потом в округе кони пропадают… Видела я как-то у них этот инструмент, когда ехала из монастыря сюда, к дедушке, но не знала, что он называется так. У нас его называют «житэйр». Но он звучит намного грубее, чем лютня.

– Дамуазель, – сказал я несколько строго, меняя тему, пока мне не принесли флейту и не заставили на ней играть, – мы с вами уже долгое время общаемся, а я все еще не знаю вашего имени. И мне от этого неловко.

Она вскочила, торопливо сделала настоящий придворный реверанс и промолвила, потупив глаза:

– Иоланта, дочь барона де Меридора, ваше высочество. Простите мне этот промах. Я не нарочно нарушила этикет.

– Садись, дитя мое, – непроизвольно вырвалось у меня, так как я неожиданно для себя обнаружил, что смотрю на нее снисходительными глазами старика, а вот тело мое только по пояс деревянное, а ниже очень даже я ей ровесник. – Можете называть меня Франциск, Иоланта. Так о чем мы говорили?

– О музыке, – выпалила девушка. – Вы возите свою деревянную флейту с собой?

Я призадумался. Скорее всего флейта принца досталась с другими вещами трофеем Пауку. Но точно я об этом не знаю.

– Деревянную – нет. Только кожаную, – пошутил я озорно и двусмысленно, как не привык шутить даже в третьем тысячелетии.

Меня явно накрывают юношеские гормоны, подталкивая к мелкому хулиганству. Мне совсем не нужна интрижка с внучкой приютившего нас барона, особенно в нашей непростой ситуации. Разум-то хорошо понимал это, но тело рвалось в бой.

– Я умею играть на свирели, меня в монастыре научили, – продолжила девушка свой щебет. – А вы научите меня играть на кожаной флейте?

Прозвучала даже не просьба, а требование. О боги, она или наивна до безобразия, или слишком искушенная развратница, которая сама меня соблазняет. Поди вот так пойми с ходу.

Микал, появившийся на наши глаза с известием, что бочка готова и горячей воды запасено достаточно, оборвал этот странный флирт прямо на взлете. Ну и слава богу.


Отмокал в бочке я долго, все равно одежды мои унесли стирать.

Баня местная оказалась похожей на японскую, только совсем без эстетизации, принятой в Стране восходящего солнца. В помещении рядом с кухней в большую сорокаведерную бочку поставили скамеечку и все покрыли полотном, чтобы мое высочество попку себе не занозило. Туда набулькали горячей воды деревянными ведрами, разбавили холодной до приемлемой температуры, и – извольте принимать водные процедуры.

Первый кайф от процесса я ощутил, отмокая от лесной грязи, да и вообще от всего накопленного до меня этим телом, – в это время в этом месте католицизм отрицательно относился к телесной чистоте. Это вам не Русь с ее культом бани. И даже не Византия, бани которой сейчас называют турецкими. Сейчас – это в двадцать первом веке. Вот я уже и во временах путаться стал. Симптом, однако.

Потом заметил, что пропали Микал и моя одежда.

Появившийся раб сказал, что одежда моя в стирке, зато он нашел тут настоящую морскую губку и сейчас ей меня ототрет, если я, конечно, не боюсь, что через отмытые поры в меня проникнут все возможные болезни. И раздевшись до пояса, стал работать банщиком. Ошейник, как оказалось, на нем был. Замшевый. С наполовину стертым беарнским тавром – два быка, идущие влево, оглядывающиеся, один над другим.

Эх, сейчас бы гель для душа или хотя бы примитивное хозяйственное мыло… Но и так было неплохо. Особенно когда кухонные мужики стали приносить новые порции кипятка.

Вымыть мне волосы пришла толстая грудастая баба в неопределенном возрасте, принеся с собой большой глиняный горшок с настоем ромашки.

Сняла под присмотром Микала с меня повязки и сказала:

– Можно.

И мои волосы неторопливо умастили каким-то маслом. Судя по запаху – ореховым. Помассировали голову. Смыли водой с ромашкой. Потом еще раз – только ромашкой. И лишь затем, используя десяток деревянных гребней с разной толщиной зубьев, она осторожно и ласково расчесала мои длинные волосы. И ушла с поклоном, явно довольная своей работой.

– Догони ее, дай серебряную монету, – приказал я Микалу, когда за этой бабой закрылась дверь. – А то обо мне черт-те что подумают. Нам это надо?

– Не чертыхайтесь, сир! – с укоризной крикнул Микал уже из дверей. – Грех это.

Вернулся он с большими простынями, одной из которых вытер меня почти насухо, а вторую выдал укрыть наготу.

Тут же ввалились в помещение кухонные мужики барона с новой порцией горячей воды, трехногим столиком, креслом, сидром и сыром. Все расставили по-быстрому и убрались с глаз долой.

Микал, раздевшись и добавив горячей воды, с криком наслаждения залез в бочку. В ту же воду, в которой до того мылся я.

– Что, хорошо? – спросил я его.

– Не то слово, сир… как в раю. Эх, banyku бы сюда нормальную. Как в детстве, с паром, с venichkom.

Заедал я сидр сыром и смотрел, как Микал отдирает с себя грязь пучком рваного лыка. Тратить на себя губку он не посмел.

Потом принесли мне одежду. Не мою. Но моего размера. Цветов Неаполитанского королевства.

Белье – тонкого льна короткая рубаха, которую Микал обозвал камизой*, и нечто вроде трусов-боксеров до середины икр примерно, с гашником на поясе и тесемочной подвязкой над коленом, под названием брэ*.

Шоссы* – чулки тонкого сукна. Одна штанина сине-желтая, разделенная по вертикали, другая – красная. В таких только украинским национал-коммунистам ходить.

Пуфы вислые без наполнения, по цвету синие, в разрезах желтые, а гульфик красный, что меня отдельно развеселило.

Синего цвета, набитый паклей как ватник, с вертикальными швами приталенный жакет на крючках от горла до пупка – ниже короткая баска, но рукава еще привязные, и если их пришить, то назывался бы колет.

На голову – синий бархатный берет на красном околыше. Без перьев. Но крепления для пера есть.

Кое-где сукно побито молью, но если особо не приглядываться, то и не видно. Наверное, это остатки одеяний придворных Рене Доброго, сохраненные бережливым управляющим.

Оторвал от полотна простыни две полосы на портянки. Вбил ноги в сапоги – и одет. Остался только пояс со шпагой и кинжалом.

Тут и Микал из бочки вылез, вытерся простыней, затем облачился в такие же одежды, что и у меня. Разве что вместо берета снова у него длинный красный шаперон с оплечьем, понизу вырезанный треугольниками. И сразу он стал похож на карточного джокера, вызвав у меня этим улыбку.

Опоясался Микал своим ремнем с тесаком. Собрал свою старую одежду и вынес. Вернулся быстро. Глянул на столик и сказал:

– Вы, сир, особо на сыр не напирайте – скоро обедать будем.

– Ты куда свою одежду унес?

– В стирку. Вашу баронские прачки уже постирали – сохнет.

– Ладно, доедай сыр и пошли.

– Я есть не хочу, сир, но если вы приказываете… Вот сидра бы я выпил.

– Пей и рассказывай новости.

Вытерев капли сидра с уголков рта, Микал доложил:

– Вернулся сержант с баронским слугой. Они вроде как барку наняли до Нанта. Отсюда до пристани четверть дня пути пешком. Так что, если вы прикажете, сир, то завтра выдвигаемся.

– А почему я могу не приказать? – поднял я бровь.

– Ну мало ли… – подмигнул он мне. – Чувствуете себя не готовым к дороге. Здоровье не позволяет… Или пока чепчик красный еще не смятый.

И смеется одними глазами.

– А кроме нас никто мыться не будет? – удивился я пустоте помещения.

– Кому было крайне необходимо омыть ту или иную часть тела, те уже обошлись ведром у конской поилки, – совершенно серьезно Микал мне это выдает. – Но большинство, особенно франки из Фуа, слишком суеверны: боятся от мытья заболеть. А инфант омылся еще с утра, до завтрака.

– Попил? Пошли, – дал я команду.


Вместо обычной мессы патер Дени (Денис, если по-русски, хотя по-французски Дениз – это женское имя) служил сегодня благодарственный молебен об избавлении нас от напастей. В общем, «да воскреснет Бог, и расточатся врази Его».

И не прерываясь, «вторым отделением концерта» отбарабанил молебен о плавающих и путешествующих. О нас, сирых, значит.

Не пойти на такое мероприятие я не мог, хотя не очень-то и хотелось. Я ведь даже не атеист, скорее – агностик*. Но отрываться от коллектива в церковных мероприятиях Средневековья – это будет похлеще, чем манкировать партсобраниями в советское время, в период сталинизма.

Пошел – и не пожалел.

Боже, какой великий актер пропал в этом старом и плюгавом провинциальном священнике. Какой голос! Мощный, красивый, богатый обертонами баритон, заполняющий все пространство пристроенной к стене восьмиугольной капеллы с хорошей акустикой. Голос проникал во все углы и, отразившись там, возвращался и уязвлял, как казалось, самую душу.

Некоторые прихожанки обливались слезами умиления, и чувствовалось, что это им привычно.

С таким патером верилось, что Бог есть и что он нас любит. И что Бог есть сама Любовь. Душа стремилась вырваться из тлена своей оболочки и публично очиститься покаянием. Но это для меня было бы извращенным способом самоубийства. Внедрившись в тело юного принца, мне оставалось только всю оставшуюся жизнь лгать на исповеди. Для окружающих меня людей внедриться в человека может только бес. Даже Жанну д’Арк в этом веке сожгли, а у девушки всего лишь были слуховые галлюцинации.

А театр одного актера все продолжался, и хотелось неистово бисировать, кричать «браво!» и не отпускать со сцены маэстро без комплимента. Но всему приходит конец, особенно прекрасному.

Откровенно говоря, я до дрожи боялся исповеди именно у этого священника. Но патер всех нас причастил плоскими пресными облатками без нее. Попустил как плавающим и путешествующим.


После довольно скучного, но обильного обеда, все еще находясь под впечатлением мессы, прогуливаясь по двору замка, неожиданно столкнулся с Иолантой.

Я сделал учтивый поклон и спросил:

– Дамуазель, не удовлетворите ли вы мое любопытство?

В ответ она сделала реверанс и кивнула головой, поощрительно похлопав ресницами.

– Почему вы носите одежду вилланки, а не платье, приличествующее дочери барона?

– Ваше высочество, вы когда-нибудь носили железный корсет, который на ребрах так стягивают шнурами, что невозможно дышать?

И не дождавшись ответа, продолжила:

– А мне приходится хлопотать тут по хозяйству, потому что дедушка везде не успевает на своей деревяшке. Вот и представьте меня на хозяйственном дворе в корсете и юбках на обручах. Много ли я успею? Сразу скажу: гораздо меньше, чем дедушка на протезе. К тому же других благородных дам тут нет – некому меня за мое поведение осудить. Я полностью удовлетворила ваше любопытство, ваше высочество?

– Нет. У меня к вам будет еще просьба: не покажете ли вы мне укрепления замка?

– Охотно, ваше высочество, следуйте за мной.

– Иоланта, я же просил называть меня Франциском.

– Как прикажете, ваше высочество, – снова присела она в реверансе. – Для меня это честь.

– И еще один вопрос: как давно служит здесь патер Дени?

– Всю свою жизнь, ваше высочество. Был бы он моложе, не видать нам его – забрал бы его с собой в Прованс Рене Добрый, который очень любил его мессы.


Мы стояли на площадке угловой башни и любовались прекрасным пасторальным видом на виноградники, поля, ветряную мельницу и лес, закрывающий горизонт.

– Удивительный вид по совершенству линий и гармонии. Даже чем-то душу размягчает, – говоря это, я обнял девушку сзади, ласково положив ей руки на живот и осторожно поглаживая.

Вопреки ожиданию, это не вызвало острого отторжения или робкого протеста; наоборот, меня поощрили к дальнейшему действию, положив голову мне на плечо.

Микала я оставил внизу у лестницы в башню, так что помешать нам неожиданно никто не мог.

– Вы мне так и не договорили, ваше высочество, о музыкальной игре, утром, – голос у девушки подпустил низкую хрипотцу, которая так остро возбуждала естественное мужское желание.

Одна моя рука переместилась на ее грудь, очень удобного размера, полностью заполнявшую мою кисть, а другая осторожно двинулась исследовать низ живота, осторожно подбираясь к лобку. Представлял я себя при этом явно Волком из сказки. Однако соски Красной Шапочки затвердели и были готовы порвать батист рубашки. По ее телу пробежала легкая дрожь. Одновременно я вдувал в ушко прекрасной дамуазели какую-то куртуазную чушь, высвободив аккуратную розовую раковинку из-под чепчика собственным носом. Тут все равно, что говорить, лишь бы воздух сотрясать около уха. И не представлять себя неотесанной деревенщиной, которому только бы грубо лапать, никогда не слышавшему куртуазной пословицы: «взялся за грудь – скажи что-нибудь».

– Ох, принц, – прогресс, однако, девушка перестала меня титуловать «высочеством» в обращении, это уже прямое приглашение к интиму, – вы, наверное, всем девушкам такие слова говорите, зная, как наша сестра падка на лесть. Особенно такую тонкую.

А на меня она уже просто навалилась. Пришлось даже самому прислониться к каменному зубцу, ограждающему башню.

– Ну так где ваша кожаная флейта и как на ней играть? – Она положила свою ладонь на мою, под которой была ее грудь, и слегка надавила.

Ладно, девочка, сама напросилась. Я снял руку с ее груди, расслабил завязки на гульфике, потом взял ее руку и резко засунул к себе в святая святых.

– Что это? – растерялась девушка от неожиданности и слегка напряглась.

Рука Иоланты чуть дернулась назад, но я ее удержал, поясняя:

– Это и есть кожаная флейта. Сейчас я тебя буду учить, как на ней играть изумительные по красоте мелодии.

«По всем методикам двадцать первого века», – добавил я мысленно.

– О, Франсуа, что вы делаете? – выдохнула девушка осуждающим тоном, однако ничего не выпуская из руки…


Ничто не остается незамеченным и ничто не остается безнаказанным. Особенно в таких маленьких общностях, как замок. За ужином, изрядно приняв на грудь, старый барон, сверля меня глазом, как буравчиком, все же выдвинул мне претензию:

– Ваше высочество, при всем моем уважении к вашему сану, я бы все-таки попросил не кружить голову моей девочке, которая только-только вышла в мир из монастыря кармелиток, где проходила обучение. Никто в ее возрасте не сможет устоять перед принцем, особенно если он такой златовласый красавчик, как вы. Но вы-то должны сознавать свою ответственность…

Наверное, человек пятнадцатого века был бы уже надежно приперт к стенке несложными аргументами, которые на меня обрушил старый барон. И человеку пятнадцатого века ничего не оставалось бы иного, как сознаться и покаяться. Рубаху рвать, пуп царапать… И в итоге чем-то компенсировать свое прегрешение. Возможно даже свадьбой. Как там в шутку говорили в России миллениума: за руку брал, в глаза смотрел – женись! Нет, жениться бы никто не заставил, невелика птица – дочь провинциального барона. Но нарушение закона гостеприимства – это несмываемое пятно на репутации. Это серьезно. И чревато последствиями.

Но, слава богу, за годы советской власти, а особенно последующие десятилетия «дерьмократии» и господства пиара, демагогии русских людей обучили так, что я бы мог давать уроки Макиавелли. Это учитывая, что я был далеко не самый продвинутый в данной общественной дисциплине. Хотя, если взять мой многолетний опыт написания годовых отчетов, то…

– Барон, – поглядел я в его буравчики чистым и ничем не замутненным взором. – Могу дать вам честное слово кабальеро, и даже поклясться на Святом Писании, что после встречи со мной ваша внучка осталась такой же целой, как и до нее. Девственность ее никак не пострадала, если вы об этом печетесь. Просто она показала мне великолепные виды с ваших стен – они действительно очаровательны. И между нами не было ничего, кроме пары касаний губами друг друга. Можете смело выдавать ее замуж, претензий от будущего супруга не будет. Но и Иоланта может записать себе на щит куртуазную победу над настоящим принцем, что несколько поднимет ее самомнение. Если хотите, я завтра объявлю ее своей Дамой* и буду носить ленты ее цветов.

Уф. Вот это спич. Да еще на старофранцузском. Хотя он мне вроде как родной в этой тушке.

– Хорошо, если так… – протянул барон уже без уверенности в себе.

– Можете вызвать врача, чтобы он осмотрел Иоланту на этот предмет. Я не восприму такие ваши действия как урон моей чести, а лишь как ваш эксцесс чадолюбия.

Хорошо, что вовремя прикусил себе язык. Первоначально я хотел предложить пригласить повитуху.

– Нет, только не это. Я не хочу сплетен по округе, – замахал на меня руками барон. – Даже не уговаривайте, ваше высочество. Мне достаточно вашего слова.

И махнул залпом кубок вина граммов на триста.

Я тоже пригубил свой кубок – пить хотелось. Все же это тяжелый труд: сознаться в проступке, и ни в чем не соврать, просто отмести в сторону компрометирующую информацию как несущественную. Прав все же был Билли Оккам, францисканский монах из Южной Англии, когда полторы сотни лет назад, если отсчитывать от нашего застолья, заявил: «Не умножай сущностей без необходимости».

– Вы вложили свой меч в ножны, барон?

– Да, ваше высочество, – ответил он, пододвигая мне очередное блюдо. – И в знак смирения позвольте мне поухаживать за вами.

– Я очищен вами от недостойных подозрений, господин барон?

– Да, ваше высочество, и нижайше прошу вас простить меня за них.

Все же доверчивый народ живет в эту эпоху. Намного чище душой, чем мы – их потомки. Даже совестно стало.

Некоторое время мы жевали, поглядывая на другую сторону стола, откуда в нашу сторону стреляла глазками юная Иоланта, одновременно смеясь тому, что ей втирал сьер Вото.

Наконец барон разродился:

– Ваше высочество, а вы серьезно сказали насчет ношения вами цветов Меридора в честь Иоланты?

– Более чем, барон. Я буду носить их на каждом турнире. При условии, что вы не будете запрещать нам невинные прогулки по стенам замка и беседы о музыке. Это развлекает нашу скуку здесь.

– Хорошо, – судя по собравшимся морщинам на лбу, барон что-то спешно калькулировал, – но вы объявите ее своей Дамой сердца при отъезде.

Утвердил он это уже как свое условие.

– Я сам это предложил и давать задний ход не собираюсь. Слово принца тверже стали.

– Но ничего большего, кроме поцелуев, ваше высочество. И чтобы никто этого не видел. Изворачивайтесь сами как хотите.

– Меня коснутся только губы Иоланты. Клянусь, – ответил я на голубом глазу и не соврал.

Даже поднял правую руку в подтверждение. Чувствовал себя при этом последней свиньей, реально обманывающей этого чу́дного старика, но ни словом не соврав.

Но страсть, страсть юного тела подталкивала меня и к большему, хотя мне и удавалось старым сознанием удерживать пока гормональный шторм юнца в узде. Припомнив свои ощущения на башне от «французского поцелуя» Иоланты, я чуть не застонал за столом. Память услужливо повторила то наслаждение, которое я испытал. Блин! Да сколько ж можно?

– Я надеюсь, вы разрешите нам вдвоем посмотреть со стен вашего замка закат солнца? Это так романтично.

– Хорошо, только не оставайтесь там, в темноте, – дал свое разрешение барон, – опасно на лестнице.

– Я обязательно прихвачу с собой слугу с факелами. На всякий случай.

Упоминание присутствия слуги на культурном мероприятии окончательно успокоило барона.

Е-э-эс!

Надо же, я снова становлюсь мальчишкой. А еще чувствую себя козлом, которого запустили в огород.


Рано я обрадовался. Старого барона кем-кем, а вот только дураком считать не надо. Так он и пустил козла в свой огород без присмотра. Три «ха-ха». Присмотр был надежно обеспечен в виде дородной бабы из служанок лет под тридцать, одетой так же, как Иоланта, только чепец на ней был черный. Впрочем, надо отдать должное вкусу барона, сия особа была весьма привлекательной на личико и щедро одарена выдающимися выпуклостями и впуклостями в нужных местах фигуры. На местный вкус – так и вовсе неотразимая красавица с очень обещающим взглядом блудливых синих глаз.

Обещающих все.

Именно мне.

«Знойная женщина – мечта поэта». Все просчитал старый барон, в том числе и «квадратные яйца» малолетнего шалопая после продолжительной «тискотеки» с его внучкой.

Так мы и прогуливались ближе к закату по замковому саду парами. Я с Иолантой впереди, отступя от нас на десяток шагов – Микал с дуэньей моей пассии.

Пришлось, слегка придерживая локоть внучки барона, действительно разговаривать с ней о музыке.

Тоска.

Утешало только то, что такая же тоска читалась и в глазах Иоланты.

Погуляли немного в саду, а потом всей компанией пошли к угловой башне, чтобы действительно насладиться закатом с высоты замковых крутин, раз уж так все пошло наперекосяк.

Перед входом в башню Микал запалил факел, но меня с баронессой на винтовую лестницу пропустил вперед.

Вид с башни на закат был потрясающий. Тень от леса постепенно набегала на поля и виноградники, с которых неторопливо уходили припозднившиеся пейзане. Солнце уже прогуливалось по верхушкам деревьев на горизонте. Пруд, бликуя, окрашивался в фантастические цвета.

Иоланта прислонилась ко мне спиной и из моих мятежных рук, ласкающих ее грудь и живот, с восторгом наблюдала за быстро сменяющимися метеорологическими эффектами природы.

– Почему я раньше пропускала такое волнующее зрелище? – спросила она как бы саму себя.

# Сноски

1

Значение слов, отмеченных знаком *, смотрите в Глоссарии в конце книги.