# Другой Путь.Часть 1

Дмитрий Владимирович Бондарь

## Дмитрий Владимирович Бондарь

## Другой Путь. Трилогия

Название: Другой путь. Трилогия

Автор: Бондарь Дмитрий

Издательство: Самиздат

Год: 2013

Страниц: 741

Формат: fb2

## АННОТАЦИЯ

О необычном попаданце, который никуда не попадал, но все знал. Пора изменять недавнее прошлое.

## Дмитрий Владимирович Бондарь

## Другой Путь.Часть 1

## Пролог

– Мам! Маам! – Если она не отзовется, я точно сойду с ума. – Ну мам!

С кухни донеслись звуки валящейся с полок посуды, и спустя секунду рассерженная мать возникла на пороге моей комнаты.

– Чего ты орешь, как резаный? Рейган войну начал?

Моя мама была коммунисткой с десятилетним стажем и пламенно ненавидела всех своих идеологических противников – особо страстно почемуто Рейгана и Вильюна. Наверное, она понастоящему тревожилась за судьбу несчастных негров на юге Африки. Или такова была новая линия партии. Впрочем, она все делала пламенно – пламенно варила борщ, с тем же большевистским чувством выступала на родительских собраниях, когда я еще учился в школе, и так же страстно клеймила позором происки нерадивых сантехников и их начальников – на кухне, когда приезжал в гости мой дядька – ее родной брат. Был дядька Мишка совершенно беспартийным и абсолютно безыдейным. Кажется, такая установка стала его религией. Он спорил с мамой просто ради спора – чтоб позлить убежденную в своей правоте старшую сестру и под шумок жаркой дискуссии выпросить себе пару дармовых стаканов водки.

– Так чего орал? – Мама смотрела на меня строго и встревожено.

Я показал пальцем в телевизор, где шли вечерние новости:

– Слушай, мам, сейчас она скажет: "ударную стройку посетил член Президиума Совета министров СССР, руководитель штаба строительства БАМ Дмитрий Филиппов. В теплой, конструктивной беседе с работниками участка он выяснил…", – я выкрутил регулятор громкости звука в телевизоре на максимум.

– …пробивают длиннейший в СССР СевероМуйский тоннель, длина которого, по завершении строительства, составит более пятнадцати километров! – Раздался из телевизора голос корреспондента. – Ударную стройку посетил член Президиума Совета министров СССР, руководитель штаба строительства БАМ Дмитрий Николаевич Филиппов. В теплой, конструктивной беседе с работниками участка он выяснил, какие трудности стоят перед строителями участка… – я убрал громкость.

Мама смотрела на меня недоуменно. Она не понимала, что такого особенного я ей показал и поэтому я под ее удивленным взглядом написал записку:

"Ну и что в этом такого? Днем новости гдето послушал по радио"?

Она не видела, что я написал, и я свернул бумагу пополам.

– Ну и что в этом такого? Днем новости гдето послушал по радио?

Я протянул ей свою записку.

– Что это? – Она прочитала короткую строчку. – Ты издеваешься что ли? Дразнишься?

Я молча протянул ей еще одну бумажку, заготовленную мною еще до начала вечерней программы "Время". На ней моим совсем не каллиграфическим почерком были написаны те слова, что она только что произнесла.

Она, взяв в руки белый в синюю ученическую клеточку листок, прочла мои каракули и, потрясенная, опустилась на диван.

– Что же это, Сережа?

Если б я знал! Сам уже три дня просыпаюсь со странными ощущениями – стоит мне задуматься о будущем, как я ясно вижу его перед собой. Вплоть до мельчайших подробностей. За эти три дня я перерыл все доступные психиатрические справочники. Но все, что мне удалось найти хоть немного похожего на то, что происходит со мной – невнятный лепет о дежавю – и это было совершенно не то. Мое дежавю было… как будто вывернуто наизнанку. Я не узнавал случившееся, как произошедшее со мной когдато давно, но напротив – видел то, что произойдет с людьми вскоре. И не только с ними.

– Он погибнет в тысяча девятьсот девяносто восьмом году. Его взорвут в подъезде его собственного дома. В Ленинграде. Тогда он будет называться Петербург. В октябре.

– Кто погибнет? – Мама округлила глаза.

– Дмитрий Филиппов.

Мама посмотрела в телевизор, где еще живой и здоровый комсомольский вожак пожимал крепкие руки строителей железной дороги.

## Глава 1

В первый день, когда я почувствовал изменения, происходящие со мной, мне показалось, что такой дар должен быть забавным: знать все заранее, не об этом ли частенько мечтает любой человек? Я ходил по городу, останавливался на знакомых улицах и "вспоминал" их будущее. Новые дома, которые будут построены на месте пустырей через двадцать лет, дороги, парки, площади: город открывался передо мной сразу во множестве временных пластов – вплоть до 21 декабря 2012 года. Он вырастал из себя самого – старого, из того, где я жил сейчас. Перед моими глазами проступали контуры новых строений, подчас неожиданных и невозможных. Видения не были плавными – память оказалась дискретной – все, что мне удавалось увидеть об интересующем меня предмете, давалось рывками: вот на пустыре стоит циркшапито, а следующее воспоминание – его уже нет, а на этом месте строится автодром.

Проходная в Управление завода технического углерода, мимо которой я проходил почти ежедневно по дороге в институт и обратно, в моих видениях вместо привычной деревянной доски "Требуются!" обзавелась мраморной плашкой "Налоговая полиция по Заводскому району г. Нска". А потом и она сменилась анодированной металлической пластиной с вовсе непонятной надписью "Федеральная служба Российской федерации по контролю за оборотом наркотиков". При этом к зданию бывшего заводского Управления ктото достроил еще пару этажей сверху. Разве нужно контролировать и оборачивать наркотики? Разве не положено их запретить? Некоторые вещи я не понимал.

Нет, в текущей жизни все было как прежде – я видел людей и предметы так же как и неделю назад, но стоило на чемто или комто сосредоточить свое внимание, как я начинал "вспоминать". Правда, после таких "воспоминаний" начинала сильно болеть голова. Пришлось таскать с собой аспирин и цитрамон.

Смешно преображалась моя вечная компаньонка по лабораторным работам – Зойка. Она через какойто десяток лет из тощей пигалицы превращалась в расплывшуюся табуретку с бюстом, в котором было, наверное, столько же килограммов, сколько в ней всей сейчас.

Захар Майцев – наш третий постоянный участник научных изысканий – к тому же сроку становился щеголеватым доцентом, лишенным большей части растительности на голове. Несколько преподавателей за эти годы должны были умереть, и я пару раз порывался сказать Хорошавину, чтобы он переставал курить, а Маркову с кафедры ТОЭ хотел посоветовать бросить его горные лыжи, но каждый раз чтото останавливало меня. Скорее всего, надо мной бы просто посмеялись и все мои усилия по спасению их жизней пропали бы втуне.

Мама… В моих видениях она проживала долгую, трудную жизнь и к декабрю двенадцатого года все еще была бодра.

И только с самим собой у меня выходило все както криво и противоречиво. Сколько я не вглядывался в зеркало, а мое "будущее" всегда виделось иным, чем в прошлый раз. На деньдва еще удавалось "заглянуть", а позже все расплывалось какимто невнятным образом – как в телевизоре с плохонастроенной антенной.

Вечером, после четырех пар, обеда и еще трех часов подготовки к завтрашнему семинару, я позволил Майцеву уговорить себя на поход на дискотеку. Мне захотелось услышать музыку и ощутить, какой она станет лет через двадцатьтридцать.

Захар чтото возбужденно говорил по пути на танцы, а я спокойно пропускал его треп мимо ушей, пока мы не оказались на площади перед горкомом партии. К моему ужасу стелу перед краснокирпичным зданием, украшенную знакомым с детства гербом СССР, в будущем оседлает двуглавый орел – примерно такой, как на картинках в учебнике истории о царской России. А герба она лишится. Это было так неожиданно и нелепо, что я застыл как вкопанный посреди дороги на пешеходном переходе. И это открытие заставило меня задуматься о том, что теперь я могу знать не только будущее людей, но и развитие целых народов.

Захар буквально выдернул меня изпод резко затормозившего грузовика. Машину немножко потащило в сторону, а когда она остановилась – открылась водительская дверца, и нам пришлось выслушать порцию отборной матерщины из уст лысого, тщедушного водителя, разрисованного татуировками как людоедмаори, не рискнувшего, однако, выйти из кабины. Зато на словах он превратил нас буквально в грязь под ногтями на своих тощих и чумазых ногах.

Мой товарищ улыбался – ему всегда нравился художественный мат. Захар говорил, что некоторые знатоки крепких выражений так умеют разнообразить свою ругань, что она становится похожей на поэзию. Он даже иногда специально пробирался в больницу, где работал его отец – послушать под окнами кудрявые выражения прощающихся с "белкой" алкоголиков. Мне ничего красивого в этих словах не виделось, и я едва не полез в кабину требовать сатисфакции за нанесенные оскорбления. Но парень за рулем смачно сплюнул в нашу сторону, и, со скрежетом переключив передачу, газанул, унося в кузове нечто гораздо более смрадное, чем выхлоп его мотора. А я смотрел ему в след и пытался увидеть его будущее, но ничего не получалось – я не знал его! И, видимо, никогда не узнаю, поэтому и "вспомнить" о нем мне было нечего. Это второе открытие показалось мне еще более забавным, чем все, произошедшее с утра.

А Захар уже тянул меня за рукав.

Летняя дискотека под открытым небом в городском парке культуры и отдыха встретила нас запахом пота и сигарет, гоготом местной шпаны и "Барабанщиком" Гнатюка. И я сразу отметил, что еще тридцать лет кудрявый украинский парубок будет петь только "Барабанщика" и "Птицу счастья". И все – ничего больше он уже не сделает. Будут какието песенки, но нынешней популярности ему не достичь никогда.

Ему и другим нашим "звездам советской эстрадыё" на смену придут группы "Мираж" и "Майский лай", нет, "Ласковый май" – с наивными, плохорифмованными простенькими однообразными песенками, какието бесчисленные Саши Айвазовы, Кати Лель… "Вспоминать" дальше мне расхотелось.

Захар моментально ввинтился в притоптывающую толпу, а я остался стоять под деревом. Примерно час я наблюдал за людьми – знакомыми и не очень – и "вспоминалвспоминалвспоминал" их будущее. Ктото был виден весь, ктото полностью закрыт для меня.

А со сцены наши доморощенные музыканты уже спели "Траву у дома", "Под крышей дома твоего" и взяли короткую паузу.

– Привет, – ко мне неожиданно подошла Нюрка Стрельцова с параллельного потока в институте.

Была она хорошенькая блондинка, с ладной фигуркой и одним существенным недостатком – сильно сосредоточена на комсомольской работе – будто и нечем более заняться девице в девятнадцать лет! И я никак не ожидал ее здесь увидеть – больно ответственно она относилась к своей общественной нагрузке, и на всякие танцышманцы времени у нее не было никогда прежде. Несмотря на свою показную деловитость и круглосуточную занятость комсомольскими поручениями, она часто улыбалась, смешно морща тонкий носик. От ее улыбки таяли все, кого я знал и я не был исключением.

– Привет, – привычно улыбнувшись во весь рот, ответил я и "посмотрел" ее будущее.

После событий 1991 года она вышла замуж за какогото… бандита, что ли? И это тоже было интересно. Никогда бы не подумал такого про комсомольского активиста Нюрку. И после девяносто первого года она кудато пропала с моего горизонта – я не знал, что с ней случится после ее замужества.

– Что, Ань, выездная сессия институтского комитета комсомола? Теперь и на дискотеке? – Не очень умно пошутил я, уже зная, что она мне ответит. Как знал и причину ее появления здесь.

– Дурак ты, Фролов! – Точно, до 1991 года еще далеко и ее слова я помню все наизусть. – Я к тебе как к человеку, а ты…

– А я как Буратино – деревянный, ага?

– Хуже! Как то полено, из которого еще не сделали Буратино! Вот! – Пока от известного мне текста мы не отступили ни на букву.

А что будет, если я скажу чтонибудь не то?

– Анька, а пойдем завтра в парк, на лодке покатаемся? – Черт, и все равно я знал, что она мне ответит!

– Завтра не могу, Фролов. У нас отчетновыборное собрание. Давай послезавтра?

– Не, Ань, – продолжал я свой эксперимент. – Послезавтра я, может быть, уже повешусь от неразделенной любви.

– Вот точно дурак! – Но в ее глазах я заметил интерес. Не тот, что она проявляла к своим товарищам по комсомольской ячейке. – А что я Леньке скажу?

Ленькой звали нашего секретаря институтского комсомольского комитета.

– Дуракам счастье. А Леньке своему скажешь, что человека от смерти спасаешь.

Странным образом я вдруг увидел ее и после девяносто первого. Идущую за чьимто гробом в июне девяносто четвертого. И потом, еще через пару лет, быстро состарившаяся и осунувшаяся, она вернулась в дом матери, надеясь наладить свою жизнь, но успевшая как раз к тому, чтобы погибнуть вместе с матерью и отчимом в банальном ДТП под колесами КАМАЗа с пьяным водителем. Это было так неожиданно, что я поежился. Не знаю, что у нее было в первом варианте будущего, но вот этого – нового, что я только что увидел, я ей не желал.

– Хорошо, – согласно кивнула головкой Нюрка. – А где тогда встретимся и во сколько?

– Не, Ань, – пошел я на попятный, – я вспомнил, действительно, не могу завтра. Лаба завтра сложная. Давай в следующий раз, хорошо? Созвонимся потом.

Я не знал ее телефона, как и она не знала моего – да у нас с мамой его попросту не было, но похлопав ресницами, она согласилась:

– Ладно. А ты здесь один?

– Не, с Захаркой, – я вглядывался в мельтешащие передо мной рубашки, платья, лица, собираясь найти и позвать приятеля домой.

– С Майцевым? – Она улыбнулась. Мне иногда казалось, что Захарку любили и знали все особы женского пола в городе в диапазоне между пятнадцатью и тридцатью годами. – А где он?

Стрельцова тоже вертела головкой в разные стороны, но я заметил его первым.

Его бледная физиономия мелькнула за танцплощадкой, там, где обычно ошивалась местная шпана. Была она испуганной и какойто… просящей, что ли? Не медля ни секунды, я сорвался за ним, даже не попрощавшись с Нюркой.

Посчитав, что непременно увязну в толпе танцующих, я обогнул ее бегом и выскочил на небольшой пустырь за сценой дискотеки, огороженный с трех сторон кустами, а с четвертой – задником сцены.

Захар сидел на единственной скамейке, стоящей посреди заплеванного шелухой подсолнечника пространства, а над ним нависали с трех сторон Васек Глибин и пара его дружков – Жбан и Гоша. В опущенной голове Захара читалась какаято обреченность.

– Я тебе говорил, студент, к Ольке не подкатывать? – Васек перекладывал из руки в руку полупустую бутылку "Жигулевского". – А ты сильно умный, не хочешь слушать, что тебе уважаемые люди говорят, да?

– Да чего ты, Васян? – Жбан отвесил оплеуху моему товарищу. – Чего языком молоть? Сунь ему в морду пару раз для памяти! Или, давай, я суну?

– Заткнись, Жбан, – Глибин отхлебнул пива и передал бутылку Гоше. – Если б я хотел ему в морду зарядить, я бы так и сделал. Но мне нужно чтобы он к Ольке не лез.

– Смотрика чо! – Это Гоша заметил меня и не преминул подать голос.

– А, Серый! – Обрадовался Васек. – Подходи, поможешь объяснить твоему другу, что такое хорошо и что такое плохо.

Не то, чтобы мы были с Васькой приятелями – просто когдато давно ходили в один детский сад и с тех пор здоровались при встречах. Если выпадала возможность – выручали друг друга по мелочи, но никогда никаких совместных дел не водили.

Я не торопясь пошел к нему, всматриваясь в будущее этой троицы. Жбану осталось жить шесть лет: уйдя в рэкетиры, он очень быстро окончательно оскотинился и потерял разум – "наехав" на сына начальника городского УВД, он подписал себе очень серьезную статью и так и сгинул гдето на лагерных пересылках. Гоша стал одним из первых городских легальных коммерсантовкооператоров, но потом, в 1994м, его магазин сожгли, а его самого закопали в лесу живьем его же прежние друзья. А вот Васек стал Героем Советского Союза за неизвестный подвиг, совершенный в 1988 в Афганистане. Посмертно. И прибыл в родной город в закрытом гробу. Я буду пить водку на его похоронах. В военкомате его фотографию повесят в короткий ряд районных героев.

– Отпусти его, Вась? – Я был само добродушие.

– Не, Серый. Никак не можно, – Васек выпустил сквозь щель в зубах струю слюны. – Он опять к Ольке лезть будет.

– Тебето что? Она ж не твоя подружка? – Я уже стоял в паре метров от него и видел, как разошлись в сторону его помощники, а с противоположной стороны пустыря показались еще двое – Женек Панама и Сема.

– Да, не моя, – отрицать известный всем факт Глибин не стал. – Братки моего девка. А пока он в армии, к ней всякие лезут. Ведь он когда вернется – разбираться не станет, просто порежет твоего Захарку и все. Я против этого. Лучше уж я ему по бестолковке настучу для вразумления. Жив останется, да и Саньку от тюрьмы уберегу. Чтото имеешь возразить?

Подошедшие Женек и Сема остановились возле Гошки и протянули руки за семечками, которыми и были щедро одарены.

– Онато знает о том, что она Санькина подруга? – Васькиного брата я знал – он был старше нас на год и дурнее Жбана раза в три: втемяшил в свою голову, что эта Олька принадлежит ему и ушел в армию, пообещав прибить любого, кто будет с ней "крутить любовь".

Я уже знал, что именно после этих слов начнется драка и был к ней готов: подкравшийся сзади Жбан получил каблуком по голени и взвыл, падая на спину и хватая обеими руками ушибленную ногу. Я видел, как Захару прилетела смачная оплеуха в левый висок, и я знал, что он упадет со скамейки, а Васек с тощим Панамой бросятся его топтать, предоставив меня Семе и Гошке. Меня такое продолжение не устраивало – в нем мы с Захаром, избитые и грязные, в шелухе и соплях брели домой, распугивая прохожих.

Поэтому в руке моей оказался ключ от квартиры, и я ткнул им набегавшему Гошке в ребра, уже зная, что ничего опасного не произойдет.

Гошка схватился за бок и заорал:

– Он меня порезал, сука, порезал!!!

Сема удивленно остановился, оглянулся и сразу же получил двойку в корпус и тем же ключом в нос. Он чтото замычал, а из разодранной губы брызнула кровь.

– Серый, ты чего? – Глибин, разведя пустые руки в стороны, приближался ко мне. – Ты зачем Семку…

Я пригнулся – потому что знал, что изза его спины в меня полетит недопитая бутылка пива, брошенная Женьком. Она пролетела мимо, а прямо передо мной оказался ускорившийся Васька. Когдато он занимался боксом, но больших успехов не достиг по причине природной лени. Хотя удар ему поставили: я видел несколько раз соперников Васьки по уличным дракам, оседающих на землю с одного тычка. Я не стал ждать расправы, и со всей дури ударил его сводом стопы по колену левой ноги, которую он привычно выставил вперед. Чтото хрустнуло – у него или у меня пока было непонятно. Наверное, ему всетаки было больнее, чем мне, потому что он упал, выпучив глаза, а я отскочил в сторону и запрыгал на одной ноге. И здесь только мое новое умение "предвидеть" спасло меня, потому что Жбан уже очухался и рассерженным носорогом пер на меня сзади, слегка припадая на ушибленную ногу. Я буквально рухнул на корточки, почувствовав над собою пролетевшие кулаки этого придурка и резко поднялся, боднув его головой в подбородок. Клацнули зубы – и у него и у меня, в шею отдалось болью и я отпрыгнул вправо, тряся головой.

Васька, Жбан и Сема выбыли из драки. Захар и Панама барахтались в пыли, но я знал, что у пятидесятикилограммового Панамы нет шансов против моего приятеля. Оставался Гоша. Он стоял напротив меня и тер бок. А у меня гудело в голове после соприкосновенья с челюстью Жбана, и в крови разливалась волна адреналина, заставляя свирепеть сверх всякой меры.

Я сжал кулаки – в правом так и был зажат ключ – и медленно пошел навстречу последнему дружку Глибина. Гоша не стал ждать, пока наши дороги пересекутся, и устроил настоящую ретираду: с остановками, угрозами встретится и поквитаться, но, в конце концов, исчерпав запас угроз, исчез за кустами.

Я подошел, вернее будет сказать – дохромал к Ваське. Он держался за колено и еле слышно, шепотом матерился.

– Ты неправ был, Глибин, – сообщил я ему. – Совсем неправ.

– Санька вернется по осени, ему расскажешь, – прошипел Васька.

– Не вернется твой Санька. Через два месяца он изобьет до полусмерти "салагу", получит два года дизеля. При возвращении в часть изнасилует проводницу в поезде и выпрыгнет из него на мосту, чтобы скрыться, уйдя по реке. Он ударится о ферму моста и разобьет свою дурную голову. Еще живой, но потерявший сознание, упадет в реку и там утонет. И я думаю, что это правильно. Там ему и место, твоему Саньке. Только тетку неведомую жалко и пацана, не пожелавшего стирать носки твоему братке. Вот так, Вася. Бывай.

– Откуда ты это знаешь? – Он привстал на руке, забыв, кажется, о своем разбитом колене.

– Так и будет, Глибин, так и будет. А ты сам под МазариШарифом будь осмотрительнее.

– Где?!

– Запомни – провинция Балх, МазариШариф.

Я подошел к Захару, сидящему на спине хлюпающего окровавленной сопаткой Панамы. Мой друг с удивлением размазывал по щекам и рукам кровь из разбитого носа и надорванного уха. Но в остальном, кажется, был в порядке и даже настроен на продолжение драки. Он воинственно оглядывал пустырь со своего насеста, и мне было совершенно понятно, что если ктото из наших оппонентов задумает пошевелиться – Захар непременно понесется добивать неразумного. Ну да, ну да, мне тренер както поведал, что нет разницы, кто кому навалял: дозу адреналина оба противника получают примерно одинаковую.

– Чего, Захар, живой?

– Урроды! – Опухшие губы забавно искажали его голос. – Вовремя ты, Серый! Меня одного они затоптали бы в пять сек.

Я не стал говорить Захару, что если бы в подобную переделку мы с ним попали еще вчера – нас затоптали бы обоих. Вместо этого я помог ему подняться, и мы, охая и кривясь от боли, поковыляли восвояси – такие же грязные, как и в первом варианте моего будущего, но не побежденные.

Мой товарищ несколько раз порывался вернуться: "чтоб навалять этой оборзевшей гопоте!", и мне стоило больших усилий уговорить его забыть об этой скоротечной стычке. Но еще долго – сидя на лавочке перед его подъездом – мы смаковали подробности нашего "побоища", хвастались друг перед другом шишками и дырами на одежде, и Захар несколько раз порывался сгонять за пивом и позвать еще пару институтских однокашников, чтобы отметить нашу победу. Я же, напротив, совершенно не хотел огласки.

Если бы глупая Олька, ради которой и произошло это великое столкновение бойцовых оленей, узнала о его масштабах и итогах, Захару стало бы труднее пробиться к вожделенной девице: ему бы пришлось каждый день доказывать своей подружке, что он – самый главный самец в нашем небольшом городке. Я не хотел для него этих испытаний, которые, все равно, закончатся поражением – либо ему намнут бока, да так, что о всяких амурах придется надолго забыть, либо Олька возомнит себя такой королевной, что достойного ее принца найти в своем окружении не сможет. И виноватым в этом назначит Захара, поднявшего ей планку самооценки выше самых легких облаков. Пусть уж не знает, что и как там произошло – на пустыре за дискотекой.

Всю ночь я ворочался, часто просыпался; мне мнились и мерещились грандиозные события, в которых я был главным действующим лицом. Во сне ко мне приходили за советом Брежнев (хотя уже прошел почти год со дня его смерти) и все наше Политбюро –  я одолевал происки Рейгана и всех остальных буржуев. В общем, встал я поутру полный желания устроить свою жизнь правильно, и вообще – помочь всем, кому смогу. Предупредить, предостеречь, посоветовать, подсказать.

Мама рано ушла на работу, и мне пришлось самому делать для себя бутерброды, жарить вареную лапшу с тушенкой, а потом и мыть посуду.

По дороге в институт я купил "Комсомольскую правду", как делал каждое буднее утро, за исключением понедельников, когда газета не выходила. В ней нашлась статья на весь газетный разворот про некую старушку из Болгарии, предсказывающую будущее. Я потратил минут двадцать на то, чтобы внимательно прочесть её. Сначала с интересом, а потом мне стало смешно. Все пророчества далекой Ванги были мутноватыми по сравнению с теми четкими образами, что виделись мне. И я сам, едва глянув на фотографию предсказательницы, точно знал, что не пройдет и дюжины лет, как бабка умрет, оставив после себя массу записанных добрыми людьми фраз. И другие досужие люди найдут в этих обрывках любое нужное пророчество – от местечковых событий для любого участка суши на планете до глобальных катастроф и встреч с инопланетным разумом. Все это ерунда, не стоившая даже той бумаги, на которой была напечатана.

Со мной все было подругому: я не предсказывал, я четко знал будущее, помнил, что станется с миром – до самой зимы 2012 года. Однако статья натолкнула меня на мысль о том, что если о моих способностях станет комуто известно – меня просто замучают глупыми просьбами рассказать о будущем. И чем больше и точнее я стану рассказывать, тем чаще и настойчивее будут подобные просьбы. А потом непременно появятся серьезные дядьки в гражданском, и решат мою судьбу в свойственной их ведомству манере – тихо, просто, эффективно и крайне бесперспективно лично для меня. Словом, я решил молчать.

И молчал больше шести часов, изучая премудрости электротехники.

На последней паре, оказавшейся семинаром по "Научному коммунизму", я передумал. Потому что то, что я увидел в будущем своей страны, в будущем Коммунистической Партии, мне совершенно не понравилось.

– …вот об этом и написано, совершенно гениально, надо сказать! В замечательной статье Владимира Ильича "Детская болезнь "левизны" в коммунизме", – дудел у кафедры Иван Петрович Буняков.

Был он лыс, как резиновый мяч, толстоног, и носил на голове пару ужасного вида родинок. Вместе с тем, при всем своем неказистом виде, языком владел Иван Петрович потрясающе и мог вывернуть любой разговор в нужное ему русло. Спорил всегда логично и последовательно, опираясь на мнение авторитетов, приводя цитаты из классиков, а когда не вспоминались, придумывал свои – столь же отточенные и правильные. Бывало, стоишь потом – после семинара – скребешь затылок и думаешь: "опять заболтал меня плешивый дед!"

Но в тот раз мне было не до споров – Буняков рассказывал чтото о Ленине на броневике и его "Апрельских тезисах", а мне виделся совсем другой исторический персонаж – здоровенный седой мужик на танке. Ельцин. Он чтото возбужденно говорил, потрясая кулаком, почти орал, потом размахивал какимто трехцветным флагом – я не понимал смысла этих действий, пока не "вспомнил". Август 1991 года, ГКЧП, "народный глашатай" Борис Николаевич – двуличный, истеричный, щедрый и жадный одновременно, чертовски талантливый организатор, политикан, готовый на все ради победы над оппонентами и обретения личной власти. Он мог как никто другой ударно работать, ставить эксперименты, лгать, воровать, убеждать, учиться и учить, притворяться удовлетворенным и бить успокоившихся в спину, играть в самоубийство и подставлять доверившихся. Но добравшись до самого верха, став практически монархом, он не нашел лучшего способа управления подмятой под себя страной, чем бесконечное пьянство и перекладывание своих прямых обязанностей на кого попало.

Митинги по всей стране, разделившейся по политическим пристрастиям, национальным признакам, близости к Европе, танки в Москве, стрельба в своих сограждан, убитые – все это на самом деле (я уже был полностью уверен в своих прозрениях) происходилопроизойдет в моей стране, и вместе с тем казалось мне совершенной фантастикой.

Новый Узен, Фергана, АлмаАта, Ош, Сумгаит, Карабах, Приднестровье: киргизы режут узбеков, узбеки – турокмесхетинцев, армяне азербайджанцев и наоборот, казахи – чеченов, грузины осетин и абхазов, и все вместе – русских. Страна как будто сошла с ума. Грузовики трупов, танки, вертолеты и спецназ. Бьющиеся в истерике, подстегиваемые адреналиновым штормом и командами ничего не понимающих командиров, солдаты лупят сограждан по спинам и головам саперными лопатками. Я "вспоминал" об этом както отстраненно, словно о давно пережитом – без злости и негодования. И это тоже было необычно.

Иван Петрович о чемто сцепился языком с комсоргом курса – Сашкой Дынькиным, учившемся в нашей группе, и я внимательнее присмотрелся к однокашнику. Сашка был немножко старше всех остальных – он только что вернулся из армии, куда пошел сам, совершенно добровольно отказавшись от отсрочки, полагавшейся студентам. Он мог говорить на любую тему часами, умудряясь при этом не дать окружающим никакой информации. Вот и сейчас их спор закрутился вокруг "обреченности капитализма". В общем даже это был не спор, скорее столкновение токующих глухарей: один сыпал цитатами из классиков и современных идеологов вроде недавно умерших Брежнева и Суслова, другой многословно и путано рассуждал о том же самом, переводя теоретический разговор в сторону практического применения освоенной политграмоты.

Мне вдруг стало смешно: Дынькин, закончив через два года институт, на последнем курсе вступит в партию, потом станет освобожденным секретарем парткома института, через год перейдет в горком. По протекции ректора института и областного комитета партии поступит в Высшую Партийную Школу, окончит ее с отличием и еще через год – в 1990 году – уедет в Сибирь, где для него найдется место второго секретаря какогото таежного крайкома партии. А еще через пять лет вернется на родину, став владельцем нескольких заводов дорожной техники и учредителем двух банков. Это он не будет платить любимым прежде "пролетариям" зарплату. Это Дынькин придумает выдавать ее не деньгами, а резиновыми лемехами и дорожными знаками. Это наш веселый и разговорчивый Сашка – тогда уже Александр Викторович – откажется содержать "социалку" при своих заводах, оставив в детских садах по одной няньке и отрезав опальные заведения от теплоснабжения. Это наш идейный комсорг будет брать многомиллионные кредиты в государственном банке. И, покупая на них валюту (мне понастоящему стало не по себе – за операции с валютой совсем недавно и вышку давали), пополнять свои счета в банках на острове Мэн и в КостаРике, о чем и расскажет мне, будучи в изрядном подпитии, на одной из встреч выпускников института. И ни один кредит патриот Сашка не вернет – потому что "не верит, что ктото там – в Кремле – сможет распорядиться этими деньгами лучше, чем Дынькин!" Он очень полюбит такие ежегодные встречи однокашников"неудачников" – так он их станет называть, потому что окажется одним из очень немногих, кто будет к тому времени жив и сможет похвастать успехами. А в 2003 его убьют гдето в Испании.

А сейчас они – Буняков и Дынькин – рассуждали о "заветах Ильича" и применимости принципов свободной конкуренции в социалистическом соревновании.

Я спрятал лицо в ладони и вполголоса рассмеялся.

– Ты чего, Серый? – толкнул меня в бок Захар. – Вспомнил чтото?

– Ага, Захар. Вспомнил. – Я вытер выступившие в уголках глаз слезы и посмотрел на друга. – Захар, что ты будешь делать через десять лет?

– Ято? – Захар был хороший парень, но будущее волновало его только в плане популярности у женщин. – Женюсь, наверное.

– Думаю, даже не один раз, – согласно кивнул я. – А еще что?

– Нуууу… – он зачемто открыл и закрыл 31й том полного собрания сочинений В.И. Ленина с пресловутыми "апрельскими тезисами" – "О задачах пролетариата в данной революции". – Инженерить буду гденибудь.

– Нет, Захарка, – я покачал головой. – Будешь ты лысый и противный доцент на нашей кафедре, тискающий перед зачетами прыщавых первокурсниц.

– А чего, тоже хорошо! – одобрил друг мое пророчество. – Это лучше, чем гденибудь в области курятник электрифицировать.

– Ну да, тебе лучше, чтоб курятники всюду были. Чем больше глупых, доверчивых "куриц", – я кивнул на соседнюю парту с Ленкой Прохоровой и Галькой Ицевич; Майцев успел "подружить" с обеими, – тем лучше, ага?

– Это, брат, природа свое берет. И никуда от этого не денешься. Не виноват я, что нравлюсь им. Наверное, запах какойто у меня – особенный?

– Майцев! Фролов! – Окрик Ивана Петровича был неожиданным. – Вы чего там так громко обсуждаете?

– "Майские тезисы", – сострил ктото с задних парт и тем спас нас от пространных рассуждений Бунякова о месте партии в жизни каждого советского гражданина.

Препод моментально прочувствовал неосмотрительно брошенный кемто вызов и прорысил мимо нас к дерзкому студенту.

К счастью для нашего спасителя – им оказался Колян Ипатьев – прозвенел звонок, завершивший сегодняшний учебный день. Дерзость осталась безнаказанной, но, немножко зная Бунякова, я был уверен, что на ближайшем занятии Коляну припомнится его острота. Да и Дынькин по своей комсомольской линии наверняка не оставит беднягу в покое: "майские тезисы" – это откровенная насмешка над ленинской статьей.

Впрочем, я был уверен, что Колян выкрутится – его отец был парторгом мясокомбината и имел определенное влияние на людей, способных серьезно осложнить чаду жизнь.

Вся группа с криками и топотом высыпала из аудитории. Я же остался.

Напротив окна, в которое я смотрел, находился центральный вход в институт. Я представил, каким он станет лет через двадцать и увидел давно не ремонтированное крыльцо с разбитыми ступенями, ржавые листы металла на козырьке над ним, вывеску, тоже слегка побитую ржавчиной, называющую Alma mater техническим университетом.

– Серый!

Я оглянулся – в дверях стоял Захар.

– А?

– Там это… – он кивнул за спину, – тебя в профком зовут. Председатель ищет. Мне Нюрка Стрельцова сказала. Велела поторопиться.

– Зачем?

– Серый, ну мнето откуда знать? Не я ж председатель! Может за успехи в учебе тебе полагается путевка в Варну и ящик "Слынчева бряга"? А может, выпрут с позором.

– Ладно. Спасибо, Захар.

Я стал укладывать в "дипломат" (предмет моей особой гордости, купленный на первые самостоятельно заработанные деньги) тетради и ручки. Майцев стоял в дверном проеме и словно чтото хотел спросить.

– Чего ты мнешься, дружище? – Я подошел к нему и положил руку на его плечо.

– Ты про доцента сегодня сказал…

– Ну. Сказал и сказал. А что?

– Я ведь никому об этом не говорил еще?

– Захар, не тяни резину, скажи, что не такто?

– Мы с тобой как два еврея – вопросами разговариваем.

– Вроде того. Так в чем дело?

Он развернулся, выпуская меня из аудитории. И мы неспешно пошли в сторону институтского профкома.

– Понимаешь, Серый… Стать доцентом в этом институте – это на самом деле то, чего я хочу больше всего. Но я никому не говорил этого. Ты же знаешь наших: сразу начнут ржать и приклеят этого доцента прозвищем навечно.

– Это точно, – я согласился, потому что похожие истории случались часто. – А вопросто твой в чем?

– Ну, понимаешь… Если я никому не говорил, то откуда ты об этом знаешь?

Я задумался. Мне остро хотелось посвятить в свою тайну еще когонибудь, потому что носить в себе такое знание в одиночестве – это выше человеческих сил. Захар, по крайней мере, не сдаст. Если пообещает и будет о своем обещании помнить – не сдаст никому. С другой стороны, мне нужна была чьято помощь, потому что мне становилось все яснее и яснее, что обладать этим знанием и не попытаться чтото исправить в том гадостном мире, что должен был обрушиться на мою родину уже через тричетыре года – не достойно не только гражданина, но и просто человека.

Но вот как исправить? Здесь я терялся в догадках. Ясно было одно: нужно чтото делать! И делать срочно.

– Захар Сергеич, – сказал я, – давай так поступим: я сейчас зайду в профком, а потом покажу тебе коечто. И расскажу. Годится?

– Лады, – Майцев уселся на скамейку посреди холла, потому что мы уже пришли.

Я отдал ему свой "дипломат" и без стука вошел в кабинет, занимаемый студенческим профкомом.

Еще не переступив порог, я знал, о чем пойдет речь.

Наш профорг, усатый мужик совсем не студенческого возраста, сидел за столом у окна и нагло курил "Kent". Но, скорее всего, какуюнибудь "Стюардессу" или "Родопи", упакованные в давнымдавно искуренную пачку "Kent", лежавшую перед ним на столе – и судя по кислому, отвратному дыму, так оно и было.

– Ты кто? – не выпуская сигареты изо рта, спросил он.

– Фролов. Мне Стрельцова сказала, что вы меня….

– Точно. – Оборвал меня усатый. – Я – тебя. Хорошо, что сам пришел. Итак, Фролов, до меня дошли слухи, что все лето ты околачивался в сельских районах и помогал шабашникам переводить добро на говно.

– Чего это на говно? – Его заявление вызвало во мне ожидаемый протест, потому что те коровники, что я построил под руководством Максима Берга – бригадира артели, были весьма неплохи.

– А! – Он затушил сигарету в баночку изпод индийского кофе, до половины заполненную водой. – Знаю я, как вы, шабашники, такие вещи делаете! Без проекта, без надзора – херасьхерась и готово! Не так, что ли?

– Я кровельщик вообщето был. – Помимо воли под его напором я почемуто стал оправдываться. – Мое дело маленькое.

– Ну вот и молись, кровельщик, чтобы бракованный шифер, между прочим – украденный Бергом с территории шиферного завода при попустительстве кладовщицы, не полопался хотя бы год.

Он закурил еще одну сигарету и, увидев, как я недовольно поморщился, выпустил струю прямо в мою сторону.

– Не куришь что ли?

– Не сподобился, – ответил я. – Да и запах какойто.

– Ничего, Фролов, скоро в армию пойдешь, там из тебя мужика сделают. – Он даже прикрыл глаза и растянул в улыбке рот, обнажив крепкие, но очень кривые и почти коричневые от никотина зубы; видимо, представил себе этот процесс "делания мужика".

– Да я и так… Совсем не баба.

– Это ты потом своему сержанту расскажешь, а сейчас вот что! Ты деньги за шабашку получил?

– Ну да, есть немного. А что?

– А взносы профсоюзные кто за тебя платить Родине будет? Я? Нет, братец, я свое заплатил вовремя!

– А разве с шабашек положено? – Чтото ни о чем подобном мне слышать не приходилось.

Он встал со своего места и, попыхивая сигаретой, обошел вокруг меня.

– Вот смотрю я на тебя, Фролов, и понять не могу. То ли ты умело притворяешься, то ли в самом деле дурак? Тебе на прошлой сессии предлагали в стройотряд пойти? Предлагали. А ты не захотел заработать честных девяносто рублей в месяц с автоматической уплатой профсоюзных взносов. Тебе подавай четыреста! Вот и плати со своих доходов в пользу ребят, что ударно надрывались на стройке, возводя, между прочим, бассейн для института!

– Так не построили же? Как стоял второй этаж незаконченный, так и стоит.

– В следующем году построят. Или через три года. Дело не в этом. А дело в том, что они взносы уплатили со своих небольших доходов, а ты – нет! Хотя заработал не в пример больше однокашников. Теперь пришла пора восстановить историческую несправедливость!

Как это должно выглядеть: "восстановить историческую несправедливость"? Я, честно говоря, не понял, но, устав препираться, вздохнул:

– Сколько я должен?

Усатый профорг подошел к своему столу, покопался в разложенных на нем бумагах.

– А, ну вот она, родненькая! Итак, Фролов, в ведомости у председателя колхоза "Брячинские нивы" ты расписался за четыреста двенадцать рублей. Это больше семидесяти, значит, размер твоих взносов составит один процент, – он потыкал пальцем в кнопки здоровенного калькулятора "Электроника Б334", – то есть, четыре рубля двенадцать копеек. Коньяк "Три звездочки" десять лет назад – тика в тику!

Изза четырех рублей он мне компостировал мозг? Я полез в карман и вынул пару мятых пятерок, и мелочью сколькото. Отсчитав монеты, я положил перед ним на стол одну пятерку и копейки, отступил на шаг:

– Где расписаться?

– Расписатьсярасписатьсярасписаться, – пропел усатый. Он отдал мне сдачу – рубль с надорванным краем. – Не нужно расписываться. Давай книжку свою профсоюзную, штампик поставлю.

Уже на выходе из кабинета я услышал брошенное мне в спину:

– И в комитет комсомола зайди – там тоже за тобой должок числится. За три месяца – при твоих заработках четыре рубля шестнадцать копеек!

– Ага, спасибо, зайду.

Захар дисциплинированно ждал меня в холле и при моем появлении сразу вскочил:

– Ну что?

– Взносы не уплачены были. Не скопить мне на "ИжПланету5". Даже к защите диплома.

– Много должен? – Сочувственно сморщился Майцев.

– Четыре рубля двенадцать копеек, – трагичным голосом сообщил я. – Все пропало, шеф!

– Тьфу на тебя! Серый, чего ты дурака валяешь? Пошли лучше перекусим чегонибудь, а то чтото пузо сводит уже.

Он отдал мне мой "дипломат", и мы вразвалку потопали по темным пустым коридорам в буфет на втором этаже – почти напротив нашей кафедры.

В полупустом зале лениво жужжали мухи, совершенно не желавшие садиться на разбросанную по подоконникам липкую ленту. Изредка ктото из посетителей взмахивал рукой, отгоняя назойливую тварь, и тогда становилось заметно, что за столиками сидят не жующие манекены, а вполне нормальные люди.

Очереди не было, но мы все равно задержались на раздаче – Захару понадобилось выразить новенькой кассирше (кстати, довольно хорошенькой) свое безмерное восхищение. Он сыпал комплиментами обильно и вязко, словно совсем забыл о том, что вчера был за это бит. И конечно, юная работница торговли не удержалась – через пять минут захаровского монолога у него был и телефон Ирочки и твердое обещание "какнибудь встретиться".

Я взял стакан березового сока за восемь копеек, пару пирожков с картошкой по девять за каждый и полстакана сметаны за двенадцать – все вместе на тридцать восемь копеек. Захар потратился куда основательнее: он прикупил еще шоколадку "Аленка" и подарил ее своей новой знакомой. Я хмыкнул: с такими тратами ему никакой стипендии не хватит!

Мы сели за стоящий в углу столик на кривых трубчатых ножках – слегка качающийся и никогда не горизонтальный. Зато чистый.

– Ну? – Усевшись, Захар посмотрел на меня так, словно сию минуту ожидал немедленного признания в работе на ЦРУ и диверсии против журналов "Молодой коммунист" и "Агитатор".

– Баранки гну!

– Не, ну Серый, ты же обещал!

– Дай поесть!

Я смотрел на него и видел его почти безоблачные пятнадцать лет будущей жизни. Потом еще десять лет выживания в обшарпанных институтских стенах, пара грантов от неведомых фондов, защита докторской. Профессура на кафедре – как короткий этап провинциальной карьеры и отъезд в длительную командировку в какойто университет в Сиэтле. И думалось мне, что я не совсем вправе лишать его той жизни, что была ему уготована. Но, с другой стороны – что я смогу сделать один? Только удавиться.

– Значит, Захарка, дело вот в чем… Я вижу будущее.

## Глава 2

Сказать, что Майцев мне не поверил – значит сильно смягчить его отношение к моему откровению. Он не только не поверил, он еще и надулся, решив, что я пытаюсь его разыграть. Вот есть у него такая черта характера – то, что не укладывается в рамки возможного, обязательно служит одной цели – обмануть несчастного Захара! Как дожилто с такой мнительностью до института?

Он принялся размахивать руками и доказывать мне, что происходящее со мной невозможно в принципе.

– Ты пойми, – горячился Майцев, – если бы человек мог знать будущее, он бы непременно попытался его изменить! А если его изменить, то оно уже никакое не будущее, а просто вариант развития событий! Даже не так! Вот смотри: чтобы в будущем чтото было, нужно, чтобы там был свет. Так? Какое будущее без света? Но его там еще нет! Он еще не достиг той точки пространства, в котором наступает будущее! Мы не можем видеть будущее, потому что оно еще не освещено! Понимаешь? И значит, предсказать его невозможно!

Как же, ага! Если невозможно, но происходит – значит еще как возможно! Просто нет подходящей теории.

И тогда в первый раз я проделал фокус с бумажкой.

Я достал из "дипломата"а тетрадь и на последней странице, скрывая строчку от Захара, написал: "Марьяна Гордеева".

– Захар, выйди из буфета и познакомься с какойнибудь девушкой. – Сказал я. – Тебе ведь это легко?

Разумеется, девушка оказалась Марьяной и, само собой – Гордеевой.

Захар сел напротив меня и, прищурившись, как Ильич в октябре, выдвинул догадку:

– Ты это подстроил, да? Но как?

– Сейчас мы выйдем с тобой из школы, – так мы по привычке называли свой институт, – и пойдем по Проспекту Мира. На первом перекрестке мы увидим, как толпа пассажиров толкает к остановке обесточенный троллейбус.

– Они чего, больные? Зачем троллейбус толкать?

– Пошли, – я поднялся. – Заодно и спросишь. Номер троллейбуса – двенадцатый.

Спустя двадцать минут мы сидели в тени старого каштана и пили пиво "Ячменный колос" – дешевое и отвратительно теплое, купленное в ближайшем универсаме.

– …подождика, – в который раз говорил Захар. – То есть, если ты чтото "вспомнишь" – оно случается?

– Да, если я не сделаю чеголибо, что помешает в будущем этому событию. Но тогда я "помню" и старое и новое.

– То есть, если ты комуто расскажешь, а он просто отмахнется – то никаких изменений не будет?

– Я не могу рассказать комуто. Если я не "помню" будущего у человека – я ничего сказать не могу. Нууу… Вот ты же помнишь всех своих детсадовских приятелей? Многих?

– Ну да.

– А про многих ты знаешь, что с ними сейчас происходит?

– Примерно про половину. Но к чему ты это?

– Да к тому! Если я не "помню" о человеке в будущем, то и не могу сказать, что с ним произойдет!

– Както это все сложно, – поморщился Майцев. – Вроде того, что ты стал обладать памятью себя же, но пятидесятилетнего? И если о комто не знаешь, потерял человека, то и сказать о нем нечего?

– В десяточку! – Похвалил я Захара. – Только если я пытаюсь изменить будущее, то какимто образом меняется и моя память о будущем. Вот такая хитрая штука.

– Сдается мне, – протянул мой друг, – без поллитры нам не разобраться. Маловато пивкато будет для такой задачи!

Я хмыкнул и откупорил еще одну бутылку.

– Слушай, Серый, а я как сессию сдам? С хвостами?

– Захарка, ты ж заучка и общественник. Ну как ты сдашь ее с хвостами? Не нужно быть пророком, чтобы ответить на твой вопрос. К бабке не ходи, сдашь без хвостов.

– Хорошо, – согласился Майцев. – А вот, к примеру, что со мной будет через тридцать лет? В… две тысячи… четырнадцатом?!

– Понятия не имею. – Я засмотрелся на симпатичную старшеклассницу, бредущую домой после уроков.

– Как это? Ты же только что мне рассказывал, что видишь всех насквозь, как Петр Первый! Это Гусева Наташка, не обращай внимания. Так себе, тупа, как валенки Зыкиной. Или кто там про них пел?

– Русланова, – ответил я. – А мордашка хорошенькая.

– Зубы кривущие, – поморщился Захар. – Так почему ты понятия не имеешь?

– Потому что тот, чья память в моей голове, живет в декабре две тысячи двенадцатого. И знает о том, что будет дальше – чуть больше Наташки Гусевой. Странно только, что о самом себе я ничего сказать не могу даже и до декабря двенадцатого. Както зыбко все. Наверное, потому, что теперь я каждую минуту принимаю решения, которые меняют мое будущее?

– Ха! – Захар стукнул себя по голове. – Анекдот вспомнил про будущее! Слышалнет?

– Это какой?

– Ну, про то, как русского и американца на сто лет заморозили?

– Рассказывай, – подбодрил я друга.

– Ну вот, заморозили русского и американца на сто лет. Проходит сто лет, их размораживают и в тот же день оба умирают от инфаркта. Американец – от того, что включил радио и услышал: "Колхозники Оклахомщины, Канзасщины и Примисиссипья досрочно сдали в закрома Родины зерно нового урожая!"

А русский – от того, что услышал по радио: " На очередном, триста двадцать четвертом съезде ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев от лица всего советского народа заявил!.." Хахаха…

– Смешно, – рассеянно произнес я. И добавил: – На самом деле все будет ровно наоборот.

– Ик, – непонятно ответил Майцев. Помолчал и сообщил еще раз: – Ик! Вот же привязалась икота! Ну хорошо, Серый, это все здорово, но что мы теперь делатьто будем? И почему наоборот?

Я допил остатки из второй бутылки и открыл ключом от дома последнюю. Пока в ней не закончилась жидкость, я успел рассказать другу о своих видениях и прозрениях.

Как я и ожидал, Захар услышанным тоже впечатлился и по своему обыкновению принялся изображать Андрея Миронова в образе ветряной мельницы:

– Подождиподожди! Почему это все так плохото будет? У нас же самая сильная страна! Мы развиваемся вдвое быстрее США! Посмотри статистику по годам – мы каждый год заканчиваем опережающими темпами! Вдвое! А по некоторым показателям и впятеро! Принята продовольственная программа на восемь лет: мы скоро весь мир дешевым продовольствием завалим! Скоро сибирские реки напитают казахские степи и узбекские пустыни, знаешь, как тогда заживем?! А машины? В Тольятти новую марку осваивают – "восьмерку"! Ты ее видел? Там никакие мерседесы рядом не стояли! А наши страны соцлагеря? СЭВ, имея всего десять процентов населения от общепланетного, выпускает продукции больше чем на тридцать! В Англии вон забастовка шахтеров – того и гляди революцию устроят… К нам эта девчонка – Саманта Смит приезжала! Во всем мире разрядка!

Цитирование газетных передовиц и избранных мест из речей Брежнева, Андропова, Суслова заняло у Майцева минут пять – он всегда был отличником и штатным политинформатором – еще со школы.

Все это время я сидел и улыбался – информации в его голове отличника скопилось минимум на плохонькую кандидатскую диссертацию по политэкономии. И уж замполитом он точно мог бы быть в любом, наугад выбранном, батальоне. Когда он выдохся, я просто выложил ему ближайшую перспективу:

– Андропов умрет в конце зимы. Генсеком назначат Константина Устиновича Черненко…

– Он же деревянный по пояс! – перебил меня Захар. – Он сам никогда ничего не делал. Вечный заместитель… И старый. Еще старше Андропова!

– Именно поэтому и назначат. Болеть он будет так же как Андропов, и править страной тоже будет с больничной койки. Год примерно. Потом придет молодой, энергичный реформатор Горбачев…

– А этот совсем молодой, – и эта кандидатура не понравилась Майцеву.

– Он проживет очень долго. Поначалу основой его действий станет реформирование всего и вся. Увлекшись этой чехардой, заигравшись в кабинетные игры со своими помощниками – Яковлевым, Шеварднадзе, интригуя со всеми против всех, он поднимет в стране такую волну наплевательства и вседозволенности, которая сметет и его самого и его помощников. И еще спустя двадцать лет люди будут спорить – был ли он агентом какогонибудь ЦРУ или действовал по собственному скудоумию? Страну он потеряет. И на целое десятилетие бывший Советский Союз будет занят собиранием себя в кучу. Но так и не соберется.

– Нужно же чтото делать! Кошмар! Както предупредить, объяснить! Нужно написать в Политбюро, предостеречь их от Горбачева! – Размахивая руками, он шоркнул засученным рукавом по левому уху, едва не оторванному во вчерашней драке, скривился и заскулил: – Ойойой!

– Вот ты дурень, Захар!

– А чего сразу дурень?

– В травмпункт вчера идти нужно было, балбес! Пришили бы твое ухо на место.

– А! – Легкомысленно отмахнулся Майцев. – До свадьбы заживет!

– В ближайшие двадцать пять лет тебе не грозят никакие свадьбы! – Теперь, отягощенный моими откровениями, он не женится никогда – я это видел. Вся его будущая жизнь теперь будет посвящена выполнению нашего плана. Прям Овод какойто.

– Ну вот, тем более! Зачем мне пришитые уши? Эх, жизнь моя – жестянка! Так что делатьто будем со страной? Напишем письмо в Политбюро?

– Нет. Они ничего значимого уже сделать не смогут – сил не хватит. А мы для начала еще пивка возьмем, – предложил я.

– Вот, начало мне уже нравится! – Захар, как обычно, был полон оптимизма и желал немедленного действия. – Жалко Юрия Владимировича. Буняков вон говорил, что если бы Генсек навел порядок в стране… Ну все эти "хлопковые дела", зятья и кумы, ну, ты понимаешь… Тогда бы мы – огого!

Истратив еще полтора рубля из моего "кровельного" гонорара, мы взяли по три бутылки "Колоса" и уселись в детской песочнице, навсегда покинутой детьми по прозаической причине: песок в ней давно кончился, а в той смеси отсева и пыли, что еще оставалась на дне, местные псы устроили общественный сортир. Но деревянный грибок над местом прежних детских сборищ обеспечивал хорошую тень, защищая пятачок земли снаружи периметра собачьего заведения от непривычно жаркого для конца сентября солнца – и по обоюдному одобрению мы решили не замечать лишних условностей. Усевшись на бортик песочницы спиной к псиному туалету, мы занялись продумыванием планов по спасению дорогой Родины. Ну и пиво здесь было весьма кстати. Потому кстати, что по старинной русской традиции решение серьезных вопросов на трезвую голову – гарантированный провал предприятия. К согласию стороны не придут.

– Расскажи мне, Серый, а что будет с миром? – Захар всегда отличался стремлением подходить к любому делу глобально и комплексно. – Мы же не можем бездумно вносить изменения в будущее СССР?

Я, напротив, считал, что внешнее окружение нам не важно – нужно просто нажать на определенные места в нужное время, чтобы ситуация сама собой выровнялась.

Но для того, чтобы внести ясность и по возможности больше к вопросу не возвращаться, я задумался на минуту, а потом стал вещать:

– Ну, о том, что с социализмом в одной, отдельно взятой стране, будет покончено уже через семь лет – я тебе рассказывал. И вот, когда мы начнем, засучив рукава, строить светлое капиталистическое будущее – Союз развалится на республики. С Российской Федерацией останутся только нынешние автономии. Некоторые, ставшие независимыми, республики тоже разделятся на части. Запретят, а потом вновь разрешат Коммунистическую партию. Развалится СЭВ, и почти в полном составе – кроме России и Кубы – вступит в НАТО. Там тоже все растащат по своим углам: Чехословакию пополам, Югославию вообще на несколько частей, в которых будет идти долго очень нешуточная война. Албания только относительно спокойно отделается в этот раз. Но только потому, что никому не нужна. Ее время наступит немножко позже – и там тоже будут свои революции. При участии НАТО, ООН, да и наши там тоже отметятся. Что будет происходить в Африке – я не знаю. Тоже какието войныреволюции. В Сомали прибрежное население – рыбаки – будут заниматься пиратством поголовно: угонять целые танкеры и пассажирские лайнеры, требовать выкуп. Берлин объединится, а потом и обе Германии – ГДР и ФРГ…

– Подожди! – Встрепенулся Захар, вспомнивший чтото из поучений Бунякова. – Прямо голова кругом идет! Ведь если Германия снова станет такой сильной – она сразу новую войну устроит!

– Не знаю, за двадцать лет существования – не устроила. Так мне продолжать?

– Ага, давай!

– Европа объединится в Евросоюз. Он, в принципе и сейчас есть – ФРГ, Франция, Италия, Бельгия, Греция, Британия, еще там ктото… Не больше десятка стран сейчас. И больше на бумаге, чем в реальности. А к двенадцатому году их там будет около тридцати. С общей валютой – евро, с общей внешней границей. И практически с объединенными вооруженными силами – НАТО.

– Афигеть! – Прокомментировал Захар. – Да ладно?!

– Точно – вся Европа – от Португалии до Финляндии. И бывший соцлагерь тоже там же окажется – все эти ВенгрииПольшиРумынииБолгарии. Из наших – Литва, Латвия, Эстония. И Украина будет туда же лезть и Грузия. Вся Европа за исключением нескольких стран, что и сейчас сильны лица не общим выраженьем – Швейцария, Норвегия, Исландия. И за спиной этих структур постоянно будет висеть тень США.

– А Израиль чего? Он же тоже всегда с США?

– А в Израиле половина населения будет говорить порусски!

– Как это?

– Все наши евреи побегут в землю обетованную, когда выезд перестанет быть сложным. В общей сложности свалят около полутора миллионов человек. Останется только пятая часть от тех, что живут в СССР сейчас. Правда, большинство из тех, кто сбежит – осядут в Германии и США. А в целом Израиль… будут потихоньку воевать с палестинцами, ругаться с окружающими арабами – постоянно. С применением танков и авиации. Я не знаю подробностей. Видимо, тот я – из двенадцатого года – темой не интересовался.

– Зря, – сокрушился Захар.

– Тебето чего? Разве ты еврей?

– Да просто интересно! А что США?

– США надолго останутся доминирующей в мире силой, почти единолично решающей, кто прав, а кто виноват. Ведь "Империи Зла", как назвал нас Рейган полгода назад на восьмое марта, не останется и щелкнуть им по носу никто не сможет! Разбомбят Югославию, Афганистан, Ирак – дважды, Ливию, тоже дважды… Сомали, Гренада, Панама, Судан, Босния, Сирия, Иран. Короче, "Империя добра" разгуляется не на шутку! Только успевай трупы считать. Пока Китай не начнет в "приветливой" улыбке зубы скалить – американцы будут делать все, что захотят.

– Китай? – Майцев поперхнулся очередным глотком и закашлялся. – А Китайто с какого боку? Они же нищие как крысы церковные!

– А Китай, дружище, станет через пятнадцатьдвадцать лет очень силен. Необыкновенно. Сильнее СССР, Германии, Японии. Потому что первым сообразит, что плановая экономика в соединении с частной инициативой и наплевательским отношением к авторскому праву – смесь чрезвычайно продуктивная, позволяющая реализовывать такие проекты, которые при отдельной плановой экономике или при отдельном частном производстве никогда не станут достижимыми. Это назовут "китайским экономическим чудом". Как тебе программа строительства в течении двадцати лет по двадцать городовмилионников ежегодно на пустых землях? Представляешь: стоит город – с магазинами, домами, кинотеатрами и стадионами, с библиотеками… Короче – настоящий город, размером со Свердловск или Куйбышев, а населения там – тридцать тысяч человек? При вместимости в миллион?! Пустые улицы и дома, магазины и школы – никого нет! И никакого квартирного вопроса! Но им мало этого – они такие же города и в Африке возводить начнут. Посреди пустыни поставят город за пару лет на полмиллиона человек, а жителей – три сотни. Как тебе масштабы?

– Интересно. То есть плановая экономика и частное производство?

– Ну, есть еще несколько сопутствующих моментов. Про компьютеры слышал?

– БКашки, что ли? Читал в "Науке и жизни". Они толькотолько в серию пошли. Еще про ЕС ЭВМ Хорошавин рассказывал в прошлом семестре. И про "Агаты" – их, вроде бы, как раз с чегото американского слизали. Или ты про БЭСМ6? Тоже занятная штука. Только старая.

– Да про все! Через двадцать – двадцать пять лет они будут повсюду: от пылесосов до космических кораблей. Они будут управлять движением на железных дорогах и аэропортами, распределением электроэнергии по всему миру и помогать водить машины, хранить милицейские базы данных и обучать людей. Словом, их распространение станет тотальным. Они заменят людей, книги, дома культуры… Да даже не представляю такого места, где бы их не было! Японцы их даже в унитазы пихать станут – для мгновенного медицинского анализа мочи и какашек.

– Бе! – Поморщился Майцев. – И к чему ты это?

– Ха! К чему?! – Я уже порядком захмелел и поэтому стал говорить громко. – Да к тому, что для их создания нужна элементная база! Полупроводники! А для них нужны всякие редкоземельные металлы! А их доступные месторождения – на девяносто процентов в Китае! Вот тебе и источник бешенных успехов: либо мир развивается и платит за это Китаю, либо развивать становится нечего!

– Да, удивительное – рядом… – глубокомысленно пробормотал Захар. – А на Марс когда высадятся?

– В обозримом будущем не до Марса будет человечеству. Все силы уйдут на войны, на борьбу с экономическими неурядицами…

Вещая, я не заметил, как рядом с нами примостился какойто потрепанный дядька с наколотыми якорями на руках, но он бесцеремонно влез в разговор:

– Парни, дайте мне рупь, а лучше пять – на бутылку "Московской" и плавленый сырок "Дружба" – и я вам расскажу хоть про Марс, хоть про Юпитер! Даже про "черные дыры" Джона Уиллера! Могу еще про общую или специальную теорию относительности, но тут уже лучше два пузыря иметь! Я же с самим Челомеем в одном бюро три года бок о бок! Ракетыкосмолеты, все такое…

– Иди отсюда, мужик, – нахмурился Захар. – Вот тебе тридцать копеек, купи себе пивка на опохмел.

Он протянул дядьке две монетки по пятнадцать копеек.

– Спасибо, сынки, – мужик сжал в ладони деньги. – Но лучше бы рупь и потом поговорить, а?

– Иди! – строго сказал Захар. – Магазин скоро закроется – вообще сухой останешься!

Когда мы остались вдвоем, Майцев почесал горлышком бутылки затылок и вновь задал исторический вопрос:

– Так что же делать, Серый? Мы же не можем вот так, взять и оставить все как есть! Мы же потом себе локти изгрызем, что могли и не стали! А?

– Изгрызем, – подтвердил я. – Однако, Захарка, чем больше думаю, тем менее очевидно мне – что стоит делать?

– Как это? – Возмутился Майцев. – Должно быть наоборот!

– Может быть и должно быть наоборот, только получается так как получается. Вот взять хотя бы цели вмешательства. Чего мы хотим достичь?

– Ну… это, – неопределенно покрутил в воздухе ладонью Захар. – Мирумир, войнепиписька!

– Вот именно. Как говорит мама, которой ктото подарил книжку с китайскими мудростями: кораблю, который не знает куда плыть, любой ветер будет попутным.

– Эт точно, – промямлил Захар.

– Но мыто с тобой будущие инженеры и должны понимать, что произведенная полезная работа зависит от направленности вектора приложенных сил? Какой смысл барахтаться, выбиваясь из сил и не приближаясь при этом к неосознанной цели?

– Эт точно, – повторил Захар. – А ты не можешь посмотреть – к чему следует приложить силы, чтоб добиться максимальной отдачи?

– Неа… Для того чтобы увидеть изменения, мне нужно чтото сделать, ведущее к этим изменениям. Рассуждать можно до бесконечности – пока нет действий, ничего не изменится.

– Эх, а ято думал…

– Еще подумай. Вопрос тот же – цели?

– А какие они могут быть? Есть варианты?

– Записывай, – хмыкнул я. – Первая: сохранение СССР и вообще всего, что мы видим вокруг. На мой взгляд – полная чушь, потому что механизм уже запущен и противиться ему – только слегка оттянуть время и умножить количество пострадавших.

– Нет, Фролов, ну что ты говоришь! – возмутился Захар. – Если Союз сохранить, то мы им всем по жопе настучим!

– Наша цель – настучать комуто по жопе или чтобы все было ништяк?

– Ну, вообщето, чтобы все было ништяк. Хотя и по жопе коекому настучать… Заманчиво.

– Тогда, как будущий инженер, ты должен понимать, что остановить несущийся под откос каток не сможет никто, ни один кролик, ни второй. Ни оба вместе взятые. Размажет по дороге.

– А если нас будет тысяча?!

– Захар, – я устало пожал плечами. – Давай разговаривать не лозунгами, а предельно прагматично и приближенно к жизни? Сколько тех кроликов передавит твой каток, прежде, чем хоть на чутку притормозится?

– Не мой, а твой! – уточнил Майцев. – Ты про каток придумал!

– Хорошо, мой! Но всетаки, давай будем реалистами?

– Легко тебе говорить: ты будущее видишь!

– И прошу у тебя совета и помощи.

– Ладно, давай, что там "вовторых"?

– Пожалуйста: не допустить доминирования США! На мой взгляд, тоже ерунда.

– Почему это?

– Потому, что есть такая наука – экономика. И в ней, не в науке, а в самой экономике, США уже доминируют полвека, подмяв по себя полмира. И если СССР своих ненадежных друзей кормит, уменьшая собственные силы, то американцы поступают мудрее – делают должными своих подопечных, а потом обдирают их как липку под пение о демократии и равноправии. Но ты еще маленький, тебе рано об этом знать.

– Да уж не меньше тебя!

– Только у тебя, Захарка, нет сорока пяти лет памяти и опыта. А у меня есть.

Захар отвернулся, чвыркнул носом, но, посидев пару минут в позе роденовского "Мыслителя", согласился:

– Не поспоришь. Что там втретьих?

– Втретьих? Чтоб на Марсе яблони цвели!

– Ерунда! – отмахнулся Захар. – Давай по существу?

– Вот что получается, Захарыч. Если мы пытаемся лезть в политику, к какимто официальным лицам, нам, скорее всего, не поверят. Будет хуже, если нарвемся на тех самых пресловутых "агентов влияния" – тогда точно будет "Здравствуй, речка Колыма!" Если начнем "просветительскую" работу среди своих друзей и знакомых – будет совсем плохо. У нас в Конституции прописана "руководящая и направляющая роль партии", а мы, получается, попытаемся ее собой подменить – а это вообще ни в какие ворота не лезет. Мне моя шкурка дорога. Можно попробовать самим пролезть на самый верх – при нашемто знании раскладов это не сложно. Но есть одно "но" – у нас совсем нет времени, и мы слишком молоды, чтобы всерьез рассчитывать в ближайшие пятьсемь лет достичь какогото авторитетного положения в обществе. Хоть и был Гайдар не единственным, кто в шестнадцать лет полком командовал, но времена те прошли.

– Эх, куда ни кинь – всюду клин, – прокомментировал мои рассуждения Майцев.

– Слова не мальчика… Ладно, Захарка, вот что я надумал. Как говорил наш вождь и учитель Владимир Ильич, тогда еще просто Ульянов – "Мы пойдем другим путем"! Если уж не получается у нас встать на пути исторического процесса, мы должны им воспользоваться! Оседлать несущийся каток, так сказать, и постараться поиметь на этом…

Я не закончил фразу, потому что изза дома вышел наш вчерашний противник – Васька Глибин со всей своей компанией.

– Кажется, мы влипли, – проследив за моим взглядом, прошептал Захар.

Но он ошибся. Васька остановил свою кодлу и указал им пальцем на скамейку метрах в тридцати от нас. А сам, улыбаясь и слегка прихрамывая, подошел к нам:

– Привет, чуваки! – В правой руке у него был пломбир в стаканчике, немного уже подтекающий. По руке извивалась молочная дорожка, которую Васька периодически слизывал.

– Здоров, Вась, – поздоровался я один. – Как колено?

– Хрустит, – коротко пожаловался Глибин. – Самто как?

– Да мы нормально. У Захара вон ухо зарастет и вообще все отлично будет.

Васька присел на корточки напротив нас, цыкнул слюной в сторону, взглянув на стаканчик, отправил его вслед за плевком и после этого задумчиво произнес:

– А Олькато с Кузьменом домой ушла.

Кузьмен был районной знаменитостью – играл на гитаре, колол партачки желающим, пил почти круглосуточно дешевый вермут и играл в карты на деньги. Стопроцентно асоциальный элемент, которому почемуто нипочем были все андроповские строгости.

– Да пофиг, – жестко ответил я. – Хоть с футбольной командой "Пахтакор". Пиво будешь?

– Не, я сегодня в завязке, – отказался Глибин. – Вечером на водительские курсы идти, учиться. Так что я пас.

– Ну как хочешь.

Повисло молчание, нарушаемое лишь Захаром, чвыркающим своим распухшим носом.

– Ты что там про МазариШариф говорил? – наконец подошел к теме своего появления Васька. – И где это?

– Просто будь осторожнее. Если, конечно, тебе не хочется стать памятником.

– Откуда ты знаешь?

– Можешь забить. Я не неволю. – У меня не было желания посвящать когото еще в свои дела.

– А с Санькой все точно?

– Посмотрим.

– Ладно, Серый, бывай, – Василий поднялся. – Мы ж не враги?

– С чего бы? – Наша стычка была не первой и даже не десятой.

– Ну и ладненько. Пока.

– Пока.

Захар порывался сказать чтото обидное Ваське во след, но сдержался, потому что я показал ему кулак.

– Ты ему чтото сказал? – ревниво спросил Захар, когда Глибин отошел достаточно далеко, чтобы уже не услышать.

– Не обращай внимания, вырвалось случайно.

– Ты, Серый, смотри мне! – Построжился Захар. – Ляпнешь гденибудь неосторожно, и – капец! Повяжут и в дурку! А то еще антисоветчину пришьют! Тебе оно надо?

– В дурку, говоришь? Вот кстати вспомнил. Не мешало бы мне провериться на предмет шизофрении.

– Если верить всяким "свободным голосам", то у нас у всех поголовно вялотекущая шизофрения. Во всяком случае – диагноз частый и опротестовать его сложно. – У Захара отец был психиатром, а под кроватью мой друг прятал радиоприемник "Грюндиг", выменянный на старый мопед. – Так что не испытывай судьбу. О том, что у тебя есть эта самая вялотекущая шизофрения, я тебе безо всяких консилиумов скажу. Даже гадать не нужно.

Солнце уже опустилось за дома и стало стремительно холодать.

– Ну так что с твоим оседланием исторического процесса?

Я немножко подумал – как бы поточнее и покороче это все объяснить…

– Почему произошел с нашей страной такой коллапс? – Спросил я. И сам себе ответил: – Причин, по большому счету, две. Первая – действия внешнего врага – США и Великобритании, вернее, наоборот – Великобритании и США, потому что главнее всегда мозг, а не кулаки. А вторая – желание наших доморощенных карьеристов получить законные неоспоримые права на владение тем, чем они управляли. Внешние силы создали подходящую конъюнктуру, внутренние – ее реализовали. Но в основе обоих встречных движений лежали деньги.

– Как это?

– Леонид Ильич со товарищи на волне подъема нефтяных цен в начале семидесятых очень своеобразно перестроил нашу внешнюю торговлю и, соответственно, внутреннюю структуру производства и потребления. Теперь СССР полностью зависим от цен на нефть. А цены устанавливают они – американцы и англичане – на своих биржах. И цена выражается в долларах. Которыми, и только ими, за нефть и расплачиваются. Для того, чтобы накормить детей в пионерском лагере, нам нужно продать тонну нефти. Но если цена упадет в пять раз? Если ее сознательно уронят? Достаточно ли будет нам продать пять тонн, чтобы обеспечить детишек? Удивишься, но нет! Потому что добыча нефти тоже стоит денег и когда для выкачивания одной тонны нефти нам нужно будет продать две – наша экономика рухнет в такую яму, что выкарабкиваться придется десятилетиями. И в эту нефтяную яму мы будем падать несколько раз – каждые десять лет. Наше престарелое Политбюро, состоящее, кстати, сплошь из материалистов, почемуто считает, что политика первична над экономикой. Странно, материалисты, а проповедуют оголтелый идеализм. Вроде того, что возбужденный лозунгами энтузиазм победит любую экономическую реальность. Что достаточно рассказать негру в Анголе про идеи Карла Маркса (ну и подкинуть немного крупы и пару "Калашниковых"), и он перестанет желать здоровья своим детям, богатства родителям и жена его откажется от новой швейной машинки, и все вместе они ринутся на штурм правительственных казарм. А так не будет! Если у тебя есть деньги – можешь исповедовать любую идеологию, ее примут. Но если свои слова ты не можешь подкрепить ничем, кроме других слов – то перспектива твоя рисуется очень ясно. И тот же Карл Маркс это прекрасно понимал. Только почемуто излишне уверовал в разобщенность капиталистов и в солидарность пролетариев. А все ровно наоборот. Капиталистам проще договориться. Они умнее, образованнее, сытее – у них есть время на обдумывание и им есть, что терять. И когда наши старцы – политические долгожители не смогут обменивать нефтяные доходы на датскую свинину и канадский хлеб – их ближайшие помощники сами начнут раздирать страну на части, норовя ухватить кусок побольше и пожирнее.

– Подождиподождиподожди, Серый, – запротестовал Захар. – Я ничего не понял! Намто что делать, если целое Политбюро со всеми их отделами ЦК, с аналитиками КГБ, не понимают, куда движется страна?

– Сдается мне, многие прекрасно понимают, – не согласился я. – Только их это устраивает. Каждый второй секретарь хочет стать первым. И лучше не секретарем, а хозяином. Врубаешься?

– Так это же заговор! Нужно всетаки писать в Политбюро!

– Успокойся, писатель! – Надоел он мне со своим письмом! – Есть старинная английская поговорка: когда правила игры не позволяют джентльменам выигрывать, джентльмены меняют правила!

Майцев задумался.

– Как это?

– Когда тебе из колоды выпадает "очко", то, чтобы тебя победить, мне нужно придумать комбинацию "королевское очко"! И убедить тебя в него поверить.

– Разве это честно?

– Какова цель игры у ее участников? Если игра идет не на фантики?

– Выиграть, разумеется.

– Чтото не слышал я в твоем определении цели слова "честно".

– Не, ну это как бы само собой!

– Вот поэтому нашу с тобой страну и поставили в позу пьющего оленя. Мы полагали, что с нами будут поступать "честно". А цель у игроков была – всего лишь "выиграть". Неважно как. И теперь ты предлагаешь играть по их правилам: "письмо в Политбюро". Это психушка, химия всякая и бесславный конец, в котором ты ничем не управляешь. Нет… нам нужен совсем "другой путь".

– Ты чтото придумал!

– Я знаю будущее! – подмигнул я. – Пусть кусками, но не это главное. Главное – я могу его менять в нужных мне направлениях. И узнавать то, чего никогда не должен был узнать!

– Как это? – Захар даже привстал и прошелся передо мной. – Как можно менять будущее? Не, ну то есть это понятно, мы все его ежеминутно меняем, но как ты собрался делать это в нужном направлении?

Я задумался, соображая, как бы попроще объяснить свою догадку.

– Раз уж мы с тобой начали говорить о картах, то вот ты что знаешь о преферансе?

– Брат двоюродный Мишкан, приезжал в прошлом году, показывал, но я не запомнил торговлю. Ну, в общаге еще у Санька с Виталем в комнате часто народ собирается – под пивко месятся – тоже смотрел както пару раз. Только я не знаю, как пулю рисовать.

– И я не умею играть, даже пулю твою не видел никогда. Но стоит мне однажды сесть с кемто за стол с серьезными намереньями научиться – и я буду обладать всем своим двадцатипятилетним опытом знания этой игры. И как думаешь, кто тогда выиграет первую же пульку? Врубаешься, доктор Пилюлькин?

Захар неторопливо сложил пустые бутылки в сеточную авоську и только потом ответил:

– Так это же вообще!… Если нас не затопчут, то мы их порвем! Говори, что делать? Я тебе верю.

Я рассмеялся.

– Захар, давай завтра, хорошо? Мне нужно немножко пораскинуть мозгами.

Мы направились к перекрестку, на котором всегда прощались после института.

В этот раз прощанье затянулось: Захар изводил меня малозначительными вопросами, два раза уходил и потом догонял меня, но всетаки мне удалось его спровадить, пообещав, что теперь он будет обо всем узнавать новости из первых рук – раньше, чем они случаться.

Дома меня ждала записка:

"Борщ на балконе под столом. Я у д. Миши на ДР Светы. Захочешь – приходи.

Целую, мама".

Борщ я нашел, но есть не стал – в животе пузырилось три литра "Колоса" и наливать в него еще чтото я не захотел. И к Свете – подруге моего дядьки – на день рождения идти мне тоже совсем не улыбалось. Я лег на пол перед выключенным телевизором "Рубин714", купленным мамой в рассрочку на полгода на смену старому "Горизонту". Он был цветным, но показывал тоже те самые три канала, что и старый "Горизонт". Хотя и стоил в три раза дороже – как половина моей мечты "ИжПланета5" – толку от него было не больше чем от чернобелого, но маме нравилось смотреть цветное изображение. Тащили его в дом мы вдвоем с дядькой Мишкой – тяжел был неимоверно. Парни в институте говорили, что уже появились телевизоры на транзисторах – сравнительно легкие и дешевые, но в наших магазинах пока такое чудо обнаружить было сложно. Если они там и бывали – то расходились по своим, минуя прилавки.

Я включил его и стал смотреть вечерний выпуск программы "Время".

Опять ктото о чемто рапортовал, ктото когото поздравлял, ктото с кемто встречался, и космонавты вернулись в очередной раз, и жизнь шла своим чередом, а я смотрел на эти лица, мелькающие на большом экране, и не мог понять, почему всего лишь через пять лет они все станут другими? Что такого произойдет за эти годы, чего нельзя было бы перетерпеть? И зачем нужно было непременно уничтожить большую, сильную страну?

Ответов не находилось – ни в прошлом, ни в будущем. Жаль, что тот я – из двенадцатого года, судя по всему, оказался не слишком информирован о причинах исторических катаклизмов. Хотя и имел на этот счет свою точку зрения и некоторый запас сведений.

Ну что ж, я это недоразумение намеревался исправить!

## Глава 3

Я не заметил, как уснул, но, проснувшись, я со всей очевидностью понял, что первым делом должен бросить институт. Зачем он мне?

Теперь уже совершенно понятно, что останусь я недоучкой. Здесь илиили. И в моем положении выбирать не приходится. Что ж, то, чем я собирался заняться, не требовало системного обучения. В конце концов, Билл Гейтс (имя всплыло из будущего) тоже был недоучка, а перед всеми остальными у меня могучий бонус.

Мне трудно давались в жизни такие решительные шаги – сменить школу, выбрать профессию. И институтов я еще не бросал. Он давал какуюто иллюзию постоянства в настоящем и определенности в будущем. Теперь же мне предстояло остаться наедине (ну хорошо, с Захаром) со своими видениями.

Был ли я уверен, что справлюсь? А разве у меня был выбор?

Видимо, мама осталась ночевать у брата, потому что в доме я был совершенно один.

На завтрак борщ – настоящее извращение, поэтому обошелся я чаем и парой бутербродов, посыпанных сахаром. Этому меня научила бабушка, называвшая такую конструкцию "пирожное": белый хлеб, масло, сахар – вот и вся радость. Сытно, калорийно и дешево!

Майцев поджидал меня у подъезда – взъерошенный, одетый в странную куртку, с кругами под глазами (то ли от разбитого носа, но скорее от недосыпа) и вместо "привет" я услышал:

– Слушай, Серый, а давай изобретем чтонибудь! Что знают там и не знают здесь! Представь только, – затараторил Захар, – принесем изобретение, второе, третье, пятое! Его внедрят и мы с тобой прославимся! А изобретение наше позволит народному хозяйству совершить качественный скачок! Премию дадут – я узнавал – изобретателям иногда столько денег отваливают! И стране пользу принесем и все девчонки наши будут!

– Хорошая идея, – поздоровался я и на десять секунд "задумался", – давай изобретем "айпэд"! Народу много, а "айпэды" всем нужны!

– А это что за шмудак? – Захар любил иногда "блеснуть" знанием модных словечек. Особенный восторг у него вызывали неологизмы ленинградских "митьков".

– Да настоящая лажа: такой экранчик, размером с том Большой Советской Энциклопедии, в толщину как полсотни страниц, а внутри компьютер с производительностью десятка "Эльбрусов" – сущая безделица!

Про "Эльбрусы" нам рассказал тот же Хорошавин, слегка подвинутый на перспективах микроэлектроники.

Захар на некоторое время задумался, а я успел осмотреть его странную куртку. Я был готов поручиться, что видел ее неделю назад на его сестре. Да и странно было бы носить Захару розовую куртку с олимпийским мишкой.

– Ну неее… – протянул Захар. – Глупо такое изобретать. Как "Эльбрусы" внутрь запихатьто?

– Тогда давай изобретем мобилу?

– А это что?

– Да тоже фигня: переносной карманный телефон. В принципе, его даже можно собрать, наверное, на КРках и носить с собой в чемодане. Проблема только с батареей. Понимаешь, с никелем, кадмием, литием пока всё… не айс, в общем!

За ночь я "навспоминал" такое множество "вкусных" выражений "оттуда", что теперь они стали проскальзывать в моей речи.

– Не… что? – Захар ожидаемо не понял.

– Гавно, говорю, твоя мысль, Санчо!

– Не похож я на Санчо, – надулся Майцев, – он был толстый и на осле. А я тощий как… селедка балтийская и без… даже без собаки. Я же как лучше хотел.

– Извини, Захарка. Но на самом деле, я не знаю пока – что можно изобрести такого, что не потребовало бы еще сотни других изобретений? Даже та музыка, что я… – мне хотелось рассказать, как важен звук, аранжировки и прочая околомузыкальная машинерия, но я вспомнил Цоя.

Я раздумывал минут пять и в итоге решил, что его "Алюминиевые огурцы" и "Восьмиклассница" уже, скорее всего, написаны и здесь ловить нечего. Ленинградский рокклуб уже дает концерты. Не песенки же "Ласкового мая" петь? А все остальное требовало приличного звука, слуха и голоса. В самом крайнем случае – хотя бы знакомство с кемто из "Мелодии". Ничего из того у нас не было. К тому же Андропов недавно, говорят, придумал выпустить официальные пластинки зарубежных исполнителей, чтобы разрушить сложившийся спекулятивный рынок перепродаж оригинальных дисков – "Мелодии" сейчас не до нас. Да и не хотелось мне скакать на сцене – чего этим добьешься? Но с губ слетело:

– Над твердью голубой есть город золотой. С прозрачными воротами. И с яркою звездой. А в городе том сад. Все травы да цветы. Гуляют там животные невиданной красы. Одно как желтый огнегривый лев, другое – вол, исполненный очей, с ними золотой орел небесный, чей так светел взор незабываемый.

Мы прошли всю улицу 20летия Октября в молчании.

– Что это? – спросил Захар.

– Это скоро будут петь. Мы не станем с тобой воровать чужие стихи и ноты. Да и певцы из нас с тобой – гавно.

– Не… айс?

– Не айс, Захар.

– Ну и ладно, – легко согласился мой друг. – Мы другое изобретем! Что еще мы напридумываем в будущем? Рассказывай!

И я, поддавшись его настроению, принялся перечислять наши возможные изобретения. Это была замечательная игра: я называл слово, объяснял его значение, потом мы разбирали причины, которые не позволят нам сделать чтото подобное и переходили к следущему. Идея меня захватила и заставила напрячь мозги.

Подходя к лаборатории "Электрических машин", где должна была начаться первая пара, мы успели обсудить: электронные сигареты, 3D принтер, синий светодиод, интернет, виагру – вызвавшую особенное веселье, электронные чернила, самовосстанавливающиеся краски и лаки, цифровой фотоаппарат (хотя мне казалось, что он уже должен быть известен) – Захар был в полном восторге, а я совсем забыл, что хотел сегодня же забрать документы.

Придя к выводу, что ничего из перечисленного нам "изобрести" не получится, Захар не впал в уныние, а решил стать вторым Жюлем Верном – написать несколько "горячих", как он выразился, романов. О том, как в мире победившего социализма находят применение все эти "блестящие штуки". Он надолго – почти на час погрузился в придумывание сюжета своей фантастической саги, а я и Зойка (немного опоздавшая на лабу) принялись соединять цветными проводами очередную схему запуска асинхронного двигателя с фазным ротором. Обычно Зойка вела тетрадь с результатами опыта, а мы с Захаром разбирались с коммутацией и снятием показаний, но сегодня Майцев был недееспособен, и мне пришлось одному возиться с переключениями режимов работы электродвигателя. Зойка хлопала своими длинными ресницами, обрамляющими васильковые глаза, и старательно выполняла единственную работу, на которую с запасом хватало ее интеллекта – распутывала и сортировала провода по длине и цвету: красные короткие – красные длинные, желтые короткие – желтые длинные, синие длинные – черные короткие.

– Ничего не получается, – пожаловался вдруг Захар. – Все уже было! Беляев писал, Толстой писал, Обручев писал, Абрамов писал, Казанцев, Орловский, а я не могу простенького сюжета придумать! Наверное, я бездарность!

Коекто за соседними стендами уже запустил свои сборки и поэтому последнюю фразу ему пришлось проорать на всю аудиторию, пробиваясь сквозь шум разгоняющегося асинхронника.

– Ну что ты, Захаркин, – запричитала Зойка, уронив на пол и смешав в кучу разобранные уже провода, – ты же самый умный в группе. Ты, наверное, просто мало думал.

Она тоже была тайно влюблена в моего друга и любые его самоуничижительные заявления ранили ее в самое сердце. И хотя Захар ее в упор не замечал, считая чемто вроде стенографической машинки, у которой всегда можно переписать пропущенную лекцию, надежды она не теряла и всячески опекала нашего порывистого отличника – как наседка пушистого цыпленка.

– Зойка, курица, посмотри, что ты наделала! – рыкнул я. – Разбирай теперь все заново! Мне как схему соединятьто?

– Не, парни, – сокрушался Майцев, – всетаки я бездарь. Даже простенького рассказа не выходит придумать, все какието нелепицы сочиняются. Бессвязные. Трахбах, все победили. Скукота. Ладно, умер Максим, да и хрен с ним! Чего там со схемой?

Зойка, ползавшая по полу, подала нашему светочу свою методичку и вдвоем с ним мы закончили собирать схему запуска за десять минут. Резво сняли показания и за час до конца лабораторной работы посадили Зойку строить графики по получившимся результатам.

– Я решил бросить институт, – сообщил я Майцеву.

Он на несколько секунд задумался, потом согласно кивнул:

– Верно решил. Я тоже брошу. Только вот как с армейкой быть? Если туда идти, то два года потеряем по любому. А то и три, если вдруг законопатят куданибудь на Краснознаменный Тихоокеанский.

Я об этом уже успел подумать:

– Через Михалыча, – так звали Майцевастаршего, – не выйдет?

– Через папу? – Захар сделал круглые глаза. – Ты представляешь, какая статья будет в наших военных билетах? Можно на лбу написать "Сумасшедшие" – и то не так критично. Нам же потом даже дворниками никуда не устроиться! Только в совхоз на сортировку яиц и баклажанов.

– Ты всерьез думаешь работать на заводе, когда скоро будет происходить… вот такое? – Меня удивил его оптимизм. – Нет так нет. Тогда придется отрубить тебе левую руку. А мне ногу. В армию нам идти нельзя. Афганистан опять же. Говорят, оттуда не только на своих ногах приезжают.

– Руку? – Захар передернул плечами, – брррр… Не, уж лучше испортить себе бумажку, чем чтото отрубать. Только ты тоже пойми: вот приду я к отцу и что скажу? Папа, нам с Серым нужны белые билеты, и мы решили бросить учебу чтобы спасти мир? Тогда он точно освободит меня от армии. По своей доброй воле и отцовой озабоченности моим душевным здоровьем. Законопатит в свою психушку на пару месяцев с диагнозом "малопрогредиентная шизофрения" и "привет, галюники!"

– Мальчики, – Зойка, навострившая свои полупрозрачные уши, влезла в наметившуюся паузу, – вы чего это придумываете?

– Пиши, а?! – Мы рявкнули на нее в два голоса.

Но на несколько минут задумались.

– Предлагаю все рассказать папе. – Сказал Захар. – Нам все равно ктото понадобится из тех, кто уже чтото понимает в нынешней жизни. Почему бы не он?

Я тоже думал, что ктото из взрослых будет полезен нам в наших начинаниях. Но Сергей Михалыч, отец Захара, психиатр и главврач областного психдиспансера?

Я принялся за разборку схемы, параллельно обдумывая захарово предложение. В принципе Михалыч мужик нормальный и если он пожелает нам помочь, то лучше нечего и желать. Но вот если он закусит удила и признает меня "интересным случаем в медицинской практике" – мне быстренько наступит карачун. Сохранить разум в его заведении трудно. А я и без того сильно сомневаюсь в своей "нормальности". С другой стороны, начав беседу, я уже буду знать ее итог и, если чтото пойдет не так, попробую перевести все в шутку. Правда, шутить с психиатром, имеющим ученую степень, может выйти накладно.

– Поехали? – решился я, подхватывая свой "дипломат".

– Пока, Зойка, – попрощался с нашей подружкой Захар.

Он посмотрел на методички и книжки, которые принес с собой и махнул на них рукой:

– Наплевать теперь! Пошли, Серый!

– Ой, – за нашими спинами сказала Зойка. – А вы куда?

– Мы – туда! – Показал пальцем на дверь Захар. – Не скучай тут без нас, Зоичка. И Родыгину скажи, чтоб подобрал тебе новую бригаду.

До психушки мы добирались молча – каждый думал о своем.

Сергей Михайлович Майцев принял нас сразу после обхода, попросил когото из сестер заварить цейлонского чаю, который исправно поставляли ему благодарные родственники пациентов и, сняв халат, расположился в своем начальственном кресле.

Было оно неудобным и страшным – об эргономике его создатели имели самое отдаленное представление. Но, вместе с тем, выглядело оно большим и, несомненно, крутилось – как и положено креслу очень важного человека. Потому и стояло в кабинете главврача.

Сам Майцевстарший недавно отметил сорокапятилетие, был бодр, свеж, и энергичен, но на доктора он был похож меньше всего. Сними с него пиджак с галстуком, надень засаленную ковбойку и спецовку – и вот перед тобой хитроватый слесарьсантехник из квартального ЖЭКа. Поседевший "Афоня". Пока не начнет говорить, от этого первого впечатления избавиться было трудно.

– Итак, молодые люди, чем обязан? Электродвигатели сошли с ума или, не дай бог, частотный преобразователь впал в буйство?

Мы переглянулись и ухмыльнулись, дескать, щас, впадешь в буйство, старый!

И я начал свой рассказ.

Нас несколько раз прерывали – сестра принесла чай, потом ктото вызвал на десять минут Майцевастаршего в палату к комуто из "виппациентов", страдающему невоздержанностью в потреблении спиртного. На третий раз сунувшуюся в кабинет врачицу Сергей Михайлович прогнал нетерпеливым жестом – он махнул на нее рукой, как на назойливую муху и дверь тихонько прикрылась.

– Ну что ж, Сережа, – по окончании моей исповеди сказал Михалыч. – Случай твой не единственный. Такое описано в литературе. И даже лечится. Прогноз благоприятный. Правда я не большой специалист по таким вещам и сам с подобным никогда не…

– Папа, – влез в его монолог Захар, – неужели ты не понял, что это на самом деле происходит? Чем тебе доказать, что Серый не болен, а на самом деле видит будущее? Серый, ну ты ему скажи!

– Вы, отрок Захарий, не волнуйтесь, – убедительно попросил Майцевстарший. – Что значит "на самом деле видит будущее"?

Еще минут двадцать у нас с Захаром ушло на то, чтобы убедить сочувственно улыбающегося Сергея Михайловича поставить любой эксперимент по выяснению моих способностей.

Но сначала были тесты. Вернее, как я понял гораздо позже, Майцевстарший начал тестировать нас сразу после слова "здрасьте", но и официальные тесты пришлось выполнить для его спокойствия.

Потом уже я проводил свои собственные тесты для доказательства своей правоты. Я с гневом отверг проскользнувшие предположения о телепатии, пирокинетике и прочей околонаучной фантастике, придумал сразу еще несколько экспериментов – в том числе со звонком из областного здравоохранения, и кажется, мне все же удалось убедить доктора Майцева в своей правоте.

– Ну, молодой человек, если верить моей науке, а оснований ей не верить у меня нет, то вырисовывается несколько аспектов, которые вызывают у меня определенное любопытство, – распустив галстук, заявил Майцевпапа. – Вопервых, что вы собираетесь делать с теми невероятнопечальными картинами, что вы тут передо мной расписали? Собираетесь както влиять и каким образом?

Мы с Захаром переглянулись и синхронно кивнули.

– Глупо обладать таким знанием и ничего не попытаться сделать, – сказал мой друг.

– Конечно, конечно. Ладно, коль вы уже взрослые люди, я буду разговаривать с вами как со взрослыми, – он достал из сейфа бутылку коньяка КВ, поставил ее на стол и выглянул за дверь.

– Машенька, сделайте три кофе покрепче. – Донеслось из приемной. – Только не из цикория, а того, что Ираклий Шалвович присылал, хорошо?

– Хорошо, Сергей Михайлович. Пять минут подождете?

– Конечно, Машенька. И вот еще что: на пару часов меня ни для кого нет. Я на обходе, на субботнике, в облисполкоме или даже уехал на поимку сбежавшего пациента. Придумывайте, проявите фантазию. Но – в рамках. На Луну меня посылать не нужно. Хорошо, Мария Семеновна?

– Я поняла, Сергей Михайлович.

– Ну вот и славно, Машенька, я на вас надеюсь. А кофе я жду. Мы ждем.

Майцевстарший прикрыл дверь, сел за стол и пока Мария Семеновна не принесла запрошенное, стучал шариковой ручкой по столу с периодичностью метронома. При этом он смотрел то на меня, то на своего сына и изредка – на часы над шкафом.

В свой кофе он добавил коньяк. Потом подумал немного и плеснул и нам с Захаром – "в терапевтических целях и в гомеопатических дозах".

– Допустим на миг, что все, что вы мне тут сейчас рассказали – сущая правда. Вот что, ребятки, мне по этому поводу мнится, – начал серьезный разговор доктор Майцев. – Наша страна больна. Любому маломальски соображающему человеку это понятно. Это я вам говорю как врач, как кандидат наук, как патриот. И для ее выздоровления требуется лечение. Будет ли это какаято умная терапия или кровопускание – мы не в силах ни повлиять, ни изменить. Слишком мало времени. Насколько я понял, у нас осталось спокойной жизни годдва? Просто не успеть. И стране, по моему глубокому убеждению, нужно пройти через очистительный огонь, чтобы не повторять раз за разом те ошибки, что кандалами висят на ногах. Чтобы избавиться от иллюзий, чтобы обойтись в будущем без надоевших нам всем экспериментов. Но если вы полезете на баррикады сейчас, вы быстро свернете себе свои цыплячьи шеи и ничего не добьетесь. Вас просто объявят шизофрениками и ученики Снежневского из Института Сербского, а может статься и сам Андрей Владимирович, с радостью примутся за изучение ваших мозгов. Надеюсь, это понятно?

Мы опять кивнули, соглашаясь с ним – сами примерно о том самом и думали.

– С другой стороны, оставаться в стороне и наблюдать, как убивают твою страну, тоже не поступок гражданина, – хлебнув подостывший кофе, Сергей Михайлович закурил сигарету – болгарскую БТ. – И, стало быть, все равно придется лезть в самую гущу событий. Дилемма.

– Вот поэтому мы к тебе и пришли… – сообщил очевидное Захар.

– Это ясно, как божий день. Только застали вы меня немножко врасплох. Я не представляю что делать, но точно знаю, чего делать не нужно.

Мы с Захаром переглянулись.

– Да, молодежь, придумали вы мне геморрой под скорую пенсию. Итак, вот что. Знаете, что самое важное в работе хирурга? Не провести безумносложную операцию. Вовсе нет. Таких мастеров хватает, но больные у них мрут. Самое сложное – выходить больного после этой сложной операции. Потому что когда пациент слаб и каждую минуту норовит скользнуть… туда, – Майцевстарший поднял глаза к потолку, – требуется всё внимание, все знания, весь талант врача, чтобы удержать его здесь. И вот в этом месте я вижу достойное приложение ваших сил.

Захар посмотрел на меня, а я пожал плечами, потому что не понял ничего.

– Не понятно? – Глубоко затянулся дымом Сергей Михайлович. – Что по твоему мнению, тезка, мешало нашей стране развиваться после того, как… как все случилось?

Я задумался, перебирая варианты ответа:

– Поголовное воровство, бесконтрольность трат, слабость власти, отсутствие вектора развития, затоваренность рынков, на которых не нужна продукция России, за исключением сырья. Неконкурентное, часто безнадежно устаревшее, производство, коррупция, терроризм, бюрократия, по сравнению с которой нынешняя – просто младенцы. Неправильная парадигма производства – массовость в ущерб качеству и… удобству использования. Нет национальной идеи, нет объединяющего фактора, нет перспектив и уверенности, постоянный отток любого маломальски значимого капитала… Долги перед Западом и зависимость от цен на нефть и газ. Да много всего!

– Ну, я в этих вещах не особенно силен, – почесав пятерней подбородок, сказал Сергей Михайлович. – Скажу тебе как врач. Вот, казалось бы: у нас столько всяких чудесных пилюль, что любую болезнь можно просто завалить их количество? Но нет! Мы назначаем для лечения болезни, как правило, одно лекарство, а все остальное – поддерживающая терапия. Иногда купирующая побочное действие основного, чаще просто общеукрепляющая – витаминчики всякие, антигистаминные препараты. Вот что я тебе посоветую, Сережа: нужно вычленить главную причину болезни и лечить именно ее. А все остальное – по отклонениям. Потому что когда лекарств будет несколько – ты нипочем, Сережа, не сможешь контролировать их действие.

Захар вертел головой, порываясь чтото сказать, но почемуто после последних слов отца сник. А я спросил:

– А с армией как быть?

С армией все было хорошо – Майцевстарший сказал, что если так нужно, то он сделает как надо. Будут нам белые билеты по категории "Д". На вопрос – что за диагнозы он нам придумает? – Михалыч только загадочно улыбался и посоветовал не лезть в области, не предназначенные для столь незамутненных разумов как наши.

Потом он встал за своим столом и сказал:

– Приятно было поговорить с вами, молодые люди. Думайте, думайте и еще раз думайте. И только после того – делайте. Не раньше. А буде понадобится какаялибо помощь – обращайтесь, всегда рад. А сейчас извините, у меня задачи попроще, чем ваши, но пациенты тоже нуждаются в моем участии. Всего хорошего. Если чего надумаете, Захар, приводи Сережу к нам домой.

Нам тоже пришлось встать и попрощаться.

– И что будем делать? – спросил Захар, когда мы вышли за ворота и оказались на пыльной улице.

– Как говорит дядя Миша – "знал бы прикуп, жил бы в Сочах". – Я сплюнул в ворох собранной дворником листвы. – Понятно, что нужно выделить чтото главное, но что?

– Ты там десяток причин перечислил, неужели нет чегото главного, чегото, что связало бы все?

– Есть, конечно, – хмыкнул я. – О чем бы люди не говорили, в конечном итоге они все равно говорят о деньгах.

– Деньги – это бумага, – заявил Майцев. – Что толку в деньгах, если, как ты говоришь, всех одолеет тяга к воровству? Да и где их взять, чтобы на всех хватило? Не, Серый, деньги, это, конечно, неплохо, и лучше если они есть, чем когда их нет, но нам нужно чтото посильнее… Чтото посильнее просто денег.

Я не нашел, что возразить. И мы уже подошли к автобусной остановке, на которой оказалось несколько человек ожидающих "тройку".

Пока подъехал раздолбанный ЛиАЗ, мы успели обсудить "Новых амазонок" – польский фильм, только что появившийся в прокате. Мы смотрели его не вместе – Захар таскал в кино какуюто очередную подружку, а я составил компанию двум одногруппникам. Захар восторгался режиссерской выдумкой и смешными костюмами сумасшедших поляков, а я попенял на не очень понятный мне юмор. И оба мы посмеялись, что события, происходящие в фильме, режиссер отнес к 1991му году: всего через семь лет. Чтото со временем у польских сценаристов было неладно. Потом Захар припомнил, как пару недель назад – как раз когда сбили "Боинг" над Камчаткой – ходил на день рождения к какомуто родственнику, умудрившемуся привезти из короткой заграничной командировки видеомагнитофон. И коротко, с непередаваемым восторгом поведал о мощном "чуваке", что размахивал мечом с экрана. Он так и не смог вспомнить труднопроизносимую фамилию.

А в автобусе я плюхнулся на свободное сиденье и только потом разглядел, что оказался соседом очень симпатичной девицы. Она не была похожа на подружек Майцева. Хотя бы тем, что на коленях у нее лежал томик Стейнбека. Раскрытый как раз в том месте, где у Дэнни сгорел дом. Я сам прочитал его всего лишь год назад – "Квартал ТортильяФлэт", "Гроздья гнева" и "О мышах и людях"…

– Добрый день, – сказал я, отмахнувшись от открывшего было рот Захара.

Девица стрельнула в моего друга глазами – они оказались зелеными – улыбнулась и произнесла:

– Здравствуйте.

Наверное, так влюбляются – быстро и бесповоротно?

– Я тоже читал Стейнбека, – сказал я. – Этот Дэнни странный парень.

– Да? Помоему, они там все странные, – ответила мне девушка.

– Вот совершенно точно замечено, – подтвердил Захар ее наблюдение, а я показал ему кулак.

– Будешь странным, – сказал я. – Если пить красное вино галлонами.

– Меня Юля зовут, – представилась попутчица и протянула мне тонкую ручку. – Сомова.

– А я Серый, то есть Сергей Фролов, – назвался и я, принимая ее ладошку, словно стеклянную: осторожно, боясь стиснуть сильнее, чем можно. – А это Захар, я его домой из психушки везу.

Захар скорчил олигофреническое лицо, достаточно близко к прототипам, на которые насмотрелся в отцовой клинике.

– Вы забавные, – Юля прыснула в кулачок.

– Это я забавный, – поправил я. – А Захарка – просто дурной.

– Ыыы, – подтвердил мои слова Майцев, изобразив чешущуюся макаку.

Юля опять засмеялась.

И я "вспомнил" этот смех.

Пройдет шесть лет. Она закончит свой лечебный факультет. После академического отпуска, в который уйдет по беременности. Потому что к тому времени будет носить фамилию Фролова и потом родит мне первого сына – Ваньку. Мы проживем еще три года – самые трудные, те годы, когда из еды будут лишь липкие макароны, а из одежды – только то, что осталось от прошлых лет. Все, что удастся заработать – будет уходить на пеленкираспашонки, примочки и припарки. Но мы будем счастливы. Все эти три года. Потом мне повезет, и я найду хорошую работу, позволившую мне за следующие четыре года стать главным инженером небольшого завода, принять участие в его акционировании и стать – впервые в жизни – совладельцем чегото большого. Пытаясь обеспечить семью, гонясь за любой возможностью увеличить капитал, я буду работать по шестнадцать часов в сутки. Как окажется, только для того, чтобы однажды услышать: "Сергей, нам нужно расстаться. Я ухожу от тебя к маме. И Ваньку я заберу с собой. Ты совсем перестал быть похожим на человека. Тебе твои подъемные краны и бульдозеры дороже меня. Я устала, я так больше не могу. Ты не уделяешь мне внимания и думаешь только о себе". Это будет как гром среди ясного неба – мой мир рухнет. Какоето время я буду пытаться ее вернуть, таскать цветы охапками, задаривать всякой ерундой, пытаясь пробудить ее ушедшую любовь. Все будет тщетно.

Она будет мне говорить: "Не заставляй меня принимать решения, о которых я потом пожалею, Мне нужно самой во всем разобраться". Я пойду у нее на поводу, и мы оформим развод и раздел имущества. Половина того, что я заработал, порой забывая поесть и поспать отойдет к ней. А она будет продолжать говорить, что ей нужно подумать.

В конце концов, я наору на нее и на ее мать, напьюсь и уеду в отпуск в Турцию, чтобы там отвлечься от этого кошмара. Две недели я буду пребывать в состоянии "нестояния". Я перепробую все алкогольные напитки во всех ближайших барах. Я придумаю тысячу речей, которые, как мне казалось, должны были вернуть мне любимую жену. Я вернусь, полный решимости бороться за свое семейное счастье. И в первый же день в опустевшей квартире я узнаю, что моя Юленька уже полгода спит с участковым врачом – своим бывшим одногруппником по медицинскому институту.

Мне расскажет об этом мой дядя Мишка, и будет уверять меня, что он думал, что я об этом знаю.

И тогда мой мир рухнет во второй раз.

Потому что я вспомню все взгляды, недомолвки, совпадения, которым не придавал значения, от которых отмахивался и думал, что мне все просто кажется. Пока я из шкуры вон лез, пытаясь вернуть, пока слушал бесконечные обещания "подумать", надо мной смеялись, об меня вытирали ноги. А потом и дядька Мишка посмеется – он скажет, что я настоящий лошара, если за столько лет жизни так и не понял бабской природы. Что баба – и больше меня не будет коробить, когда он станет называть этим словом мою бывшую жену – как обезьяна: не отпускает ветку, пока не схватится за другую. И еще, скажет он: если со своей бабой не спишь ты, с ней спит ктото другой. И добавит чтото о том, что никогда бабы не уходят "в никуда", а если вдруг ушла – можешь даже не проверять, что у этого "Вникуда" есть руки и ноги и, конечно есть то, что должно быть между ними. Баба может бежать, уточнит ради справедливости дядя Миша, от алкоголика вроде меня – ткнет себя в грудь кулаком – или от лентяя. И заключит: но это не твой случай.

И я не стану ни пить, ни топиться от открывшейся мне правды. Я уволюсь с завода, продам свою долю акций и уеду – чтоб никогда не видеть этих гнусных рож. И не увижу своего Ваньку, без которого уже, как мне казалось, не мог жить, до самого декабря двенадцатого года.

Все это пронеслось в моей голове со скоростью литерного поезда.

– "Прощай, Ванька, малыш" – подумал я.

Я встал, взял Захара за рукав и официальным тоном сказал:

– Прощайте, Юля, мы уже приехали, нам пора выходить.

Сказать, что она удивилась – не сказать ничего. В ее взгляде было все: непонимание, удивление, обида. Но я не хотел даже примерного повторения возможного будущего.

– Прощайте, Сережа, – донеслось сзади, но я даже не стал оборачиваться.

А Захар извертелся, влекомый мною к двери.

– Что это было? – спросил Майцев, разгоняя рукой сизый дым из выхлопной трубы ушедшего автобуса. – У тебя глаза были, как будто ты на гадюку наступил! Мне показалось, ты ее сейчас стукнешь!

Мы с ним выгрузились посреди промзоны: заборы, проходные, металлические ворота, трубы теплоцентралей, всюду зелень и проволока – и никого, кроме нас и редких грузовых машин.

– Пообещай мне, Захар, – попросил я, – если я когданибудь до завершения нашего дела вдруг придумаю какуюнибудь женитьбу, да даже вообще какуюнибудь любовьморковь, ты вспомнишь этот день и скажешь мне всего два слова: "Юля Сомова". Обещаешь?

– Да что с тобой такое?

– Обещаешь?

Он выдернул свой рукав из моей сжавшейся ладони.

– Ладно, Серый, я постараюсь. А в чем делото? Скажешь?

– Извини, Захар, это слишком личное.

– "Вспомнил" опять чтото?

– Вроде того, – сказал я.

А вечером состоялся тот самый разговор с мамой о несчастной (или наоборот счастливой?) судьбе комсомольского вожака Филиппова.

Она долго переживала по поводу развернутого мною перед ней грядущего краха коммунистической идеи. Как и Захар, порывалась сию минуту отправится в горком партии, написать в ЦК и только после моего окрика – а как еще воздействовать на женщину в истерике? – села на диван и зарыдала.

Я не стал ей мешать.

А когда она успокоилась (хорошо, что есть валерьянка) и пошла на кухню заваривать чай, я сообщил ей о своем решении уйти из института и о договоренности с Майцевымстаршим.

– Как же так, Сережа? Неужели ничего изменить нельзя? – Она держала чашку с краснодарским чаем – красным, терпким – двумя руками и говорила склонив над ней голову, почти в нее, не глядя на меня.

– Этим я и собираюсь заняться, мама. Если чтото можно сделать, я просто обязан это сделать.

Она согласно кивнула и поставила чашку на стол.

– Ты у меня хороший сын, – сказала мама. – Я знаю, у тебя получится. И даже если не все получится… Ты хотя бы чтото попытаешься сделать. Я могу тебе чемто помочь?

– Не знаю, мам, – честно ответил я. – Правда, не знаю пока. Деньги я сниму со своей страховки – мы ведь так и не брали оттуда ничего?

Она покачала головой.

– Там всегото тысяча. Этого мало, чтобы спасти всех.

– Но я попробую, мам. С чегото нужно начинать?

– Я возьму у деда и добавлю свои. Тысяч пять мы соберем.

– Спасибо, ма, – улыбнулся я и поцеловал ее в щеку. – Только деду не рассказывай ничего. И никому вообще не рассказывай.

– Не стану. Это же не моя тайна, – всетаки моя мама была самый стойкий большевик из всех, кого я знал.

На том и закончился наш разговор с мамой, после которого я стал совсем взрослым.

## Глава 4

Мы с Захаром три недели заканчивали наши дела – забирали документы из института, отбрехивались на нескольких комсомольских собраниях по поводу нашего необъяснимого желания остаться без образования, закрывали вопрос с военкоматом, и решали кучу других бюрократических заморочек. Попутно подолгу и часто разговаривали о будущем, но так и не приблизились к пониманию уязвимых мест нарождающихся процессов. Да и чего ожидать от двух вчерашних мальчишек?

Даже память моя из будущего пасовала перед этой непростой задачей. Я и в две тысячи двенадцатом не знал – на что нужно воздействовать, чтобы хоть както смягчить надвигающиеся события? Нам очень не хватало соответствующего образования, но уже было четкое понимание, что те науки, что преподаются в отечественных ВУЗах – нам не подходят.

По обоюдному согласию мы решили начать с библиотек: с утра до вечера, прерываясь лишь на чай с булочкой, мы читали статьи, экономическую внутреннюю и внешнюю статистику, пытались разобраться в принципах функционирования СЭВ и "Общего рынка". Чертили графики, рисовали новые таблицы, сверяли и проверяли, читали материалы последних партийных съездов и международных конференций. Наизусть выучили программы – партийные, региональные. Любой источник, до какого можно было дотянуться – от общесоюзных газет с миллионными тиражами до монографий и диссертаций, изданных в количестве десятка – был нами изучен, включен в общую систематику. В дело шли и материалы, изданные на иностранных языках – если мы находили такое, переводили с особым тщанием.

За полгода мы освоили университетские курсы "Политэкономии", "Математической статистики", "Теорию государства и права" и еще десяток столь же полезных наук. Несколько раз переругались в хлам и мирились, обещая друг другу быть взаимно корректными. И снова в запале честили друг друга ослами и баранами, когда заходили в очередной тупик.

Андроповские проверки сачкующих граждан уже пошли на спад, но все еще можно было попасться под горячую руку какомунибудь ретивому "сотруднику органов". Нам пришлось подумать о какомто трудоустройстве.

Майцевстарший взял Захара к себе на работу санитаром, но сильно с работой не докучал, порой прикрывая его постоянные отлучки перед своим отделом кадров. Мне же и вовсе досталась синекура – похлопотала мама – и мне нашлось место курьера в областной газете. Свою зарплату я честно отдавал пятнадцатилетнему сыну завхоза, что разносил вместо меня письма по почтам и организациям.

Захар забросил своих девиц, а я появлялся дома только чтобы поспать. С матерью почти не виделся – так поглотила меня задача. Да и Захар ничуть не отставал, а, скорее, наоборот – еще и подгонял меня, потому что сам усваивал информацию гораздо проще и быстрее. Даже Новый год мы встретили с ним посреди моей комнаты, заваленной учебниками, справочниками, энциклопедиями и прочей макулатурой.

Ко дню смерти Андропова мы утвердились во мнении, что статистика, которой мы оперировали, неполна. В ней отсутствовали целые разделы, составлялась она так, словно специально хотели запутать врагов. Из отчетов наших лидеров невозможно было понять, куда мы движемся – вперед, назад или топчемся на месте?

Нам стало понятно, что огромный массив информации скрыт от глаз непосвященного исследователя за семью печатями. Секретность, секретность, секретность. Она стала какойто навязчивой идеей, которой подчинялось все в нашем отечестве. Секретилось все – от количества произведенного металла, до ассигнований на содержание пограничных войск. Имея представление о смысле того или иного показателя, мы либо находили десять его разных значений в разных источниках, либо он отсутствовал в любом виде.

Невозможно заниматься арифметикой, когда искомый "икс" произвольно превращается в семерку или тройку, а то и вовсе пропадает из уравнения.

К избранию Генсеком Черненко мы подошли в твердой уверенности, что ничего сделать не сможем. Наверняка не сможем, если будем и дальше пытаться все сделать вдвоем.

Мы принялись искать среди знакомых человека, который бы разбирался в экономике и политике лучше других, желательно профессионально и с большим опытом. Перебрали множество кандидатур – от соседей и друзей родителей до преподавателей в институте и не нашли никого!

И здесь я вспомнил, что дед Юли Сомовой – моей уже несостоявшейся жены – был очень грамотным экономистом, начинавшим работать еще чуть ли не с Василием Леонтьевым или Александром Сванидзе. В разные годы жизни он поработал в самых разных экономических институтах. В начале семидесятых в зарубежной дочке Внешторгбанка – Донау Банке в Австрии, до этого в Госплане, Минфине и МИДе. Он приложил руку к такому количеству отечественных кредитнофинансовых организаций, что в этом мире – отечественной экономики и финансов – не осталось, наверное, уже ничего и никого, с чем и с кем бы он не был знаком. Сам я был представлен ему в середине девяностых – когда он был уже древний старик, с трудом понимающий, что происходит вокруг. А сейчас он должен быть еще крепким пенсионером, всерьез намерившимся написать и издать свои правдивые мемуары, которые так никогда и не закончит: сначала нельзя будет писать так открыто, как он того захочет, потом ему все станет неинтересно. В несостоявшемся будущем я должен был прочитать эти три сотни листков, напечатанных на раздолбанной "Ятрани" перед рождением Ваньки. И тогда я просто хмыкнул, отложив в папку последний из них.

Правда, жил дед Сомовой в Москве, вернее, на даче в ближнем Подмосковье, и видела она его пару раз в жизни, в один из которых была со мной, но тем проще мне будет с ним общаться. Хоть чемто эта… несостоявшаяся любовь окажется мне полезна.

Я рассказал о своей идее Захару и получил самое горячее одобрение! Он даже исполнил туш на надутых щеках.

В солнечный майский полдень мы вышли из электрички на платформе Жаворонки и пешком отправились в сторону Дачного – я "помнил" дорогу по так никогда и не состоявшемуся визиту к деду жены в невозможном будущем.

Валентин Аркадьевич Изотов копался в огороде: в выгоревшем капелюхе, живо напомнившем мне "Свадьбу в Малиновке", в кирзовых сапогах на босу ногу, в меховой жилетке поверх тельняшки. Я представил себе его в таком виде посреди Вены, в респектабельном советском банке и расхохотался, потому что более несвязные вещи – австрийский банк и соломенная шляпа с вислыми краями в сочетании с тельняшкой – и вообразить себе невозможно.

Он обернулся на смех и тоже улыбнулся сквозь вислые усы – как будто встретил старого знакомого – радушно и открыто:

– Что, хлопцы, потеряли чего?

– Здравствуйте, Валентин Аркадьевич! А мы к вам!

– Вот как! Ну заходите, пионеры, ежели ко мне, – велел нам хозяин, отставляя грабли к стене сарая. – Собаки у меня нет, так что не бойтесь, проходите!

Пока мы входили во двор, он помыл руки под дюралевым умывальником, приложился к ковшу, стоявшему тут же, на табурете возле бидона, в каких обычно возят молоко. В руке его появилась пачка "Казбека", из которой он извлек одну папиросу, вытряхнул из мундштука крошки табака, постучав им о ноготь большого пальца, и спросил:

– Чем обязан интересу столь юных товарищей к моей скромной садовоогородной персоне?

Он смотрел прямо и внимательно и я почувствовал, что сказать неправду под прицелом его светлоголубых глаз под кустистыми бровями не вышло бы и у Штирлица.

– Мы к вам, Валентин Аркадьевич, по очень важному делу! – Влез Захар. – Это касательно экономики и политики….

Я труднее схожусь с новыми людьми, зато мой друг – прямо таки иллюстрация коммуникабельности и непосредственности! Мне иногда казалось, что если бы вдруг его пришли арестовывать суровые милиционеры, он бы сумел с ними подружиться и, засаживая его в тюрьму, они бы непременно рыдали, разрываемые долгом и личной симпатией к Майцеву.

– Вы не из "Плешки" часом? – Дед перебил Захара и подозрительно прищурил правый глаз.

Я слышал о какойто старой обиде, терзавшей старика всю жизнь – то ли диссертацию его прокатили, то ли в должности отказали – я не знаю, но людей из Стремяного переулка он не жаловал. Поэтому поспешил вмешаться:

– Нетнет, Валентин Аркадьевич, мы по своей, частной инициативе.

– Чудны дела твои, Господи, – сказал он в ответ, но креститься, как положено было верующему, не стал. – И чем же обязан?

– Если позволите, Валентин Аркадьевич, то мы бы рассказали обо все в доме.

Дом у него был хороший: два этажа, свежеокрашенные голубой краской стены, большие окна, пристроенная оранжерея, мезонин с балкончиком. Гдето там внутри – я знал уже – нашлось место и обшарпанному роялю, которым старик очень дорожил – чуть ли не с войны его привез. Трофей.

– Ишь ты, в доме! А мне это зачем?

– Вам будет очень интересно, – посулил я. – И, поверьте, от этого разговора очень многое зависит.

– Вот как? Давненько от меня ничего не зависело. Ну что ж, молодые люди, проходите, коли так.

Он показал нам своей жесткой, мозолистой ладонью на входную дверь.

Чай из электрического самовара был непривычно мягким.

Захар солнечно улыбался, прихлебывая из блюдца, а я рассказывал в третий раз свою необычную историю. Мой чай остыл, но глядя на Валентина Аркадьевича, лицо которого все больше приближалось к идеальному воплощению образа "Фома Неверующий", пить его мне расхотелось. Поначалу он еще чтото слушал, потом стал размешивать сахар, демонстративно громко лязгая ложкой по стенке стакана, ронять бублики под стол и долго их разыскивать, раскачиваться на стуле и смотреть в потолок, показывая, что с нами он просто теряет свое драгоценное садовоогородное время.

– Вы мне не верите, – сник я.

– А как же вам верить, молодой человек, если вы изволите рассказывать сказки? Я и бабке родной не верил, а уж вамто подавно! Передайте Вячеславу Львовичу, что на такую дешевую провокацию я не куплюсь…

– Какая такая провокация? – вскинулся Захар.

– Молчать, юноша! Молчать! – Завелся Изотов. – Могли бы товарищи кураторы и чтото поумнее придумать! Мы же договорились обо всем с Вячеславом Львовичем? Да и подписка моя о неразглашении еще действует. К чему эти проверки?

– Да кто такой этот Вячеслав Львович? – выдохнул скороговорку Захар.

– Не надо, молодой человек, не надо делать вид, что вы совершенно ни при чем. Какая нелепая дурь – засылать ко мне юнцов со сказками! Вы там в своей госбезопасности совсем умом подвинулись? А чего сразу не понемецки поздоровались? С баварским произношением? Было бы куда натуральнее!

На самом деле, подумалось мне, надо было быть сущим идиотом, чтобы хоть на минуту поверить, что этот старый волчара развесит уши и начнет слушать наши бредни. Изучая статистику, мы уже сообразили, что свои финансовые секреты наша страна охраняла еще тщательнее политических и военных. Соответственно и людей подбирали – умеющих не верить на слово первому встречному и проверять и перепроверять любую информацию. Я стал судорожно соображать, чем мы могли бы подтвердить свою непричастность к органам и как заставить Валентина Аркадьевича всерьез принять мою проблему?

– Так вы нас за сексотов принимаете? – Захар возмутился и даже привстал со скрипнувшего стула. – Мы комсомольцы, между прочим!

К чему это он про комсомольцев?

– Мы к вам трое суток добирались! – продолжал негодовать мой друг. – А вы: "проверка, кураторы"! Вы понимаете, что вы теперь единственная наша надежда? Если мы с вами не найдем общий язык, всей стране будет плохо! Вы это понимаете?

– Вон! – показал пальцем на дверь хозяин. – Пошли оба вон!

Увлекшись своим повествованием, я совсем забыл про необходимость "заглядывать" в ближайшее будущее и теперь безнадежно упустил инициативу.

– Ну нет, старая калоша, ты будешь меня слушать! – Я сам не заметил, как в приступе ярости ухватил старика за горло и подтащил вместе со стулом, в который он судорожно вцепился, к стене, и от удара спинкой стула по ней на пол упали несколько фотографий в рамках. – Ты не только выслушаешь меня, сморчок, ты научишь нас!..

Наверное, только внезапность нападения ошеломила Валентина Аркадьевича и не позволила сразу ответить адекватно, но с моим последним словом пришла пора удивляться мне: я както отстраненно отметил его руки, скользнувшие с моих ладоней вниз. И в то же мгновение он выгнул спину колесом, прижал подбородок к груди, срывая мой захват, и из положения "сидя" пробил мне в корпус быструю серию.

Он поймал меня на выдохе, а вдохнуть я уже не смог – стало так больно, словно в грудь мне запихали свежезапеченого ежа – горячо и колюче. Комната както странно отодвинулась далеко, и стены понеслись вверх. Я упал щекой на половицу и через секунду заметил свалившегося рядом Захара – похоже, он тоже пытался одолеть старого финансиста. Какоето время мы скрипели зубами, выясняя – у кого это получается громче, потом Захар хрюкнул и просвистел горлом.

А над головами раздался голос с хрипотцой:

– Ладно, хлопцы, я вам верю. Таких олухов ко мне бы не прислали. Вставайте, будем чай пить.

Спустя полчаса, когда мы, наохавшись, стеная и едва не плача от осознания того, что двух взрослых обломов играючи избил какойто пенсионер, восстановили дыхание и развесили по местам упавшие фотографии, нам налили еще по одной чашке чая.

– Значит, Сережа, моя внучка, твоя несостоявшаяся жена, привела тебя ко мне?

Я молча кивнул, не желая расстраивать старика подробностями.

– Что ж, наверное, бывает и так.

Опасливо косясь на боевого деда, Захар потянулся за сахаром. Валентин Аркадьевич улыбнулся, понимающе хмыкнул и сам насыпал Майцеву две ложки в стакан.

– Значит, молодежь, страну, что я строил, вы благополучно просрете? – Мягким голосом осведомился Изотов. – Да и правда, зачем вам она, если вы такие лопухи?

– Где вы так научились людей лупить? – невпопад спросил Захар.

– Да уж, были университеты, – ушел от прямого ответа старик. – К делу это не относится. Так чего вы от меня хотите? Я уже старый, мне спасать мир поздно.

Захар посмотрел на меня и взгляд его выражал простую мысль о том, что если бы он был в такой же форме, как "старый" хозяин, он бы был счастлив уже сейчас – не дожидаясь наступления эры коммунизма.

– Ну, Валентин Аркадьевич, мы с Серым перелопатили такую гору литературы! Но так и не нашли места, на которое стоит воздействовать. Нам нужна помощь. Понимаете?

– Да уж, – расхохотался дед. – Еще бы вы чтото нашли в открытых источниках! Институты целые сидят, друг от друга данные шифруют и прячут, а вы, читая газетки, хотели чтото выяснить? Повашему, они все зря свой хлеб едят? Даже в Госплане есть только примерное представление. Нет, хлопчики, оно, конечно, замечательно, что вы прочитали все эти нужные и полезные книжки. Только точно так же можно изучать интимную жизнь человека по учебнику биологии. Информация есть, но воспользоваться ею – невозможно.

– Зачем же они так статистику ведут?

– От шпионов защищаются, работу друг другу задают и срывают, инструкции соблюдают, много причин, выбирайте любую.

– Так вы нам поможете?

– Чем?

– Опытом, знаниями. Просто поймите, что делатьто чтото нужно! – Вот умел Захар говорить убедительно!

Но деда не убедил.

– Ребятки, а нужно ли это? За последние пятнадцатьдвадцать лет наш Союз превратился в зловонную клоаку. Говорильня, писальня. Контора "Рога и копыта", а не страна. Может быть, я излишне много брюзжу, но я так же и вижу, что мы все больше скатываемся к мещанству. Достать мебельный гарнитур из карельской березы сейчас больший подвиг в глазах обывателей, чем вытащить ребенка из горящего дома! Это не страна, а помойная яма! Глядишь после этой, как ее… пере…

– Перестройки, – подсказал я.

– Ну да, после нее. Глядишь, и чтото изменится к лучшему.

– Я же вам рассказал – к чему все изменится.

– Молодозелено, – улыбнулся старик. – После революции стране понадобилось пятнадцать лет, чтобы прийти в себя. И было все – и банды басмачей, и голод, и трудовые подвиги пашек корчагиных, и НЭП и партийный раскол… Конечно, сильно помогли господа капиталисты, построили нам и заводы и электростанции, но эти господа кому хочешь помогут, если почуют для себя хорошую прибыль – хоть людоеду Бокассе корону изготовят, хоть Пиночету законную власть свергнут. А Иосифто Виссарионыч тоже не дурак был – пока нужны были – с удовольствием использовал, стали мешаться и просить слишком много – послал подальше. Нужно было выйти на внешний рынок – привязывал рубль к доллару, когда появилась сила самому устанавливать правила на своем собственном рынке – привязал его к золоту. Специалисты какие были! Старая школа, которая одинаково хорошо владела и рыночной экономикой и плановой и использовала плюсы обеих. Да разве все расскажешь? Вон какую страну отстроили! А нынешние? Рабы программы. Ничего, кроме решений съездов, не видят. Наковыряют в носу на основе липовых рапортов свои решения, потом вроде как выполняют – выпускают мильоны горшков и танков. Ни то, ни другое стране не нужно. Вот я и думаю, что после этой вашей перестройки стране тоже какоето время понадобится. Свыкнуться с новыми временами. С новыми правилами. А лес рубят – щепки летят.

– Значит, не поможете, – сник Захар.

– Кажется, мы друг друга не поняли, – вдруг сообразил я. – Валентин Аркадьевич, мы вовсе не хотим продолжения этой агонии. Мы и сами уже сообразили, что сохранить Союз в его нынешнем состоянии не сможет ничто! Наша цель в другом!

– Интересноинтересно, – дед забросил в рот пару "ирисок". – И в чем же она?

– Когда наша страна будет бесконечно слабой, ей нужна будет какаято поддержка, какойто вектор, – я покрутил пальцем в воздухе. – Как говорит Захаркин отец – нужно будет выходить больного!

– Он врач?

– Да, психиатр.

– Верно сказал. Хороший у тебя отец, мальчик. – Это Захару.

Минуты три он просто молчал, хлюпая горячим чаем. Потом отставил в сторону свой стакан в мельхиоровом подстаканнике – как в поездах – и сказал:

– Хорошо, давайте говорить серьезно. Вы желаете знать, как обновившейся России не стать таким же дерьмом, каким стал Советский Союз? Вам хочется рецептов? Что ж, как говорили на Привозе – их есть у меня.

Мы тоже отодвинули свои стаканы. Я – потому что уже обпился и хлебал только из уважения к хозяину, а Захарка – с видимым сожалением.

– Итак, в чем же главная проблема России? Почему нужны все эти революции, индустриализации и коллективизации? Ответ прост – там, где живут русские, нормальным людям делать нечего. И не нужно агитировать меня за коммунизм, – сказал он открывшему было рот Захару. – Я сам кого хочешь сагитирую.

Мы не нашлись, что возразить – но только потому, что такая точка зрения была неожиданной для нас.

– Что такое завод в России? – Продолжал лекцию Изотов. – Это глубокий фундамент, упрятанные глубоко под землю коммуникации, это толстые стены, это огромные потери энергии каждую зиму, это круглосуточное освещение, потому что фонари над цехами большими не сделаешь – вымерзнут, а малые не дают столько света, сколько нужно, да и будь они большими – солнца в наших широтах не так много, как в том же Чикаго. Наш завод – это огромные расстояния для подъездных путей, это недостаточные людские ресурсы в нужных местах. Это неэффективное управление, более радеющее о соблюдении придуманных нормативов и объемов, чем в улучшении своей продукции. Мало того, мы планируем каждый свой завод так, чтобы он непременно обладал бомбоубежищем, а то и не одним, которое тоже стоит денег, которое нужно поддерживать всегда в рабочем состоянии. Простой вопрос – зачем? Ведь после применения современных боеприпасов по этому заводу, толку от того, что сохранились его работники, разом перешедшие в разряд нахлебников, не будет никакого. Всего этого у такого же завода в США, Англии, Италии, Германии или Испании нет. Там от любого завода до моря, а дешевизну морских перевозок еще никто не отменял – рукой подать, солнце светит чуть не триста дней в году, земля не замерзает зимой. И тэдэ и тэпэ, вы ребята грамотные и должны это понимать. Любое производство у нас требует существенно больших капитальных и текущих затрат, чем такое же производство, размещенное в другой стране. Кроме, пожалуй, Монголии и Центральной Канады. Но ктонибудь слышал о производстве в Монголии?

Мы разевали рты, пытаясь влезть в его монолог, но, прежде, чем с языка срывалось какоенибудь возражение, мы понимали, что старик кругом прав.

– Соответственно, любой сложный товар, предложенный нами на внешний рынок, будет либо по той же цене, что и произведенный за границей, но с худшими качеством и функциональностью, либо, при сохранении требуемых эксплуатационных характеристик, будет существенно дороже. Потому что нам тоже нужно окупать строительство своих заводов. Мало этого. Завод выпускает неконкурентную продукцию: станки, трансформаторы, подъемные краны, рольганги и блюминги, уступающие зарубежным аналогам – в цене, в удобстве использования, в функциональности, в массе других техническоэкономических зарактеристик. И оснащает этим оборудованием другие заводы, усугуьляя и без того их безнадежное положение на рынке! Теперь вместо ежедневного выпуска пятисот единиц продукции, как делается на заводе в Гамбурге, мы можем выпускать только триста. По более высоким ценам. Потому что даже простой завода стоит денег.

И чтобы както реализовать продукцию нашего Тяжмаша, Средмаша, Легмаша за нормальные деньги, мы политическим путем заставляем некоторых партнеров покупать у нас заведомо проигрышный товар. Для этого и придумал Иосиф Виссарионыч СЭВ. Но даже там не рискнул вводить рубль для расчетов, подобно американскому доллару, резонно рассудив еще в 50м году, что если рубль обеспечен золотом, то со временем наши партнеры скопят этих рублей достаточно, чтобы избавить нас от золота. Что нам и продемонстрировал Де Голль в 65ом, попросив у янки обещанное золото вместо долларов. Сам Сталин или ктото из советников заранее побеспокоились об этом и придумали искусственную валюту "переводной рубль" – для расчетов внутри организации.

Он перевел дух и продолжил:

– Но мы говорим о России. Значит, чем меньше степеней переделки сырья, тем – в государственном смысле – нам дешевле обходится товар и тем выше прибыль по отношению к затратам. Не нужно строить заводы, обрабатывающих сырье и на каждом этапе переделки увеличивающих издержки, не нужно содержать огромное количество социальных объектов для персонала заводов. Нам улыбнулась удача, вернее, стараниями нашей разведки и ЦК, мы во многом сами создали ситуацию, в которой война на Ближнем Востоке дала нам такой товар – нефть. С начала семидесятых основной оборот во внешней торговле, если исключить участников СЭВ, придется как раз на поставку ресурсов. Мы стали мировым донором, хлопцы, вовсе не обладая достаточными объемами крови. Мы затыкаем дыру несостоятельности достоянием будущих поколений.

– Как же так? – возмутился Захар. – Если судить по отчетам изысканий, наши запасы нефти едва ли не самые большие в мире!

– Вопервых, молодой человек, не самые большие. Процентов десять от общемировых. Не больше. А вовторых, они все труднодостижимые. Не как у саудитов – подгоняй танкер к берегу и черпай из ямы черпаком. Нам требуются железные дороги, требуются нефтехранилища, требуются трубопроводы – по три тысячи километров длиной! А это все затраты, которые будут заложены в конечную цену. Так что когда нефть стоила три доллара в течении сорока лет – никому и в голову не приходило тащить ее на внешний рынок. И мы потихоньку обходились своими собственными заводами – потому что валюты для покупки продукции у капиталистов просто не было. Помню, как лично Анастас Микоян ездил в Америку покупать заводик по производству томатного сока! Мы делали дорогие станки, над которыми смеялся весь мир, и надрывая жилы выпиливали на этих станках свои спутники и ракеты.

– Несколько попыток увеличить объем внешнего рынка для реализации промышленного производства – все эти пляски с "Капиталом" Маркса вокруг африканских и азиатских корольков – только увеличили круг нахлебников, едущих на издыхающей лошадке. Мы не смогли им продать ничего, кроме некоторого количества тульских "пряников" от товарища Калашникова, но взамен получили целую когорту шантажистов, норовящих сорваться с крючка каждый раз, когда поток "безвозмездной помощи" хоть чутьчуть ослабевает.

– Так что же, – потерянно спросил Захар, – выхода, выходит, нет?

Изотов рассмеялся и, оставив нас переглядываться, понес самовар на кухню – долить воды.

Он вернулся минут через десять.

– Выход, конечно же, есть. – Он последовательно наполнил нам стаканы. – Особенно в ситуации, когда нет тайн в завтрашнем дне. Ведь нам не обязательно вкладывать те небольшие средства, что приходят к нам в страну, внутри нашей страны. Правда, то, что я сейчас скажу – страшная крамола и признание, только частичное, превосходства капиталистического способа производства. Так что принимать этот рецепт или нет – судите сами.

Захар весь подался вперед, зависнув почти над серединой стола, едва не спихнул самовар на пол. А я уже знал, что нам скажет Изотов, поэтому наоборот – откинулся на спинку стула.

– Но, прежде чем давать вам советы, я хотел бы задать вам несколько вопросов.

– Спрашивайте, – воскликнул Захар, пустив "петуха". – Ой.

Валентин Аркадьевич улыбнулся и разгладил свои усы.

– Скажите, хлопцы, готовы ли вы на все ради выполнения этой задачи?

Захар оглянулся на меня, я кивнул и мой друг повторил мой жест.

– Хорошо. Готовы ли вы бросить Родину, отринуть друзей, подружек, родственников?

– Мы все это уже сделали, – встав в героическую позу, заявил Майцев и продолжил словами Сэмуэля Харриса: – Все подружки – в сад! Родина еще осталась, но если нужно, – он опять дождался моего согласного кивка, – то проживем и без нее!

– Тогда последний вопрос – у вас есть деньги? Не жалкие тысячи, а настоящие деньги? Миллиарды. Желательно в долларах?

Я развел руками и Захар очень похоже отзеркалил.

– Ладно, вы еще молоды, и у вас есть неоспоримое преимущество – инсайд, – сказал Изотов.

Такого слова я еще не слышал и потому немедленно поинтересовался, что оно значит.

– В вашем случае это знание, недоступное остальным участникам рынка. Но перейдем к моим рекомендациям. Только учтите, что для их воплощения нужны на самом деле огромные деньги! Нужно такое состояние, которого ни у кого никогда не было. И полное подчинение себя выполнению задачи.

Захар выпучил глаза, да и я сделал вид, что мне интересно, хотя уже знал весь план Изотова.

– Итак, суть моего плана в том, чтобы найти некий источник финансирования, который бы позволил инвестировать колоссальные суммы в рентабельные предприятия.

– А что в этом нового? – спросил Майцев.

– А нового вот что: вы станете инвестировать деньги в те иностранные – американские, английские, японские, китайские предприятия, которые будут развиваться особенно быстро и стабильно! И знание будущего вам в этом поможет. Чем успешнее будут работать эти иностранные предприятия, тем большими средствами вы будете обладать. И дай бог через пару десятков лет у вас чтото начнет получаться. Но не вздумайте инвестировать в массовое производство внутри страны! Россия должна стать фабрикой изобретений, научных открытий – только в этом путь успешного развития. Они должны ехать учиться к нам – прикладным и фундаментальным наукам – от дизайна и маркетинга до квантовой физики. Патентыпатентыпатенты – вот вторая часть вашей головоломки. Немногие предприятия с сумасшедшей рентабельностью, дающие на вложенный рубль десять рублей прибыли – только такие производства должны остаться в России. Ну, разумеется, кроме тех, которые будут обеспечивать энергетическую и продовольственную безопасность. Пусть капиталисты занимаются обычным производством – они умеют это делать лучше нас. А мы будем жить на дивиденды от удачных инвестиций, на патентные отчисления, на доходы от самых наукоемких предприятий, на предоставлении научных данных и всем том, что умеем или научимся делать хорошо. Вот таким я вижу решение вашей головоломки. И будь мне лет на двадцать поменьше, я бы с радостью к вам присоединился.

– Да вы и сейчас – огого себе! – польстил деду Захар, потирая бок.

Я же раздумывал над словами Изотова.

В России сто пятьдесят миллионов человек. Сколькото занимаются брюквойзерномкоровамикурицами, ктото будет добывать нефтьгаз (в гораздо меньших объемах, чем в том мире, что я помнил), уголь, лес и металлы. Еще немножко будут всем этим управлять и перевозить сырье с места добычи на место переработки и товары на место потребления. Но большинству лет через пятнадцатьдвадцатьтридцать предстоит стать учеными – математиками, физиками, химиками, генетиками, кибернетиками… Все это было достаточно просто на словах, но над воплощением проекта в жизнь следовало еще работать и работать. Без моего знания будущего этот проект вообще нежизнеспособен.

– Разве мы сможем угнаться за всем миром? – Вслух спросил я. – В Европе живет почти полмиллиарда народу, в США и Канаде триста миллионов. А еще остаются всякие АргентиныБразилии, где тоже люди чегото делают. И Китай вотвот примется выбираться из своих социальных экспериментов и культурных революций. И Индия. Итого конкурировать с нами будут страны с общим населением более трех миллиардов человек. Чисто статистически у них всегда будет рождаться больше светлых голов, чем у нас. Что такого мы сможем предложить всему миру, чего бы у него не было? В том будущем, что еще имеет шансы сбыться, из России сбежит большинство ученых. За зарплатами, достатком, да просто за работой!

– Хороший вопрос, Сергей, – одобрил мои размышления Изотов. – И будь на дворе какойнибудь пятый век до рождества Христова, я бы тебе сказал – шансов нет. Но нынче на дворе двадцатый век. Теперь для научного открытия недостаточно поковырять палкой в песке. Нужна технологическая база для проведения экспериментов. Дай обычному человеку инструменты и восемь из десяти испытуемых сделают тебе стул. Ктото кривой и неустойчивый, но большинство представят вполне пригодные образцы. И отбери все инструменты у дипломированного краснодеревщика – и можешь быть уверен: лучшее, что он сможет предложить – проект стула. Нарисованный палкой на песке. А зарплатами и инструментом обеспечить их всех – и есть твоя задача. Такая же как и кадровый отбор достойных получать эту зарплату и работать с этими инструментами.

– Я не смогу все делать один. Вернее, вдвоем с Захаром, – поправился я и оглянулся на своего друга.

– Значит, ты согласен реализовать такой план?

– Ничего другого у нас нет. Ведь так же, Захар?

Майцев сидел, открыв рот. Между губ его виднелся кусок сушки, которую он никак не мог разжевать. Он растерянно кивнул.

– Ты видишь будущее, Сергей. Тебе должно хватить этого умения, чтобы подобрать достойных помощников. Я тебе тоже коечем помогу. Сам, к сожалению, я уже не тот боевой конь, что покорял Вену, Гамбург и смоленский облфин, да и возможности у меня не те. Но вот с одним человеком, который вам обязательно поможет, я сведу. Только учтите одно – Геннадий Иванович такой стопроцентный коммунист, хотя и не у дел теперь, что лучшим выходом для вас будет убедить его, что все, что вы задумали – будет делаться для сохранения СССР.

– Как это сделать, если уже через пятьсемь лет от Союза останутся рожки да ножки? – Возмутился предложением Захар.

Ему всегда трудно давалась ложь, наверное, поэтому его любили девушки? Когда он говорил комплимент – он был предельно искренен. А они чувствовали этот посыл и таяли и млели.

– А вы, если поднимется такая тема, не говорите, что все будет вот так скоро, – подмигнул Захару Валентин Аркадьевич. – Отнесите еще лет на десять в будущее. Или предложите использовать капиталы для реставрации Союза и Интернационала. Важно, чтобы он помог сейчас, а ко времени реализации вашего плана либо ишак сдохнет, либо падишах. Геннадий Иванович в годах уже преклонных, главное, чтобы он поверил.

Мудрость Ходжи Насреддина показалась мне уместной.

– Когда вы устроите нам встречу?

Изотов встал изза стола и прошелся по комнате, сложив руки в замок и похрустывая пальцами.

– А вот это, молодые мои друзья, дело пока непонятное. Болеет мой бывший начальник. Так что нужно будет подстраиваться. Впрочем, позвонить ему можно и сейчас, – он скрылся в соседней комнате, чемто там шуршал и скрипел, потом появился с телефоном в руках.

За аппаратом тянулся черный гибкий провод, которому, казалось, не будет конца.

Изотов сел и поставил телефон на колени.

– Но прежде, дайка мне руку, Сережа.

Я протянул ему вспотевшую ладонь.

Он зажал ее в своей руке и спросил, глядя прямо в глаза:

– Что произойдет в ближайшие две недели? Я должен быть уверен в том, кого рекомендую Воронову.

– Наше правительство откажется от Олимпиады в ЛосАнджелесе. Сегодня или завтра.

– Понятно, это давно назревало. Что еще? Скажи чтото такое, о чем никто знать не может. И догадаться тоже.

– Суд в Гааге вынесет решение о запрете США морской блокады Никарагуа. Тоже совсем на днях.

– Уже лучше. Еще чтото?

– 18го мая в Североморске будет взрыв. Вернее, несколько взрывов. Сгорят хранилища с ракетным топливом, будет угроза ядерного заражения, но корабли и подводные лодки с ядерными боеприпасами на борту успеют отойти от берега.

– Диверсия? – взгляд его стал колючим.

– Я не знаю, честно, – признался я. – Всякие версии рассматривались. Не знаю, что там было на самом деле. Вы же понимаете – секретность.

– Хорошо. Я проверю.

Изотов отпустил мою руку и набрал на диске телефона несколько цифр. Все так же смотря прямо мне в глаза, поднес трубку к уху. Громкие гудки вызова были ясно слышны и нам с Захаром. И еще я услышал, как стучит мое сердце. После пятого гудка трубку сняли.

– Здравствуйте, Геннадий Иванович! Дада, это я. Сижу вот, думаю, как там… Опять? И куда они все смотрят? Нет, Геннадий Иванович, ну так же нельзя! Правильно, вот это правильно! В конце концов, вы пенсионер союзного значения, орденоносец, они это должны понимать?! Что? Ну да, ну да. А Константину Устиновичу? Да как же, помню, конечно! Понятно. У него своих болячек как блох на барбоске. Да и не помнят люди добра. А я постарому. Пыхчу еще. Огородмалина, будь она неладна! Истыкался колючками весь. Я чего звонюто, Геннадий Иваныч? Что? Да! Нет, ну это само собой, десять лет уже. Так чего звоню – дело у меня к вам образовалось. Нет, по телефону долго все рассказывать, а мне нюансы важны. Хотел в гости заехать, если можно. Что? В больницу? Надолго? Так это хорошо. За две недели я подготовлюсь, да и вы пободрее будете. Конечно, конечно, Геннадий Иваныч, собираюсь вас поэксплуатировать. Ну вот и чудно. Только я не один приеду. Внуки мои. Нет, за них хлопотать не стану, они парни уже взрослые, сами о себе похлопочут. Просто показать хочу – надумали они койчего. Через две недели? Хорошо, Геннадий Иванович, буду считать, что мы договорились. Выздоравливайте. Хорошо, конечно. Всего доброго.

Изотов положил трубку. Посмотрел на нас и сказал:

– Ну вот, можете собирать вещи. Либо на Колыму, либо… куда Геннадий Иванович отправит. Он мужик резкий – посылал в дальний путь и Фрола Козлова и, если нужно было, дорогого Леонида Ильича. И хоть сейчас давно уже на пенсии, но связи и люди остались. Многое может, если поверит вашим… байкам.

– Кккто это? – слегка заикаясь, спросил Майцев.

– Воронов Геннадий Иванович. На западный манер – бывший премьерминистр России лет десять назад. Да нет, уже больше прошло… А потом глава народного контроля – он лучше всех знает ситуацию в нашем хозяйстве. В начале семидесятых они с Байбаковым и Косыгиным пытались объяснить Брежневу и Суслову, что внедряемая ими аграрная политика дотирования сельского хозяйства на самом деле убивает село и вызовет продовольственный кризис. Его сняли с должности, а продовольствие очень скоро пришлось закупать за рубежом. Вот такие дела. Так что жду вас здесь ровно через две недели, хлопцы. А мне на огороде нужно поработать. И без того мы с вами уже заболтались – весь день пропал, считай.

Ошарашенные новостью о скором знакомстве с бывшим Председателем Совета Министров РСФСР, мы молча – не прощаясь – вышли на улицу, пребывая в какомто ступоре, понимая, что только что наши полугодовые приготовления подошли к значимому промежуточному итогу. И либо неведомый пока Воронов нам поможет, либо… О втором варианте развития событий думать не хотелось.

– Смотри, как все хорошо устроилось! – сказал Захар, когда мы поднимались на платформу Жаворонки, зажав в руках только что купленные билеты до Москвы. – Поговорим с этим дядькой, все порешаем – и в бой! Надоело уже читать доклады и отчеты перед съездами и пленумами. Все одно там ни слова правды нет.

Я промолчал, потому что подходящая электричка издала пронзительный гудок, в котором ничего нельзя было расслышать.

– Домой поедем на две недели? – спросил я, когда мы устроились на жестких деревянных сиденьях. – Или останемся парад на 9е мая смотреть?

– Конечно, останемся! Когда еще увидим такое?

– А жить где будем?

– Нууу, – протянул Захар. – Можно, конечно, в гостиницу, а можно…

Он довольно ухмыльнулся чемуто.

– Договаривай, Захарка.

– А можно к Леньке Попову в общагу завалиться! На пару днейто он нас пустит?

– К Леньке? – Я поморщился. – А адрес есть?

– Вот, – предусмотрительный Майцев извлек из кармана клочок тетрадного листка. – ДАС, улица Шверника, дом девятнадцать. Станция метро "Университет".

Ленька Попов в школе дружил с Захаром – одноклассником и первым собутыльником. Мое с ним знакомство свелось лишь к нескольким коротким эпизодам. Мы учились в разных школах и встречались только на турнирах "Кожаный мяч", где каждый играл за сборную команду своей школы. И воспоминания о нем у меня были не самые хорошие – я играл в нападении, а он, более рослый и тяжелый, в защите, и поэтому частенько мне доставалось от него по ногам.

– Поехали, заодно узнаем, чем дышит советская журналистика!

– Ладно, – вздохнул я. Про советскую журналистику и в самом деле было интересно. – Черт с тобой, ты ж не отвяжешься.

И мы поехали. По настоянию Захара не в метро, а на трамваях – чтобы увидеть Москву.

## Глава 5

Была она невообразимо огромной. Я смотрел в окно и почемуто представлял себе вереницы машин, везущие продовольствие в этот почти десятимиллионный город. Столица готовилась отметить тридцать девятую годовщину Победы – на фонарях развешивали флажки, на стенах – портреты и транспаранты, коегде была заметна свежеокрашенная бронетехника с белыми колесами, но мне было не до того: я смотрел на лица людей и представлял, какими они станут в самой скорой перспективе. Потом мне это наскучило: слишком много людей, лиц, судеб. Я переключился на здания, мелькавшие среди распускающейся листвы.

Забавно было, что с постройками в Москве происходило то же самое, что и дома – призраки домов, парков, дорог преследовали меня. Наверное, я неплохо знал этот город в своем неслучившемся будущем. А, может быть, и в уже случившемся – именно сейчас настал один из таких моментов, когда все оказалось особенно зыбким и ненадежным.

С Ленькой Поповым мы встретились на улице – он выскочил из общаги в киоск за сигаретами. За то время, что я его не видел, он стал еще больше – наверное, вырос уже под два метра, выглядел при этом в три раза наглее и самоуверенней. Вид имел слегка опухший: щекиносподбородок – все вроде как надуто воздухом и обсыпало рыжеватой щетиной. Не будь со мной рядом Майцева – я бы сам не узнал в этом человеке своего соперника по футбольным баталиям.

– Захырыч! – Заорал Ленька, едва его взгляд наткнулся на одноклассника. – Чувак, ты откуда?

Он принялся тискать беднягу Майцева, очень похоже на то, как медведь в цирке мучает гармонь. Между делом и мне он протянул свою лопатообразную ладонь – поздоровался.

– Вот ты молодец, Захарыч, что приехал! Не ждал, не ждал тебя здесь увидеть! Бабки есть? Бухнуть нужно. Представляешь, сегодня вторник, завтра праздник, а я на нулях вообще! И зачетная неделя на носу – всю степуху отдал аспиранту одному за эту… ну как ее? За курсовую работу, короче. "О коммунистическом воспитании читателя советских газет"! Во тема досталась, да! Откуда мне знать, как их воспитывать – читателей советских газет? Слышали, чего ТАСС сегодня объявил? Наши не поедут на Олимпиаду в ЛосАнжелес! Нормально, да? Это нужно отметить! Зато решили устроить двойника Олимпиады – "Дружбу84". Аж в девяти странах одновременно! Эх, получить бы аккредитацию куданибудь на Кубу – мулатки, ром, сигарагавана…Так что с бабками?

Захар достал кошелек, в котором хранил деньги на мелкие расходы – два трояка, несколько синеньких пятерок, десятку и в потайном карманчике (я о нем знал) свернутую стоху. Он раскрыл свою "сберкассу" и, тяжело вздохнув, отдал Леньке десятку, пятерку и оба трояка.

– Ух ты! – Обрадовался Попов. – Живем, бродяги! Так, вы ждите меня здесь, я минут через сорок! Куритенет, не помню?

– Нет, – ответил Захар, а я просто помотал головой.

– Ну и отлично, чуваки! Мне больше достанется. Чего пить будем? Водочку или конину?

Захар посмотрел на меня, а я пожал плечами.

– Тогда конину, – решил за нас Ленька. – На беленькую уже смотреть не могу, "андроповка" хоть и дешевая, но такая… бее… Только коньяк! Возьму две по четыре звездочки, с пятью разницы во вкусе почти не чувствуется, а по литражу больше выйдет. Можно было бы и с тремя, но завтра праздник! Да с четырьмя и пить не так отвратно, как с тремя. И клопами пахнет елееле. Устал я от клопов. Хотя, если сначала выпить, а потом еще раз сбегать, то можно и с тремя брать. Не люблю, когда много денег, – пожаловался он, но вернуть деньги не решился, – от возможностей голова пухнет. Ладно, ждите меня, камрады!

Он, как был в тапочках и тренировочных штанах с отвисшими коленями, так и понесся огромными скачками вдоль тротуара, распугивая нормальных студентов. Потом перебежал дорогу под звуки автомобильных клаксонов и растворился среди зелени, окружавшей желтые пятиэтажки.

– Чего это с ним? – Спросил я. – Запой?

– Вечная беда русской интеллигенции, – посетовал Захар. – Вся энергия уходит на борьбу с зеленым змием. Чтобы сделать чтото путное – сил уже не остается. Ничего, ты вон обещал, что Михал Сергеич страну в трезвость приведет…

– Этот приведет. Может изза этого и Союз весь… вот так вот. Что он там про Олимпиаду говорил?

Захар огляделся по сторонам и заметил в конце тротуара киоск "Союзпечати".

Сбегать за газетой много времени не заняло. На первой странице "Известий" мы прочитали:

"…Считать нецелесообразным участие советских спортсменов в Олимпийских играх в ЛосАнджелесе ввиду грубого нарушения американской стороной Олимпийской хартии, отсутствия должных мер обеспечения безопасности для делегации СССР и развернутой в США антисоветской кампании. Разработать пропагандистские меры, которые позволили бы создать благоприятное для нас общественное мнение в мире и убедительно показать ответственность США за неучастие советских спортсменов в Олимпийских играх. В доверительном порядке информировать ЦК братских партий социалистических стран о нашей позиции и высказать просьбу о ее поддержке…"

На самом деле пророчествовать совсем непросто. Когда оно сбывается – пророчество – возникает неописуемое чувство причастности к событию. Словно это я был в рядах тех людей, что выслушав требования и пожелания заокеанских устроителей Олимпиады, гордо сказали – "Да пошли вы, уррроды!"

– Вот такие они – пироги с котятами, – прокомментировал Захар. – Четыре года назад нас бойкотировали, теперь мы. Нормальный такой мир во всем мире. Знаешь, я уже не удивляюсь твоим пророчествам.

С той стороны, куда унесся Ленька вдруг раздались испуганные девчачьи крики – это сквозь небольшую их стайку прорывался Попов, размахивая двумя бутылками коньяка, не поместившимися в оттопыренные карманы.

– Пошли прочь, накрашенные! – Орал он на всю улицу и ему отвечали визгом и хохотом. – Намазались, аки демоны ночные! Пошли прочь!

Он подбежал к нам, подпрыгивая на одной ноге.

– Тапок, сука, в магазине потерял, – коротко и непонятно пожаловался он. – Чего стоим? За мной, камрады, за мной, быстро!

И такими же нелепыми прыжками помчался дальше по дорожке – ко входу в огромное, этажей на шестнадцатьсемнадцать, общежитие. К нашему удивлению на вахте никого не оказалось и нам не пришлось ни предъявлять документы, ни записываться в журнал. Поднявшись вслед за Поповым по лестнице на второй этаж, мы прошли по длинному темному коридору и оказались в небольшой комнате – на три человека, судя по кроватям.

– Проходите, пацаны! Васян, вставай, ко мне кореша с родины приехали, Москву показать просят!

Комната была пуста и отозвалась тишиной.

– Васян, они коньяк привезли! – Еще раз позвал Ленька и легонько звякнул бутылками друг о друга.

С одной из кроватей – мне сначала показалось, что она застелена – вместе с одеялом и покрывалом поднялся совершенно худой человек. Был он так же небрит, как Ленька, совершенно гол и чудовищно волосат ниже горла.

– Иеее, – непонятно ответил Васян. – Ай!

– Давайка умываться, дружище, умываться! По утрам и вечерам. А потом угостим! Проходите, камрады, проходите, – бросил он нам и подошел к столу, заваленному остатками недавнего возлияния. – Захарыч, дайка вон ту стопку газет! Настелика их перед столом вперемешку, чтобы потом свернуть можно было. Дада, погуще стели, не стесняйся, здесь девочек нету.

Пока Захар выполнял просьбу, Ленька выудил из вороха предметов несколько стаканов, два хрустальных фужера и одну дюралевую плошку, когдато бывшую крышкой китайского термоса. Следом за ними были изъяты из мусора несколько замызганных блюдец, остальное он сгреб рукой к краю и, когда под столом образовался ковер из газет, просто сбросил вниз. Потом отточенным движением свернул газетные листы в рулон, подоткнул края и выскочил из комнаты. Вернулся через пару минут, донельзя гордый собой.

– Вуаля! Чистота и порядок! Бонджорно, синьоры, рад приветствовать вас в моем скромном жилище. Проходите и располагайтесь! Что привело вас в нашу забытую богом обитель? Ужели случилось нечто столь важное, что родина послала своих сынов за несчастным изгоем?

Пока он это говорил, из его необъятных карманов на стол буквально выпрыгнули две банки кильки в томатном соусе, банка баклажанной икры, огрызок копченой колбасы и три пачки сигарет "Космос".

– Знал бы, что вас встречу, друзья, прихватил бы с собою авоську, влезло бы больше даров нашего сельпо, а так… не обессудьте, что унес, то унес. И тапок пал в битве за сытость желудков и радостный дух! Так что, зовет меня родина?

– Да вроде нет, – ответил Захар.

– Уф, – Ленька стер несуществующий пот со лба. – И слава богу, скажу я вам, милостивые государи! Слава богу! Очень не хочется мне снова глотать ее пыль! Но что мы стоим? Проходим, проходим за стол!

Он достал из тумбочки булку ржаного хлеба, два сморщенных лимона, нож и сделал широкий жест:

– Прошус, сиятельные доны!

Дверь за нашими спинами открылась, и вошел Васян, узнать которого было сложно: он стал чисто выбрит, желтоватая рубашка и костюм цвета "кофе с молоком" скрыли густую поросль на теле. Он загадочно улыбался, а его антрацитовые глаза влажно блестели.

– Вот теперь тебя люблю я, вот теперь тебя хвалю я, наконецто ты, Васюля, Леониду угодил! – Перефразировал Чуковского Ленька и поднес своему знакомцу ту самую металлическую крышку от термоса: – Пей до дна, пей до дна, пей до дна!

Когда тощий Васян занюхал рукавом выпитый коньяк, Ленька нас представил:

– Это мои парни, Захар и Серега. Студентыавтоматчики. Ну там всякие системы управления… Технари, одним словом. А это Васян, светоч отечественной журналистики. В "Комсомолке" зарабатывает на хлеб насущный. Если б не бухал запойно, цены бы ему не было. Настоящая акула пера!

Спустя полчаса мы уже весело переговаривались с обитателями комнаты и вкусный коньяк стремительно убывал. Это заметил и захмелевший Васян:

– Леха, сгоняйка еще за парой пузырей? Этой оставшейся бутылки нам на пару раз всего. Захарыч, изыщешь средства на пропой благодарного студенчества и нищей четвертой власти?

Ленька, пережевывая кильку, кивнул, получил у Захара три пятерки и скрылся за скрипнувшей дверью.

– Ну как там, пацаны, на вашей родине? Голодно, поди? – Спросил Васян, возлагая руки на наши плечи.

– Ну вообщето да. – Согласился я, поддерживая предложенную тему, ставшую уже традиционной для подобных посиделок. – В магазинах вот эта икра заморская и кетчуп болгарский из края в край. Очередь за разливной сметаной, в которую безжалостно сыплют соду – для густоты. Мослы говяжьи еще, бывает, завозят. Такое впечатление, что коров на мясокомбинатах взрывом умертвляют. А то, что остается – в магазин.

– Взрывом? – переспросил Васян. – Расточительно. Но у нас взрывчатки много, так что, может быть, и взрывом. А вообще что говорят? Я же пишущий журналист, мне все интересно! Рассказывайте!

– Да некогда нам слушать, Вась, что говорят, – ответил Захар, поймав мой взгляд. – Мы ж учимся день и ночь. Очень трудный семестр. Шарики за ролики.

– А кому сейчас легко? Жизнь вообще штука странная. Я вот здесь на такое понасмотрелся! Мы же, журналисты, самые осведомленные люди в стране, после КГБ, конечно. И скажу я вам, кудато не туда мы премся семимильными шагами! Посмотрите, что дражайшие Константин Устинович и товарищ Кузнецов сделали со всеми андроповскими попытками заставить работать народ! Узбеков поотпускали, дела их хлопковые тормозят и сворачивают, Гальку Брежневу тоже отмазали и даже брюлики, говорят, вернули. Щелокова того и гляди оправдают. Это даже не брежневские времена, а вообще слизь какаято. В магазинах шаром покати, зато холодильники у всех "блатных" набиты под завязку. В Москвето еще болееменее, а в область выезжаешь – жуть. Захар, не моргай, разливай отстатки, накатим еще, пока Леха надоит в магазине благословенной влаги!

Он почемуто настойчиво называл Леньку Лехой.

– А что в области? – Спросил я после того, как мы накатили.

– А! – Махнул рукой Васян. – Вот вы там в провинции сидите, вам все хорошо, а здесь такое! Вы, наверное, думаете, что это узбеки придумали приписками хлопка заниматься? Куда там! Узбеки только переняли передовой опыт. Про "рязанское чудо" слышали? Вот где истоки! А про Новочеркасск?

Мы дружно помотали головами.

– Вот! А там в людей стреляли! В Новочеркасске этом. Сначала довели до ручки, так, что жрать нечего стало, а потом стрелять начали. В толпу! Представляете? Товарищ Сталин едва ли не принципиально почти ничего не платил крестьянам, обложив их и оброком и барщиной. Только "дайдайдай"! Никита Сергеич Хрущев потом признавался, что продукты земледелия государству достаются практически бесплатно. Да разве все расскажешь? Помяните мое слово, зреет на Руси бунт, бессмысленный и беспощадный! Выто там у себя в Тьмутаракани не видите всего, а здесь… У восемнадцатилетнего сопляка, сына прокурора из Тбилиси – "Волга"! В восемнадцать лет! Он ее заработал? Нет! Может быть, папа заработал? Но у папы их еще четыре штуки! Откуда? Почему токарь шестого разряда в очереди на "Москвич" годами стоит, а у этого – четыре "Волги"? Он в день тратит две моих месячных зарплаты на всякую фигню! И ладно бы он один. Сынок или дочка любого бугра на ровном месте – не советский комсомолец, а какойто горский князь! Нам Хрущев обещал, что в восемьдесят четвертом году наступит коммунизм! Вот он – восемьдесят четвертый, где коммунизм? Социализм победил в одной отдельно взятой стране, а коммунизм наступит для одних, отдельно взятых, людей? Для прокурора из Тбилиси, для раиса из Самарканда, для председателя горисполкома из Омска? Народ и партия едины, раздельны только магазины! Вот был бы я у власти, знаете, что бы сделал?

Я пожал плечами, а Захар почесал свой лоб:

– Откуда? Мы ж из провинции, лаптем щи лопаем.

– Да не обижайтесь! Просто страна у нас большая, и глухая – телефонов мало, дороги длинные, население себе на уме, что где делается – даже в Кремле не всегда знают. Ну вот, я бы взял всех этих освобожденных работников горкомов, обкомов, крайкомов, райкомов, парткомов да отправил бы в поля – картоху собирать да сеять. Тьфу, наоборот – сеять, а потом собирать. У нас же вся власть с двойной вертикалью – как спираль ДНК. И в обеих ее вертикалях – партийные бонзы сидят! Наверное, скрепляют ее собой, чтоб устойчивее была. А на самом деле ни одни, ни другие ни в одной вертикали ни черта не делают, кроме штамповки лозунгов да отчетов! И то правильно – если за сборку тонны свеклы вручную в совхозе платят шестнадцать копеек – кому она усралась, эта свекла? Чтобы пачку "Космоса" купить – три с лишним тонны свеклы собрать нужно! Лучше уж в теплом кабинете сидеть и раздавать указания по повышению и углублению. Где это видано, чтобы Россия закупала зерно и мясо в Канаде и США? Мы, страна с самой большой территорией! Когда освоена Целина, когда такие успехи в агрономии?! Зачем нужны были все эти опыты Мичурина? У нас самые большие в мире комбинаты по производству удобрений! Этими удобрениями можно весь мир засыпать три раза! А мы? А мы в кабинетах сидим и бумажки пишем! Как будто их можно есть!

Захар разлил по стаканам остатки.

– Ну и в остальном. – Васян опрокинул в себя жидкость и вытер рукавом рот. На рукаве остался след от томатного соуса изпод консервированной кильки. – Я вот был на заводе одном в Подольске. Или в Чехове? Не помню уже. Интервью брал у директора для "Комсомолки". Оно в номер не пошло, да и фиг с ним. Вы только представьте себе: завод в конце двадцатого века работает на станках, сделанных в середине тридцатыхсороковых годов! Вы представляете? Что такое старый станок? Это частые поломки, это перерасход электроэнергии, это лишний штат монтеров, это малые нормы продукции, высокие показатели брака. Ну как при этом экономика может стать экономной? А на "Тойоте" или "Форде" какомнибудь парк станков обновляется полностью каждые семь лет! Они на одном станке с ЧПУ сейчас делают столько же, сколько весь наш завод! И таких станков у них десятки. И окупаются они полностью за дватри года! А наши и за десять лет не окупаются! Потому что хлам еще на этапе проектирования! Был в НИИ электропривода на днях – ваша же тема?

– Рядом, – согласился Захар. – И что там?

– Там идет тупое копирование буржуйских образцов десятилетней давности! Вы спросите – почему десятилетней? Я отвечу: потому что для копирования современных нет технологической базы! И под это копирование они выбивают фонды, предприятия, звания и награды! До смешного доходит! Закупаем у американцев микросхемы, напильниками счищаем маркировку, сверху фломастером пишем свою и втыкаем во всякую "отечественную" электронику!

– Ну чтото же у нас есть хорошее?

– Знаешь, Захар, мне на днях анекдот рассказали несмешной о японской делегации, приехавшей посмотреть на передовые наши производства. Так вот, когда они уже уезжали, их спросили, что им понравилось? И они ответили "у вас очень хорошие дети". Их спросили – "неужели вам не понравились наши новейшие самолеты?" А они отвечают: "у вас прекрасные дети!" Тогда их в третий раз спрашивают: "позвольте, а разве вас не впечатлили наши машины?", и они отвечают: "у вас просто замечательные дети! А все, что вы делаете руками – очень и очень плохо!"

Мы посмеялись, представив себе то, что мы можем делать не руками.

– Так что, помяните мое слово, братцы, Черненко не зря назначили Генсеком. Промежуточная фигура, вроде вечного правителя – старика Кузнецова Василия Васильевича – долго он не просидит. Он уже почти не ходит. Они там вверху просто соображают, каким путем дальше идти? Потому что сейчас страна в тупике. Мы каждый день все больше отстаем от всего развитого мира и, чтобы это отставание ликвидировать, будет еще рывок, как при Иосифе Виссарионыче, либо объявят НЭП, как при Ленине. Но мне думается, да и не только мне, что победят ястребы – не зря вон началась компания по реабилитации Сталина. Того и гляди снова строем ходить начнем как хунвейбины.

Наверное, нам, технарям, никогда не понять тех мятежных позывов, что бродят в мозгах у всяких гуманитариев: журналистов, юристов и прочих филологов. Хлебом не корми – дай ерундой позаниматься. В голове куча мала из странных фактов, сплетен, размышлизмов и мечтаний. Как они с этим всем справляются? – мне не понять никогда. И судя по постному лицу Захара – ему тоже.

– Да ну их! – Вдруг сказал Васян. – Завтра праздник, а потом какнибудь выкрутимся. Не впервой. Гитлера вон одолели, неужели наших бюрократов не победим? Только вы никому о том, что я вам рассказывал, хорошо? Мне пока еще неприятности не нужны. Наливай, Серый, накатим!

И мы накатили. А потом вернулся Попов с коньяком (как и обещал – три звездочки, потому что "теперь пофиг, любой пойдет!") и мы снова накатили, а потом еще и еще. Когда за окном стало темнеть, пришел еще один студент – Славик. Принес "Московскую". И стало совсем весело. Мы ходили из комнаты в комнату, пели, гдето выпивали, с кемто закусывали, познакомились с улыбчивыми парнямикубинцами. Санчес был почти европейцем, а Густаво – черным негром, но улыбались они одинаково. Странно было сидеть рядом с настолько черным человеком: мне казалось, что он совершенно другой, не такой как мы и я осторожно (как мне казалось) старался отодвинуться, чтобы ненароком не рассердить черного кубинского парня. А он напротив, лез ко мне обниматься, кричал какието приветствия, произносимые с дичайшим акцентом, и вообще вел себя непотребно. Однако, у них нашелся ром и вскоре мы целовались с Густаво на брудершафт – прямо как Леонид Ильич с какимнибудь африканским "демократическим президентом". Напоследок кубинцы приглашали нас сыграть в нарды с какимто угрюмым арабом – лысым как коленка и носатым как попугай какаду. Васян наотрез отказался, емко выразив в витиеватых матерных выражениях свое отношение к нечистым на руку каталам. Захар несколько раз просил его повторить столь фигурные обороты, но, как сказал Васян – "ушло вдохновение" – и ничего подобного больше не получилось. Потом мы потеряли Леньку и Славку, зато нашли двух симпатичных девиц из Тюмени, но и они ушли кудато с Васяном.

Проснулся я от свежего ветерка, дувшего мне в шею из открытого настежь окна. На соседней кровати развалился Попов, а Захар нашелся за столом – он спал сидя, уронив голову на сложенные руки.

Я умылся в холодной воде, нашел среди сваленных в нишу вещей свою сумку, извлек из нее и выпил две таблетки аспирина – чтобы наверняка избавиться от треска в голове. Лишь после этого я посмотрел на часы (мамин подарок – "Восток") и решил, что наступила пора будить Захара – часовая стрелка приближалась к восьми, а нам еще через полМосквы добираться до Красной Площади!

Захар долго отказывался просыпаться, но когда я пригрозил, что брошу его среди московских алкоголиков одного – живо продрал опухшие глаза. Он стонал и кривился, но, подгоняемый мной, нашел в себе силы умыться и тоже съел аспирин. На столе нашлась едва открытая банка с рыбой, самую чуть припорошенной сверху сигаретным пеплом – мы позавтракали. Совсем не так, как оба привыкли, но ничего другого не нашлось.

Захар написал Леньке записку, и мы поехали на парад.

День был пасмурный, с редкими появлениями холодного солнца. Мы боялись попасть под дождь, но его так и не случилось. Захар настаивал, что это "наши научились облака разгонять", а я считал, что просто так совпало. Потом уже я узнал, что прав был скорее Захар, чем я.

Наверное, зря мы рассчитывали, что нас пустят на саму площадь. Нас на нее и не пустили – не оказалось пригласительных билетов. Да и откуда бы им взяться? Мы слышали гул толпы, звуки парада, но обиженный на родную милицию Захар остался недоволен. Конечно, при егото желании посмотреть на парад с Мавзолея!

Зато вместо того, чтобы глазеть на танки и ракеты, мы прогулялись по центру Москвы. Впечатлений было много, но по большей части они состояли из череды домов, переплетенных улиц и поисков дороги к метро.

В тот же вечер – 9го мая мы уехали домой, ждать оговоренные две недели.

## Глава 6

Последняя декада мая выдалась теплой, даже, временами, жаркой. Мы снова приехали в Москву, но если в прошлое наше посещение зелень еще только распускалась, то теперь она буйствовала. По обоюдному согласию решили к Леньке больше не ездить, чтоб не стать такими же алкашами как он сам и его друзья.

Потолкавшись у касс на Белорусском вокзале, мы уселись в нужную электричку и через час выгрузились на Жаворонках. В этот раз почемуто не было той смелости, что толкала нас вперед две недели назад. Мы и шли медленнее и останавливались чаще: наверное, понимали, что дорога назад с каждым шагом становится все менее возможна.

– Слушай, Захар, а может, пусть сами разбираются? Ну кто мы такие, чтобы во все это лезть? – Не уверен я, что хотел сказать именно это, но что сказал, то сказал.

– Чего? – Захар сделал вид, что не понял. – Перегрелся что ли? Шапку надень.

– Ну Захар, подумай. Зачем оно нам? Мы же в любом случае можем прожить хорошую, насыщенную жизнь!

Он остановился.

– Чтобы потом, когда меня сын или внук спросит, почему живет в дерьме, я ему ответил, что это потому, что папа отказался быть ассенизатором? Так ты хочешь, Серый? Ты для этого институт бросил? Ты для этого полгода – больше – копался в том навозе, что называется отечественной экономикой?

– Я не знаю, Захар. Правда, не знаю. Пойми простую вещь: сегодня у нас с тобой есть шанс остаться обычными людьми, завтра мы станем такими же скотами как они все!

Он сел на траву, бросил рядом сумку, посмотрел вверх – на голубое небо с редкими облаками. Сорвал травинку, сунул ее меж зубов и произнес:

– Так и должно быть.

– Как?

– Всегда ктото должен быть скотом, чтобы другие могли остаться чистыми и счастливыми. Я готов к этому. Если нужно будет, я убью или предам. Я это сделаю. Потому что ты однажды сделал выбор, доверив мне свою тайну. Я оценил. И я пойду до конца. И мне насрать, что обо мне скажут потомки. Если я чувствую себя правым – я буду лезть в гору. Какой бы высокой она не оказалась.

– И меня? – спросил я.

– Что тебя? – он опять посмотрел в небо.

– Предашь?

– Непременно, если ты еще раз решишь смалодушничать. Даже не предам, а просто прибью.

Я улыбнулся и пошел дальше. Минуты через две сзади послышался топот – Захар догонял.

Изотов сидел на узкой скамье у открытой калитки.

Он ехидно ухмылялся в свои вислые усы.

Над седой головой Валентина Аркадьевича клубилась белая пена цветущей сирени.

– Здравствуйте, хлопцы, – он поднялся со своего насеста. – А я гадаю – сегодня приедете или завтра, а может быть, вообще передумали?

– Нет, Валентин Аркадьевич, мы пойдем до конца, – встав перед ним в позу МальчишаКибальчиша, заявил Захар. – Назад дороги уже нет.

– Это хорошо, что вы такие решительные. Проверил я твои слова, Сережа. Все так и случилось. Людей жалко в Североморске. Что ж ты не сказал? Ладно, чего уж теперь. Будем считать, что первую проверку вы прошли. – Он двинулся к дому по каменной дорожке. – Чего стоим? Пошли, поговорим с Иванычем. Ворота прикройте там!

Захар протиснулся в калитку первым, и мне пришлось закрывать ее на кованый крючок. Во дворе стояла "клыкастая" двадцать четвертая "Волга" бежевого окраса. Проходя мимо, Изотов похлопал ее по блестящему боку.

Внутри гостиной ничего не изменилось – тот же полированный круглый стол с вязаными кружевными салфетками перед каждым из четырех стульев, телевизор на длинных ножках в углу, фотографии в рамках по стенам и на полу ковровая дорожка плотного плетения. Поменялись лишь шторы на окнах – в прошлый наш приезд это был какойто невзрачный ситец в цветочек, теперь же с гардин свисали темные, тяжелые занавески.

– Присаживайтесь, хлопцы. Чаю хотите?

Я отказался, и Захар вслед за мной не стал попрошайничать. Мы уселись за стол и положили свои сумки на колени.

– Ну, как пожелаете. Паспорта давайте, мне нужно пропуски заказать.

Получив наши паспорта, он открыл их, сличил фотографии с оригиналами, посмотрел прописку, отметку военкомата и еще чтото на двух последних страницах, которые были девственно чисты.

– Я сейчас, – он сунул паспорта в нагрудный карман своей ковбойки.

Он вышел в соседнюю комнату и о чемто там приглушенно говорил по телефону. Потом поднялся на второй этаж и через полчаса явился нам седым джентльменом в легком костюметройке. Таких лощеных стариков я раньше видел только в кино – в фильмах прибалтийских студий. Мы в своих джинсах и полусинтетических рубахах выглядели рядом с ним… Странно выглядели, в общем.

– Вот и я. Готов представить молодое поколение бывшему министру. Идемте, хлопцы. Вот ваши паспорта, – Изотов протянул нам документы. – Сумки здесь оставьте, никто их не тронет.

Он не стал закрывать дверь на замок, просто, когда выезжали со двора, крикнул копошащемуся на грядках соседу:

– Андреич, за домом пригляди, а я в город съезжу! – Дождавшись, пока огородник разогнет спину и посмотрит на него, добавил: – С меня бутылка, вечером отметим!

Он не стал пояснять нам, что собирался отмечать вечером.

Машина покатилась сначала по узким дачным улочкам, потом, вырвавшись из тесноты участков, по такой же узкой, но асфальтированной дороге – до самого шоссе.

Ехали по нему около получаса, потом снова свернули на проселочную дорогу, пробрались через темный лесок, переехали шаткий, казавшийся очень непрочным, мост и снова по проселочной дороге выскочили на какоето другое шоссе.

– Ну вот, совсем чутьчуть осталось, – сказал Изотов, прервав долгое молчание. – Иваныч человек непростой, поэтому ведите себя скромно. Кидаться на него с кулаками, как на меня – не нужно. Скажет "да", значит, посчитает вас полезными и приставит к делу. "Нет" – значит, не поверил. Я к нему в больницу двадцатого числато ездил, погуляли по аллейкам, вашу историю я Иванычу рассказал. Сначала он меня фантастом обозвал и хотел на соседнюю койку уложить – здоровье поправлять, а потомто, когда я ему о твоих сбывшихся предсказаниях поведал, передумал товарищ Воронов. Да. Вот здесьто его пробрало. Теперь ждет – ножкой притоптывает. Но здесь важно, чтоб увидел он в вас серьезных людей, готовых на большие дела, а не двух клоунов из провинции. В последнем случае быть вам у Сербского вечными пациентами. Все усвоили?

Захар, сидевший впереди, рядом с ним, оглянулся на меня, а потом ответил за двоих:

– Валентин Аркадьевич, мы же уже пообещали…

– Ладноладно. Я тоже немножко нервничаю. Не хотелось бы у старого начальника нервы зря изводить. Смотрите мне! Да мы почти и приехали уже.

Он немного притормозил, съехал на второстепенную дорогу и через пару километров мы уткнулись в КПП со шлагбаумом. Перед ним стоял солдат с красными погонами ВВшника, а в окошке будки маячила голова в фуражке – наверное, офицер.

Изотов опустил стекло и сказал подошедшему сержанту:

– Пропуск должны были от Воронова заказать.

– Здравствуйте, – поздоровался солдат, скользнул цепким взглядом по нашим лицами попросил: – Багажник откройте, пожалуйста.

Из будки вышел офицер – это оказался лопоухий старший лейтенант. Услышав последние слова сержанта, он крикнул:

– Отставить, Миронов! Товарища Изотова нужно знать в лицо. Добрый день, Валентин Аркадьевич! Пропуск на вас готов. А товарищей я попрошу предъявить паспорта.

– И тебе здоровья, Саша, – ответил Изотов. – Как нынче? Спокойно все?

– Да вроде ничего страшного не произошло, – листая наши документы, сообщил офицер. – Как обычно все.

После проверки шлагбаум открылся, и мы неспешно покатились по чистой дороге, обрамленной с двух сторон кустами, в которых иногда обнаруживались выкрашенные в зеленый цвет ворота.

Ни одного дома видно с дороги не было – все они прятались гдето в глубине участков, среди шумевших верхушками высоченных сосен.

Одни из ворот оказались открыты. Туда и свернул Валентин Аркадьевич.

Мы вылезли из машины, припаркованной на небольшой стоянке за воротами, от которых к нам подошел чернявый мужик в солнцезащитных очках и финском спортивном костюме Finn Flare – мечте всех провинциальных спортсменов. На ногах у него были красные кроссовки с замершей в прыжке кошкой – я только слышал, что такие гдето есть.

– Добрый день, Валентин Аркадьевич, – поздоровался он.

– Здравствуй, Женя! – поприветствовал мужика Изотов. – Как служится? Как супруга?

– Спасибо, Валентин Аркадьевич, пока не жалуемся, – улыбнулся чернявый. – Это внуки?

– Ну да, Жень. Решил вот со старыми зубрами познакомить, чтоб видели, чего можно достичь, служа родине.

– Дело хорошее, – одобрил Женя. – Геннадий Иванович вас ждет в беседке. Я провожу.

Вслед за ним мы пошли по засыпанной мелким мраморным отсевом – почти песком – дорожке, оставляя мелькнувший в просветах деревьев дом по правую руку.

Здесь совсем не было так жарко, как на дороге. Светлые пятна и тени огромных сосен шевелились на земле, гдето высоко часто стучал дятел, чирикали какието чижики и меж стволов деревьев гулял свежий ветерок.

Впереди показалась обещанная Женей беседка.

– Вам туда, – остановился чернявый охранник.

Мы прошли мимо него к деревянному крыльцу.

– Кого я вижу! – Навстречу нам вышел, раскинув в стороны руки, дедок лет семидесяти.

Невысокого роста, плотный, он производил впечатление маленького танка. На его полноватом лице сильно выделялись плотно сжатые губы и очень высокий лоб. Глаза за дымчатыми очками почти не были видны. Одет он был в какоето подобие тех бесформенных летних костюмовпижам, в которых любил щеголять Хрущев. Только вместо рубахи с вышивкой на нем была вполне обычная футболка со шнуровкой на груди.

Он скатился по деревянным ступенькам нам навстречу.

– Валя, ты прямо как на прием в посольство вырядился! – Воронов облапил своего старого друга. – Хорош, хорош еще, стервец! Ну, – он отстранился, – представь меня своим "внукам"?

– Это Сергей, мальчик, про которого я тебе говорил, Геннадий Иваныч. А это Захар – его друг и помощник.

Воронов и нас сжал в своих еще крепких объятиях, успев между делом шепнуть:

– Серьезные разговоры только на аллее. Беседку слушают.

– Смотри, какая у нас молодежь, Валь! – Похвалил нас Воронов. – Сами ведь пришли, почувствовали, что могут пригодиться стране и пришли! Хвалю! Да что мы в дверяхто стоим, проходите. Вот чай, вот пряникисушки, угощайтесь, молодежь!

Мы скованно прошли мимо хозяина и расположились на скамьях, стараясь показать, что не чужды хороших манер.

Хозяин уселся на кресло, стоявшее во главе стола, и распорядился:

– Валь, наливай чайку, а то мальчишки твои совсем засмущались! А вы, молодцы, рассказывайте, как страна живет, чем дышит? А то я здесь – как в заключении со своими болячками; чуть соберусь на свободу, чтонибудь да прихватит. Так что там слышно – "от Москвы до самых до окраин?"

Захар начал чтото лепетать про небывалый подъем трудящихся, но стушевавшись под пристальным взглядом Воронова, замолчал.

– Совсем ты запугал хлопцев, Геннадий Иванович. – Усмехнулся в усы Изотов. – Разве можно так из молодого поколения жилы тянуть?

– А как иначето, Валя? – Немедленно отозвался хозяин. – Им ведь дело предстоит нешуточное! Пойдемтека, погуляем!

Мы вышли на дорожку и прошлись по ней к берегу небольшого пруда, поросшего плакучими ивами. На воде плавали серые утки, гдето в кустах на противоположном берегу квакала лягушка.

Хозяин остановился и обернулся к нам:

– Парням предстоит сделать то, чего не смогли ни ты, ни я, ни вся наша хваленая партия. Объегорить капиталистов их же оружием – это я тебе скажу, непросто.

– Это да, Геннадий Иваныч, здесь с тобой не поспоришь, – согласился Валентин Аркадьевич. – Так что, Сережа, мы ответим товарищу Воронову?

Я согласно кивнул и сказал:

– Выбора все равно нет. Либо мы попробуем сделать чтото полезное для страны, либо… за нас все сделают другие. И сделают для своей пользы, не для нашей.

– Хорошо, Сережа. Ведь ты – Сережа, я ничего не напутал? – Уточнил Воронов.

– Да, Геннадий Иванович.

– Замечательно, память еще меня не подводит. Какое ты видишь применение своим силам в ближайшей перспективе?

Не сказать, что я особенно сильно робел, но разговаривать с ним было некомфортно – он будто каждое слово сразу проверял на честность, и это было необычно и нервировало.

– Валентин Аркадьевич говорил, что у него сложился план. Мы старательно пытались разобраться во всем сами, но почти полгода впустую потратили. Не хватает опыта, специальных знаний. Мы повсякому думали – и изобретения внедрять и… много чего, но все это ненадежно както. А товарищ Изотов предложил инвестировать средства в капиталистические предприятия, чтобы получая прибыль, они делились ею с нами.

– А товарищ Изотов понимает, что эти действия сразу попадут во внимание наших недобрых "друзей" из МИ5, Ми6, Центра правительственной связи Британии, ЦРУ, АНБ и остальных сильно досужих и внимательных господ? – Воронов коротко прихлебывал из фарфоровой чашки, которую, как оказалось, прихватил с собой. – Или вы думаете, что Геннадий Иванович располагает секретом "шапкиневедимки"? Вы, мальчики, собираетесь работать с колоссальными суммами. Как только наши идеологические противники вычислят конечный адресат транзакций этих мечущихся миллиардов, они в ту же минуту перекроют вам кислород. Будут ли это новые законы или просто одиночный выстрел – зависит от того, какого уровня вы к тому времени достигнете, но то, что так будет – сомнений нет. Или вы чтото придумали и скрываете от старого деда?

Изотов бросил в пруд подобранную на земле шишку и ответил:

– У нашей партии опыт конспирации исчисляется десятилетиями. И ты, Геннадий Иванович, знаешь об этом лучше других. Разве не ты работал с зарубежными товарищами? Пора потрясти старыми связями. Ну и наверняка в хозяйстве Кручины есть специалисты, которые смогут запутать кого угодно – хоть АНБ, хоть КГБ, потому что эти товарищи тоже постараются сунуть свой нос в наши дела. Нужно просто добиться его согласия.

Прозвучавшая фамилия – Кручина – показалась мне знакомой. Я стал "вспоминать". Это был один из партийных чиновников – Управляющий делами ЦК. Казначей партии. В 1991 году после неудавшегося путча он шагнет с балкона своей квартиры на пятом этаже на тротуар. В кармане найдут записку, подтверждающую его самоубийство. И потом долго будут спорить – действительно ли его смерть была добровольной или ему "помогли". Та самая знаменитая история с "золотом партии", которое вроде и было, а потом загадочно испарилось. Речь шла о десятке миллиардов долларов.

– Может быть, и есть у него такие умельцы, – не стал отклонять предложение сходу Воронов. – Но у меня нет контакта с Николаем Ефимовичем. А посвящать еще когото – просто плодить посредников, каждый из которых может стать источником утечки информации.

– Тогда, выходит, я зря к тебе хлопцев привез?

– Успокойся, Валя. На Кручину у меня действительно выхода нет. Да и человек он… не наш человек, в общем. Николай Ефимович законченный трус и никогда не отважится на самостоятельные действия. Ты его не знаешь, а я помню еще по Новочеркасску, где он был первым секретарем горкома комсомола. Помнишь, что там творилось в шестьдесят втором? – Дождавшись кивка, он продолжил, – У него этот страх перед всем на свете до сих пор в душе бродит. Но не только это. Он человек Михаила Сергеевича. А с тем мне связываться совершенно не хочется.

– Так что же делать?

– Как что?! – Всплеснул руками хозяин. – Конечно, ставить в известность Георгия Сергеевича.

– Павлова?

– Ну да! Он, кстати, через часок должен подъехать.

Фамилия Павлов мне не говорила ни о чем. Я знал много людей с такой фамилией – не самой редкой в России: расстрелянного в 41ом военачальника, знаменитого физиолога, сержанта, оборонявшего дом в Сталинграде, последний премьерминистр СССР тоже носил такую фамилию. Только звали его както иначе. А как – я не помнил.

– Павлов – это куда серьезнее, – Изотов почесал макушку. – А ты сможешь его контролировать?

– Нет, – легко признался Воронов. – Конечно, не смогу. Его, кроме Юрия Владимировича вообще в последние годы никто не контролировал. Но зачем нам его контролировать? Если он согласится приложить свою руку к нашему плану, он сделает все нужное. И гораздо больше, чем сможем сделать мы с тобой. Убедим – вам, мальчишки, будет предоставлен такой удобный старт, лучше которого и желать нельзя. А деваться ему некуда и поэтому отказа я не жду.

– Ты с ним уже разговаривал?

– В общих чертах. Ты же, Валентин, знаешь немного этого хитреца? Ни о чем серьезном он по телефону разговаривать не станет. Приедет – расскажете. Но осторожно, он тертый калач, в политических игрищах посильнее меня на порядок будет. Да и многих из… этих, кто в Кремле остался. Кто страну, если Сереже верить, скоро предаст. Да и нет в этом ничего удивительного, знаю я их, сук малохольных.

Он принялся вспоминать (при поддакивании Изотова) о какихто событиях десятилетней давности, называя иногда недругов по именам, а иных и по фамилиям. Весьма нелестных эпитетов от Воронова удостоились многие "прорабы перестройки" и прежние соратники, приведшие страну к состоянию экономического истощения.

– Говорил я нашему "дорогому Ильичу", что не доведут его до добра манипуляции с отчетностью. Кого обманывали? Зачем на тормозах спускали? Ну хорошо, повезло ему с нефтью, так вместо того, чтобы реально укрепить государство, он принялся разбрасываться деньгами на весь мир. Коммунистический интернационал? – отлично! Асуанская плотина и атомные реакторы в Болгарии? – замечательно! Но чтото больно быстро мы забыли о том, как стояли на краю голодных бунтов в шестидесятых, забыли, чего стоило нам выкрутиться из тех трудностей. Каждая следующая пятилетка провальнее предыдущей! Узбеки эти еще: дай денег, дай! А хлопок где? – только на бумаге! Хорошо еще там у них золота, урана и прочего вольфрама навалом. Но спускать такое на тормозах нельзя! А пока что так и происходит. Раз за разом и никому и дела нет! Я почему не удивляюсь сергеевым прозрениям? Да потому что видно, как разворовывают страну! И даже не для своей выгоды, а чтобы у кормушки остаться, чтоб с поста не сняли! Головотяпы! Эх, пришли бы вы ко мне лет пятнадцать назад, когда я в силе был! Мы бы устроили им социалистическое соревнование!

Он подошел к самому срезу воды, снял тряпичные туфли и вошел в мелкую рябь, поднятую ветерком.

– Люблю стоять вот так с удочкой. Успокаивает. Только не получалось никогда – то времени нет, то забуду… Сейчас вот вроде и время есть и место – а не хочется. И врачи ревматизмом пугают. Иээх… – С горестным вздохом он вышел на берег, обулся, стаптывая задники у туфель, повернулся ко мне и еще раз внимательно заглянул в глаза: – Скажи мне, Сережа, а ты не думал, откуда у тебя этот дар?

Не думал ли я? Конечно, думал, тысячу раз думал! Да мы с Захаром перелопатили десятки учебников в поиске ответов! Будь мы физиками или математиками, может быть, мы и нашли бы какойто правдоподобный ответ, но мы были всего лишь недоучившиеся инженеры с весьма ограниченным знанием передовых теорий вроде квантовой механики или. Майцевстарший вообще предполагал божье провидение, но, как устоявшие атеистыматериалисты, мы отвергли подобную мысль.

Захар както высказал догадку, что там – в будущем – научились если не путешествовать во времени, то хотя бы передавать информацию, что должно быть, наверное, легче. И если так, то, видимо, там я стал участником какогото эксперимента, позволившего мне отправлять информацию самому себе в прошлое? Но тогда выходило, что при малейшем изменении моей судьбы я уже не должен был попасть в число участников того эксперимента! Мы ведь бросили учебу, мы так сильно уже изменили свое будущее, что я никак не мог принять участие в этом эксперименте, и связь между мной там и мной нынешним должна была оборваться! Но я все еще видел будущее. Правда, не себя в нем – поэтому сказать чтото конкретное не мог. Возможно, любая дорога в этой жизни приводила меня к некоему промежуточному перекрестку, на котором я при любом развитии событий оказывался в числе участников неведомого научного опыта?

Это была единственная наша догадка, её я и озвучил перед Вороновым.

– Плохо быть неучем, – посетовал Геннадий Иванович. – Но еще хуже довериться неучу. Ты уверен, что твои способности тебе не откажут в самый критичный момент?

– Не уверен. Но и то, что я уже знаю – это очень много.

– Трудно не согласиться, – Воронов поджал и без того тонкие губы. – Значит, выбора на самом деле у нас нет? Что ж, нам ли привыкать – действовать в стесненных обстоятельствах? Будет так, как должно быть! А сейчас идемте пить чай, хоть мне и интересно узнать все будущее в деталях, но дважды рассказывать незачем. Подождем Георгия.

Мы вернулись к столу и минут сорок разговаривали ни о чем – Захар восторгался чудесностью дачного места, Изотов задумчиво щурился, а я пил чай, изредка отвечая на вопросы хозяина о том, что нам удалось накопать в справочниках об отечественной экономике. О перекосе в сторону тяжелой индустрии и странным образом несовпадающих цифрах в планах пятилеток.

Наш неторопливый разговор прервала трель телефонного звонка. Воронов снял трубку телефона, обнаружившегося в тумбочке, стоявшей у хозяйского кресла:

– Да, Женя. Подъехал? Ну и чудесно, проводи Георгия Сергеевича к нам. А водителя его чаем напои. Нет, больше никого не ждем. Спасибо.

Он положил трубку и обратился к нам:

– Ну вот, товарищи, скоро все и решится. – По голосу было заметно, что Воронов волновался едва ли меньше нашего.

Я ждал явления какогото Кащея Бессмертного, что чахнет над златом, профессора Мориарти, дергающего за тайные ниточки, но Женя привел по знакомой нам дорожке улыбчивого старика примерно того же возраста, что и Воронов с Изотовым.

– Вот куда ты забрался, Гена! – обрадовался прибывший появлению на крылечке беседки Воронова. – А мы со Стасом чуть было не заблудились. Представляешь?

– Приветствую тебя, Георгий! – Хозяин обнял Павлова, словно был тот тем самым блудным сыном, вернувшимся от чужих берегов. Если мне не показалось, то они даже поцеловались! – Скрипишь еще? Не собираешься вслед за благодетелями?

– Нет, Геннадий, пусть уж они все раньше нас уйдут, а мы посмотрим, как это – без них жить?

Они оба рассмеялись чемуто своему.

– Какой у тебя здесь чудесный лес, – восхитился Павлов.

– Реликтовый! – Довольно сощурился Геннадий Иваныч. – Наврали, наверное, какие из сосен реликты?

Он повернул Павлова к нам спиной и показал рукой кудато вдаль:

– Вон видишь, сосна стоит? Там на боку какойто умник ножиком наковырял: "Евстахий, 1772"! Двести лет назад!

Я склонился к уху Изотова и спросил:

– Кто это?

– Это настоящий хозяин партийных денег, – шепотом ответил Изотов. – То, что осталось Кручине – крупица по сравнению с возможностями этого человека. Он десять лет сидел на валютной кассе партии, старался приумножить и неплохо в этом преуспел. Может быть, это единственный в Союзе человек, чтото понимающий в капиталистической экономике. Если бы наш дорогой Леонид Ильич не раскидывал деньги направо и налево…

Он замолчал, потому что хозяин с гостем повернулись к беседке.

– Да, Геннадий Иваныч, и не говори. – Жаловался Павлов. – Хожу – оглядываюсь: не сыплется ли из меня песок? Хахаха… А ты как?

– Да так же. Годы – они сомнительное богатство. Курсирую между ЦКБ и дачей. – Поддерживая гостя под локоть, Воронов повел его к нам. – Эскулапы говорят: еще лет десять протяну, если поберегусь. Вот и берегусь. Стараюсь не волноваться, дышу сосновым лесом, гуляю много. Да. Каждое утро по пять километров. Женя следом ходит, брюзжит, а мне и то развлечение.

Они вошли и остановились. Безо всякой команды мы дружно поднялись со своих мест. Павлов быстро и внимательно оглядел присутствующих, улыбнулся каждому. Его взгляд чуть задержался – на мгновение, не больше – на Валентине Аркадьевиче, и мне показалось, что он узнал Изотова.

– Ой, Гена, про болячки лучше и не говори. Ты представишь меня компании?

Теперь, когда он был совсем близко, я увидел, что ничего особенного в нем нет – дед и дед. Довольно невзрачный. Седой, лицо круглое, высокий – на полголовы выше Воронова, тяжелый – под центнер. А в остальном – никаких особых примет. Надень на него орденские колодки, несколько медалей, поставь в группу ветеранов войны и нипочем не найдешь никаких отличий. Разве что, одет он был с иголочки: свежая рубашка, одноцветный серый галстук, ладный темный костюм в такую жару с едва выглядывающими из рукавов белыми манжетами. Особенно я поразился туфлям – черные, ладные, блестящие и несомненно очень дорогие – я таких и не видел никогда. Выглядел он еще большим франтом, чем Изотов.

– Это мальчишки, о которых я тебе говорил, Георгий. Повыше светленький – Захар, второй – Сергей. А Валентина Изотова ты можешь помнить по Донау в Вене. – С каждым из представленных Павлов поздоровался за руку, которая оказалась мягкой и холодной.

– Донау Банк? Как же, как же, прекрасно помню! Его, если мне память не изменяет, сделали уже после того как тебя на пенсию проводили?

– У тебя, Георгий, поразительная память. И она никогда тебе не изменяет. – Воронов усмехнулся. – А это, товарищи, мой старинный знакомец по… разным делам – Павлов Георгий Сергеевич. Прошу любить и жаловать.

Когда все расселись по отведенным местам, а нового гостя Воронов посадил напротив себя, Павлов прокашлялся и спросил, лукаво посматривая на тумбочку.

– Чем угощать будешь, Гена?

– Поверишь ли, Георгий Сергеевич, для тебя ничего не жалко! – Геннадий Иванович открыл тумбочку и достал фигурную бутылку с яркой этикеткой. – Только ты уж не обессудь, мне врачи запретили: язва, давление, печень, а Валя за рулем. С мальчишками, с Сергеем, тебе еще нужно будет поговорить. Если только с Захаром пару капель?

– Захар, вы как к спиртному относитесь? По чутьчуть? – Павлов показал пальцами предполагаемую дозу. – За знакомство?

Стушевавшийся Захар вытаращил глаза и быстро кивнул.

– Ну вот и славно. Видишь, Гена, в России в любом месте можно найти собутыльника, – рассмеялся Георгий Сергеевич.

Воронов достал из тумбочки две хрустальных стопки, наполнил их до половины и одну передал Павлову, другую буквально воткнул в трясущуюся руку Захара.

– Ты зачем молодь запугал, Ген? – Спросил Павлов, чокаясь с разволновавшимся Захаром.

– Это не страх, – вступил в разговор Изотов. – Это нервы и почтение к заслугам. А так они хлопцы бойкие.

– Почтение – вещь нужная. – Одобрил поведение Захара Павлов и выпил. – А скажи мне, Геннадий Иваныч, видишься ли с кемнибудь из прежних?…

Они заговорили довольно громко о какихто неизвестных мне людях и так увлеклись воспоминаниями, что через пятнадцать минут мне уже казалось, что это не кончится никогда.

Тот умер, этот лежит в больнице, третий похоронил сыновей, а четвертый застрелился, пятый все еще чтото возглавляет, а шестой "здорово вверх попер". Прозвучали знакомые фамилии Пельше, Гришин, Громыко, Кириленко, Добрынин, Фалин, Пономарев. Когото хвалили, о комто жалели.

Я уже окончательно заскучал, когда вдруг Павлов сказал:

– Покажика мне свой прогулочный парк, Геннадий Иваныч? Да и ребяток давай с собой возьмем, вдруг сердечко у меня прихватит – хоть до дома дотащут?

– Я сам об этом только что подумал, – ответил Воронов. – Захар, поскучаешь часок? А то к Жене в сторожку сходи, у него удочки есть, а в пруду карпы водятся. Сам запускал. Заодно уху потом сделаем, если надергаешь немножко рыбки.

Майцев согласно кивнул и едва не вприпрыжку понесся к воротам за снастями, хотя я точно знал, что к рыбалке Захарка относится безразлично, вернее, с некоторым даже отвращением, и никогда по доброй воле удить скользкую рыбу не станет.

А мы вчетвером вышли из беседки. Както так подстроили старики, что мы с Павловым оказались идущими в паре вслед за Изотовым и Вороновым. Когда мы отошли метров на пятьдесят, Георгий Сергеевич чуть придержал меня. Хозяин с Валентином Аркадьевичем удалились по дорожке шагов на двадцать, после этого мы медленно поплелись за ними.

– Нус, юноша, рассказывайте, зачем я здесь?

– Я вижу будущее, – в который уже раз сказал я.

– И какое оно?

Я рассказывал, он кивал и иногда улыбался одними губами. Мы бродили с ним уже гораздо больше часа. Воронов и Изотов давно вернулись в беседку, а Павлов все выспрашивал и выспрашивал. Его интересовало буквально все: курс рубля в будущем, успехи футбольных команд, результаты геологоразведки в Восточной Сибири, последствия антиалкогольной компании Горбачева, сроки объединения Германии, продолжительность моратория на ядерные испытания, итоги конверсии отечественного ВПК, демографическая ситуация в стране и мире, судьба договоров ОСВ, принципы работы ВТОГАТТ, персоналии будущих правительств стран СНГ и еще многое, чего я просто не знал, не помнил.

– Что ж, Сережа, вы меня здорово развлекли. Пожалуй, ради этого мне следовало съездить сюда разок. Скажите мне еще вот что…

Он остановился и замолчал.

Я тоже остановился.

– Скажите, Сережа, вы знаете, когда я… Ну, как говориться, когда придет мое время?

Я уже знал это:

– После того, как будет разогнан ГКЧП, новые хозяева примутся делить наследство. На счетах ЦК не найдут ничего. История темная, но в конце августа девяносто первого ваш преемник Кручина выпрыгнет из окна своей квартиры. – Я сделал паузу, собираясь с духом.

– Мужественный человек, я бы так не смог, – успел вставить Павлов.

– Через семь лет вы скажете эти же слова, а еще спустя месяц вы поступите как Кручина. Вы прыгнете с балкона едва ли не в присутствии своих близких. Во всяком случае, говорить они станут именно так.

Я видел, как его глаза сделались круглыми, он отшатнулся.

– У меня балконы не открываются никогда. Оба заставлены мебелью.

– В этот раз тот, что в вашем кабинете – откроется. Вас похоронят на Новодевичьем кладбище. Седьмой участок, первый ряд, левая часть.

Он отвернулся и заговорил кудато в сторону:

– Значит, повторится тридцать седьмой год. Тогда убивали и пытали людей – искали золото Троцкого и Ленина, теперь станут искать деньги Павлова и Кручины. Это очень похоже на правду, Сережа. Все повторяется, и нет под небом ничего нового. Они чтонибудь отыщут?

– Насколько мне известно – официально нет. Хотя будут копать усердно сами и наймут американских детективов. Все будет тщетно. Поиском займется внук Гайдара, он станет премьерминистром нового правительства. Будет обнаружено много денег на швейцарских счетах, владельцы которых имеют русские фамилии. Многие из них окажутся довольно известными и влиятельными людьми – министры, бывшие секретари обкомов и горкомов. Но все это будут другие деньги – банальное воровство.

Павлов оперся спиной на сосну, стоявшую у самой аллеи. Плечи его както расправились, он заглянул мне в глаза, чем сильно меня смутил. Он смотрел пристально, испытующе, словно ожидая, что вотвот я явлю ему еще одно чудо. Я не выдержал его взгляда и отвел свой.

– Хорошо, Сережа, – рука Георгия Сергеевича опустилась на мое плечо. – Что вы придумали?

Я пересказал ему все, что предложил нам Изотов.

Он внимательно выслушал, задал несколько уточняющих вопросов, и, после выяснения всех известных мне деталей, он взял меня под руку:

– План неплохой, Сережа, – сказал он. – Особенно, если учесть, что возможности у нас, стариков, уже совсем не те, что были. Сыроват, конечно, план, предстоит еще немало поработать, но в целом я не вижу серьезных препятствий для того, чтобы его не попробовать. Я так понимаю, что вы готовы на любые действия?

Я кивнул:

– Да. Мы с Захаром уже давно решились…

– Хорошо, что вы не один. Один в поле не воин. Но вы должны понимать, что полностью доверять я вам пока еще не могу и, соответственно, вы будете работать под руководством моего человека?

– Мы и не рассчитывали на одиночное плавание, Георгий Сергеевич…

– Что ж, Геннадий Иваныч успел мне шепнуть, что ваши, Сережа, прогнозы сбываются с необыкновенной точностью. Проверим вас в деле. Когда вы можете приступить?

Боясь поверить своей удаче – после стольких поисков мы наконец нашли отправную точку! – я выпалил:

– Да хоть завтра, Георгий Сергеевич! Только… только вот что: я без Захара ничего делать не стану. – И тут я отвернулся и бесчестно соврал: – В будущем от него очень многое зависит.

– Значит, мы договорились, Сережа. Пойдемте к людям.

В беседке весь чай уже был выпит, а на столе развернулся шахматный турнир.

Играли Валентин Аркадьевич и Захар. Воронов стоял над ними и шлепал рукой по кнопкам шахматных часов. Он раскраснелся, распустил шнуровку на груди, засучил рукава. Каждый ход он сопровождал комментарием:

– А вот тебе, Захар, вилочка! Как выкрутишься? Да что же ты делаешь, старый, зачем ты ему коня оставляешь? Ну вот тебе шах! Гарде!! Хитер, хитер малец! А вот еще один шах! Нет, там уже не спрячешься! Пешки – не орешки. Сдавайся, Захар, поздно сопротивляться, зевать нужно меньше! Мат. Вот так вот. Силен, Валя, силен!

Захар смиренно собрал со стола снятые с доски фигуры и под смешки стариков принялся их расставлять в первоначальном порядке.

– А, гуляки пришли! – Обрадовался нашему появлению Воронов. – Наговорились?

– Да уж, отвел душу. Интересная у тебя молодежь, Гена.

– А то ж! – Горделиво воскликнул хозяин. – Отборные кадры!

– Мы вот что надумали. Пристрою я ваших парней к делу, – пообещал Павлов. – Пусть завтра приезжают ко мне на Щусева. Часам к десяти.

Воронов довольно потер руки:

– Ну вот и замечательно. Хоть на старости лет чтото полезное для страны сделали! Присаживайтесь, это нужно отметить! И карпы должны вотвот подойти.

Он достал из тумбочки уже известную всем бутылку:

– Тебе, Валентин, не предлагаю – ты за рулем, а мы остограммимся, с твоего позволения.

Когда он налил каждому, кроме Изотова, на крыльце неожиданно возник чернявый Женя с подносом, на котором исходили паром запеченные карпы.

– А вот и первая захарова добыча, – Воронов поманил Женю к себе. – Подходи, подходи сюда. Сейчас мы под это дело по рюмашке!

Карпы оказались действительно вкусными, а виски – теплым и противным. Все нахваливали Захара за мастерство рыболова и хозяина, запустившего в пруд столь замечательную рыбу. О неведомом поваре не было произнесено ни одного слова.

Первым засобирался Павлов.

Он тепло – за руку – попрощался с каждым и в сопровождении Жени отправился к воротам, пожелав нам напоследок не опаздывать завтра.

Спустя еще полчаса стали собираться и мы. Воронов настаивал, чтобы мы с Захаром остались у него и обещал, что завтра его водитель доставит нас в Москву в нужное время, но Валентин Аркадьевич напомнил нам, что наши сумки остались у него на даче и Геннадий Иванович отступил.

Напоследок он почемуто расчувствовался и попросил нас не забывать старика, заезжать при случае.

Захар тоже похлюпал носом и пообещал еще какнибудь выловить из пруда рыбу повкуснее сегодняшней.

Мы погрузились в "Волгу" Изотова и вскоре выехали на шоссе. Уже было не так жарко и скоро должно было начать темнеть. Хотя, конечно, в Москве темнеет гораздо позже, чем в наших широтах.

Вернулись мы на дачу уже при свете фар, потому что пришлось заезжать в Москву – в магазин за обещанной соседу Андреичу бутылкой. Едва успели до закрытия, но, видно, Изотов ехал не только за обещанной "валютой" – заодно набрали для Изотова продуктов на целый месяц: тушенки, макарон, гречку, балык, три полосы пастромы, всяких сардин в масле и индийского чая "со слоном" и в зеленых пачках. Вынесли это все нам с черного хода, и Валентин Аркадьевич заговорщицки нам подмигнул:

– Для хороших людей у страны всегда все есть.

Я еще успел подумать, загружая продукты в багажник: "неужели все остальные, те, кто работает в шахтах, строит дороги и доит коров – плохие? Поэтому для них у страны ничего нет, кроме говяжьих костей, баклажанной икры и болгарского кетчупа?"

Но говорить вслух ничего не стал, чтобы не нарываться на долгую лекцию о заслугах, льготах и невозможности обеспечить всех и сразу.

Валентин Аркадьевич сказал, что оставит нас на ночь у себя и мы, конечно, были ему за это благодарны.

Уже около полуночи мы сидели на открытой веранде на заднем дворике его огорода и под желтым светом облепленной ночными насекомыми лампы пили чай с малиной.

– Павлов, это, конечно, хорошо, – говорил Валентин Аркадьевич. – Насколько я знаю этого человека, он вывезет вас туда, на Запад. Потому что сидя здесь ничего из намеченного плана сделать невозможно. Будут ли это Штаты или Европа – я не знаю, но могу точно сказать, что без опеки он вас не оставит. Однако, хлопцы, я дам вам координаты еще нескольких человек там. Двое в Австрии, один в Швейцарии и один в Германии. Они мне были когдато обязаны, а благодарными эти люди быть умеют. Если сильно понадобится сторонний контакт, не завязанный на людей Георгия Сергеевича, я думаю, к ним можно будет обратиться. Двое из них потомки русских из первой волны эмиграции, – он протянул мне листок с несколькими строчками, написанными от руки.

– А вот этот и этот, – он достал из книги "Решения XXII съезда КПСС – в жизнь!" два белых картонных прямоугольника с тиснеными надписями на немецком и английском языках, – это чистопородные немцы. Сошлитесь на меня, и ктото из них обязательно поможет. Смотрите, в общем, по обстоятельствам. Запомните имена, телефоны, адреса.

Мы заучивали информацию с листочка и картонок – визиток – четверть часа, потом Изотов все убрал.

Мы пили чай вприкуску с сахаром, а я все ждал, когда он задаст вопрос, который, как мне казалось, должен был его сильно волновать. Не выдержав, я спросил сам:

– Валентин Аркадьевич, а вы не хотите узнать – когда вам суждено…

– Нет, Сергей, нет. – Он покачал головой. – Этого я совершенно знать не хочу. Если я это узнаю, я буду бояться жить. А я уже устал бояться. За себя устал, за семью, за работу и карьеру. Достаточно. Теперь вот за вас еще бояться стану.

– Не нужно за нас бояться, – сказал Захар. – Все будет хорошо.

– Я знаю, хлопцы, знаю. Давайтека ложиться спать.

Он отвел нам комнату на втором этаже своего дома. Не сказать, что сон был глубоким, но я выспался.

Утром он нас разбудил, мы наспех позавтракали, потом Изотов скомандовал "по коням" и через час – без пятнадцати минут десять – мы стояли на улице Щусева.

Изотов высадил нас, на минуту вышел изза руля сам.

– Прощай, Сергей, Захар. – Он пожал нам руки. – Пусть все у вас получится. Прощайте.

Он сел в машину, и более не задерживаясь, уехал.

Я прошептал ему вслед:

– Привет вашей внучке, Юленьке Сомовой.

## Глава 7

В тот же день мы с Захаром оказались на какомто подмосковном объекте, живо напомнившем мне пионерский лагерь – такие же домики в виде треугольников, если смотреть с фасада, с покатыми шиферными крышами до самой земли, непременная поляна со сценой и для массовых мероприятий вроде пионерской линейки и зарядки, пустующий пока флагшток для поднятия флага. Длинные корпуса столовой, единственное кирпичное трехэтажное здание для администрации и медпункта. И второе – побольше – уже почти достроенное. В таких обычно размещали младшие отряды: детей 6–7 лет.

Впрочем, когда мы с Захаром оказались там, никаких пионеров, разумеется, в нем не обнаружилось. Зато был очень хороший высокий забор, шесть постоянно насупленных охранников, врач, повариха, три преподавателя – один переделывал нам "советский английский" на просто английский, а второй учил азам конспирации и нормам поведения в капиталистическом обществе, а третий оказался тренером, обязанностью которого было издевательство над двумя молодыми организмами. Остальных обитателей базы, если они были, нам за два с лишним месяца (даже почти три) увидеть не удалось: режим, царивший на ее территории, не позволял прогулок под березками в не предназначенных для этого местах. Наши два десятка березок, примыкавшие к заднему двору коттеджика, и беговая дорожка вдоль ограды по периметру лагеря были нами исследованы в мельчайших подробностях.

Ни телевизоров, ни радио, ни газет нам не полагалось и все это время мы провели в полной информационной блокаде, если не считать редкие приезды Стаса – водителя Павлова. Он приезжал несколько раз – безо всякой системы.

В первый раз он появился накануне открытия совещания СЭВ в Москве – в середине июня. Мы посидели с ним на лавочке перед нашим жилищем, он передал нам конверт от Павлова и попросил прочитать послание.

На простеньком листке из блокнота сверху было написано:

"10. Июль 1984. События:.."

За десять минут я вспомнил коечто и дописал:

"10. Англия. Всеобщая забастовка портовых рабочих.

10. Тарковский откажется возвращаться из Милана"

Листок упаковал в тот же конверт и передал его Стасу.

В следующие его приезды, случившиеся после 10го июля, никаких проверок уже не устраивалось, видимо, Павлов окончательно мне поверил. Что вскоре и подтвердил, явившись сам в самом конце июля.

Он полдня смотрел на наши занятия, потом попросил у Романа Алексеевича паузу на полчаса и, дождавшись, пока тот уйдет, сказал:

– Вы, Сергей уже, наверное, понимаете, что готовят вас для жизни в англоговорящей стране?

Я кивнул, потому что это было понятно даже Захару.

– Все верно, – продолжал Георгий Сергеевич, – Вы некоторое время поживете в Штатах. Так нужно. Так будет легче управлять реализацией нашего плана. Потом – посмотрим. Я вас очень прошу доверять тем людям, с которыми вас познакомят. Без этого доверия ничего у нас не выйдет, потому что силы, которые мы разбудим своими действиями, будут стараться вас уничтожить. И вдвоем, знаете вы свое будущее или нет, вы немногого пока стоите. Практически, если быть честными перед собой – не стоите ничего. Поэтому без разрешения тех, кто будет отвечать за техническую составляющую, за вашу безопасность, никаких действий предпринимать пока не стоит. Когда освоитесь и поймете, что можете принести пользу личной инициативой – вам дадут возможность ее проявить. Но не спешите.

Он подошел к окну и долго смотрел на дворик, скрестив свои руки за спиной.

– За полторадва года, а именно такой срок я предполагаю для вашего освоения на месте, вы должны будете выйти на приличный уровень владения предоставленным, и, надеюсь, приумноженным капиталом. И вот тогдато начнется самое интересное. Если за вами почувствуют силу, угрозу их планам – вам объявят войну. Мы работаем над тем, чтобы воевать по нашим правилам, а не по тем, к которым они на УоллСтрит и в Сити привыкли. Но пока что ничего практически действенного нет. Поэтому не торопитесь. В первые годы нужно просто освоиться, войти в дело, понять скрытые течения, обзавестись союзниками и друзьями, хотя, насколько известно друзей там не бывает. Научиться быть среди них как среди своих. Вот это пока главная задача. Если это непонятно и тянет геройствовать, то лучше умерить свои желания. И вот еще что: не стоит направо и налево заявлять о своих талантах. Тот, кто, возможно, будет знать о них, скажет вам об этом сам и передаст привет от…

– От Юленьки Сомовой, – успел вставить я. – И Изотова Валентина Аркадьевича.

– Хорошо, – кивнул Павлов. – Пусть будет от Юленьки Сомовой и Изотова. С этим человеком и станете работать по нашему плану. Но даже перед ним не стоит открываться полностью. Пусть думает, что вы просто передающее звено, получающее инструкции от… неважно откуда. Кроме того, я дам вам дополнительный, независимый канал связи – на всякий случай, потому что жизнь, хоть и предсказуема, – он пристально посмотрел на меня, – но иногда бывают нужны подробности.

Он выпил с нами чаю и уехал

Два раза удалось позвонить домашним: Майцев дозвонился до отца, и мне посчастливилось застать маму на работе. У Захара состоялся короткий мужской разговор: "все хорошо, здоров, когда буду? – не знаю", а мне пришлось увиливать и хитрить, чтобы не сболтнуть лишнего.

Не сказать, что занятий было так много, что после них мы валились с ног. Вовсе нет, если не принимать в расчет физкультуру, после которой действительно часто хотелось издохнуть, но в двадцать лет восстанавливаешься очень быстро и привыкаешь к нагрузкам легко – мы не жаловались. К тому же уже через пару недель стали заметны изменения, происходившие в нас – мы становились сильнее и выносливее. Это сильно радовало, потому что занятия спортом в школьные годы шли както без особых успехов. Но тренеру Ивану всего было мало, и он постоянно наращивал нагрузку, рассчитывая, видно, уже в следующем году включить нас в олимпийскую сборную страны по всему сразу – от бега с препятствиями до тяжелой атлетики.

В последний месяц к графику добавился еще инструктор по вождению, пообещавший за это время научить нас сносно водить машину – на уровне опытного любителя.

Ни один из этих людей никогда не задал нам ни одного вопроса о том, для чего нужна такая подготовка. Ну и мы старались поменьше разговаривать на эту тему, даже оставаясь вдвоем.

У меня было лучше с языком, у Захара – с усвоением буржуинского образа жизни и вождением. Я постоянно сыпался с принятием адекватных решений в отсутствии "руководящей и направляющей", а у Майцева трудно ставилось произношение, потому что, как сказал Роман Алексеевич – преподаватель языка – слух у Захара отсутствовал совершенно.

Тем не менее, к середине августа мы с ним чувствовали себя уже закаленными бойцами невидимого фронта, готовыми и грудью заткнуть амбразуру и разбить самолет обо чтонибудь большое.

Мы существенно окрепли: утренняя пробежка с пятнадцатикилограммовыми рюкзаками на десять километров к концу третьего месяца не представляла особых сложностей. Правда, на большие расстояния бегать мы даже не пытались.

– Знаешь, – сказал мне както за полдником Захар, – а ведь ты меня обманул.

– Когда это? – опешил я от несправедливого обвинения.

– Ты мне обещал, что я сессию сдам без хвостов. А я вообще институт бросил.

Я рассмеялся и, выпив компот, обнадежил друга:

– Если вернешься, сдашь без хвостов.

Он похрустел печенюшкой и попросил:

– Всетаки посмотри, пожалуйста, что меня там ждет? Может быть, мы зря напрягаемся?

Я согласно кивнул и в который раз "скользнул" вперед по времени. И через минуту ответил:

– Все будет здорово, Захарка! Просто отлично!

Свое будущее я так и не увидел, а вот те сведения, что удалось узнать о Захаре, мне совершенно не нравились. До 2010 года я убивал его трижды. В восемьдесят девятом, девяносто шестом и в двухтысячном. Я хотел потом получше разобраться со своими видениями, но почемуто каждый раз находились причины отложить это разбирательство на завтра.

В конце второй декады августа в последний раз к нам приехал Стас. Вместе с ним прибыл еще один человек, назвавшийся Артемом. Стас велел нам слушаться его до тех пор, пока он не передаст нас следующему опекуну.

Был Артем блондинист, слегка с рыжиной, лысоват, улыбчив и больше похож на какогонибудь ирландца – как я их себе тогда представлял, чем на русского. Умение расположить к себе, раскованность и какаято запредельная доброжелательность сильно выделяли его манеру общения из всех знакомых мне людей. Коричневая вельветовая куртка, кроссовки и смешная шапочка на голове с длиннющим козырьком, придавали ему некую внешнюю похожесть на того бездомного американца, что приедет в СССР через два года, понаделав изрядного шума – Джозефа Маури.

Потом, спустя еще двадцать лет, выяснится, что ехал этот псевдобездомный американец в Союз не знакомиться со страной победившего социализма – он познакомился с ней еще в 60х, когда ездил в Сочи "снимать русских девок". Он приехал увидеть одну из них – особенно ему полюбившуюся. Но расплывшаяся бабища, в которую превратилась та хрупкая девочка, сходу предложит иностранцу отоварить ее в "Березке" и роман двадцатилетней давности иссякнет сам собой.

Ко времени их прибытия – Стаса с Артемом – мы с Захаром по требованию Романа Алексеевича уже говорили меж собой только на английском, и Артем, сходу включившись в разговор, обнаружил то безупречное произношение, к которому я так и не подошел, а Майцеву оно и вовсе никогда не светило.

– Парни, – сказал он, – говорить вы можете, но носителям языка будет с вами трудно. Знаете, как появился голландский язык?

– Нет, – мы с Захаром пожали плечами, потому что филология была последним, нет, пожалуй, предпоследним – перед энтомологией, что интересовало нас в этой жизни.

– Пьяные немецкие матросы сошли на берег и, думая, что они уже в Англии, попытались объясниться с туземцами на английском языке. – Пошутил Артем. Посмотрев на наши постные лица, он добавил: – А вы у нас станете эстонцами. Эстонский акцент английского языка чертовски трудно подделать и распознать – потому что его никто никогда не слышал!

Он рассмеялся, а мы с Захаром его не поняли – поэтому стояли серьезные как два БТРа.

– Ладно, парни, не берите в голову. Я буду вашим сопровождающим в ближайшую неделю, – он оглянулся на Стаса и тот согласно кивнул. – Собирайтесь, через час выезжаем.

Через час мы оказались в черной "Волге" на задних сиденьях.

Неразговорчивый Стас крутил баранку, а сидевший с ним рядом Артем заливался соловьем:

– Теперь вы, парни, члены советской делегации участников "Дружбы84" в Гаване. Не обольщайтесь, не олимпийцы. Технический персонал. Принесиподай. Шнурки завязать, сопли подтереть, капу в рот сунуть. Правда, среди Абдурахмановых, Абдукалыковых, Нурказовых, Конакбаевых и Абаджянов вы будете смотреться не совсем русскими. Держитесь ближе к Акулову и Яновскому. Впрочем, вам будет не до того.

– Мы на Кубу поедем? – Изумленно спросил Майцев.

– А ты знаешь еще какуюто Гавану? – уточнил Артем. – Нет? Тогда на Кубу. И не поедем, а полетим родимым "Аэрофлотом". На замечательном самолете "Ил62". Прямым рейсом. Двенадцать часов, пальмы, море…

– А зачем нам на Кубу? – спросил я, вспомнив желание Леньки Попова получить там аккредитацию. – Вы ничего не путаете?

К своему стыду, я не очень много знал о Кубе: она гдето рядом с Америкой, там растут упомянутые Артемом пальмы с бананами и сахарный тростник, там есть наши, советские, военные базы, там живут красивые мулатки и Фидель Кастро – жуткий бородатый здоровяк, с которым я не хотел бы встретиться в подворотне. Еще чтото я помнил о его сподвижнике Че Геваре – путешественнике и революционере, которому не сиделось на одном месте. Наверное, он был последним из "профессиональных революционеров". Потом мне вспомнилась учительница литературы и русского языка из соседней школы. Я не помнил, как ее зовут, но ее история была достаточно известна в городе. Она написала письмо Фиделю Кастро с выражением восхищения его мужеством и волей кубинского народа к свободе, равенству и братству. И, я уж не знаю, как так вышло, но спустя месяца тричетыре она получила официальное приглашение от Фиделя Кастро посетить Остров Свободы! Она съездила, провела там почти месяц, разъезжая по стране в сопровождении "кубинских товарищей". И потом еще год ездила по школам нашего города, знакомя учеников со своим необычным путешествием. Она смеялась, вспоминая, что в январе вода на пляжах у Гаваны охлаждается до 24 градусов и кубинцы удивлялись ее морозостойкости, когда она полезла в эту "студеную" воду. В общем, там все было совсем не так, как у нас.

– Серега, моя профессия запрещает мне чтолибо путать, – проникновенно сообщил Артем. – Если я начну путать, я быстро умру от голода и всеобщего презрения. Нет, все верно – мы летим на Кубу.

– Странно, – заметил Захар.

– Стас, останови, – попросил Артем и, когда машина остановилась, скомандовал: – Оба – на выход.

Мы послушно вышли, и наш сопровождающий отвел нас чуть в сторону.

– Послушайте меня, мальчики, – сказал он. – Я видел дураков, но таких как вы – еще нет. Вы понимаете, что, послушав нашу беседу – всего лишь два часа – любой встречныйпоперечный будет знать, что вы готовитесь для заброски нелегалами в Штаты? Представьте, что Стас – враг. Надолго для них, – он показал большим пальцем за спину, – останется тайной ваша задача?

Мы с Захаром стояли перед ним покрасневшие, будто уличенные в рукоблудии. Ведь нас учили, нам рассказывали, а мы…

– В общем, так, – заключил Артем. – Мне начальство приказало, я сделаю. Но потом напишу рапорт, в котором четко отражу свое мнение о том, какие вы неподготовленные придурки. Понятно?

– Не особенно, – Захар встал в позу.

Не любил он, когда его начинали отчитывать. Случается у человека такая черта характера – вози на нем воду как на ишаке, но ишаком не называй вслух, и все будет ровно. Но Артем ошибся – он сказал то, чего говорить не следовало.

– Ты понятия не имеешь, – говорил Захар, – для чего исполняешь свой приказ. Поручено – делай! И не пищи, понялнет?

Я не увидел того короткого и быстрого движения, что уронило Захара на землю.

Артем нахмурился и почесал подбородок:

– Что за молодежь нынче? Учишьучишь… У тебя тоже есть возражения?

Я наклонился над Майцевым.

– Все с ним нормально будет, – посулил Артем. – Если научится уважать чужие шрамы.

Я поднял друга – его немного качало, а глаза не желали фокусироваться на действительности.

Регистрацию и таможню в Шереметьево мы прошли как раскаленная спица через масло – не останавливаясь ни на минуту. Артем предъявлял всюду наши документы, а мы просто шли за ним следом, как за ледоколом. И ни у кого из пограничночиновной братии не возникло вопросов, на которые нашему опекуну трудно было бы ответить.

Я выезжал за границу в первый раз. У Захара уже был такой опыт – в девятом классе он пропустил две недели школьных занятий, потому что Майцевустаршему досталась семейная путевка в Болгарию. Но как говорится: прапорщик – не офицер, курица – не птица, Болгария – не заграница. При упоминании Болгарии чаще всего говорили – "а, шестнадцатая республика!" и никто всерьез зарубежьем ее не считал. Примерно как и Монголию, только в Монголии не было моря и никто туда по доброй воле ехать не желал, в большом отличии от солнечной республики на черноморском побережье. Поэтому для Захара все было так же непривычно, как и для меня. Мы крутили головами по сторонам, все нам казалось в диковинку.

Такого количества иностранцев я не видел еще никогда. Да если не считать короткой пьяной ночевки в ДАСе у Леньки, я вообще никогда не видел иностранцев. А здесь они бродили целыми толпами – очень разные, совершенно недисциплинированные, одетые в какието невообразимые штаны в клеточку, какие в Союзе увидишь разве что на клоунах в цирке, и яркие рубахи. Чаще всего говорили на английском, слышался немецкий язык, гораздо реже французский, испанский и итальянский.

– Тоже на "Дружбу" народ прилетал, – объяснил нам столпотворение Артем. – Легкоатлеты.

Я посмотрел на стоявшего почти на нашем пути здоровенного дядьку в красных штанах и зеленой рубахе навыпуск, без самой малости двух метров роста, с кулаками, в которых легко можно было спрятать бутылку пива – даже пробка не торчала бы, наверное.

Проследив за моим изумленным взглядом, Артем хмыкнул:

– Разные бывают легкоатлеты. Этот ядрами кидается. Или молотом. Метров так на шестьдесят.

К громиле в красных штанах подошел еще один такой же, чуть ниже, но зато с монументальным пузом, они чтото весело стали обсуждать, громко хохоча на весь терминал.

– Какието дикие они совсем, – заметил Захар.

– Капиталисты, чего с них взять? – скорчил презрительную гримасу Артем. – Направо посмотрите, немцы из братской ГДР стоят – тихо, чинно, спокойно. У окна чехи – тоже видно, держатся вежливо и с достоинством, а эти… бестолковые. А вон и наш административный помощник руководителя делегации – Владимир Семенович Бор, сейчас я вас познакомлю.

Мы подошли к серьезному мужику, вполголоса отчитывавшему какогото невзрачного человека – это было видно по его нахмуренным бровям, рубящим жестам правой ладони и потупленному взору распекаемого.

– …раз услышу подобное, вылетишь из состава с треском! – закончил Бор. – Не знаю, чего там позволяет вам Олимпийский комитет, со мной такие вещи не пройдут. Либо как я сказал, либо вали отсюда в свой Хабаровск! Свободен.

Он повернулся к нам:

– Здравствуй, Артем. Это и есть твои ассистенты?

– Да, Владимир Семенович. Захар и Сергей.

Нам пожали руки.

– Держитесь Артема, – велел нам Бор. – Если потеряетесь, ищите меня, но лучше не нужно теряться незапланированно, потому что будет вам плохо. Лучше всего, чтоб вас никто не видел и не слышал до самого возвращения. Усекли?

– Ага, да, – нестройно ответили мы и пошли за Артемом на посадку.

Раньше на самолете "Ил62" мне летать еще не приходилось. "Як40" и "Ту134" – вот и все, чего я уже опробовал. Очень хотелось посмотреть на новые "Ил86" и два таких самолета я увидел на поле: они были просто громадны – как киты среди селедок. Я замер перед окном. Артем посмотрел на самолеты и сказал:

– Удобные машины, комфортные, только летают недалеко. Мы без пересадки на шестьдесят втором за двенадцать часов доберемся, а на этих сутки придется мучиться, да с пересадкой гденибудь в Париже.

Пересадка в Париже! Я увидел, как загорелись глаза у подошедшего к нам Захара. И Артем тоже заметил.

– Не раскатывай губу, парень, – усмехнулся он. – Из аэропорта вас бы все равно никто не выпустил. А в посадочной зоне все международные аэропорты одинаковы. Если, конечно, дело происходит не в Африке.

Я несколько раз пытался рассмотреть будущее Артема, но всегда все было одинаково: после того, как он передаст нас в Гаване следующему в длинной цепи сопровождающих, мы о нем никогда больше не услышим. Так же как никогда больше не увидим Владимира Бора.

Первый советский межконтинентальный реактивный самолет "Ил62" оказался внутри длинной тесной кишкой с двумя рядами строенных сидений – примерно как хорошо мне знакомый "Ту134", но с добавочным посадочным местом с каждой стороны от прохода. А в остальном – ничего интересного.

Захар великодушно уступил мне место возле окна и около пяти часов вечера я увидел, как мы оторвались от земли, взмывая в небо навстречу неизвестности.

Артем сидел возле прохода и часто улыбался проходящим стюардессам.

Захар постоянно зевал, борясь с заложенными ушами.

Нас кормили в полете три раза. Дважды я вставал из кресла, чтобы просто пройтись по проходу, размять ноги и затекшую спину.

Едва ли не впервые за последние месяцы у меня появилось время подумать о происходящем. И первый вопрос, который я себе задал, был такой: почему мои "несгибаемые старики" мне поверили? Ведь они сами строили "Союз нерушимый"! Неужели выстроенная ими система не имела никакого запаса прочности, и они точно знали, что она рухнет? Тогда что они за строители, и не зря ли я им доверился? Ведь пока я научусь чтото делать сам, пройдет немало времени, и пока оно будет идти, я все буду делать так, как мне скажут – не без сопротивления, конечно, если увижу от действия негодные последствия, но всетаки не сам. Что двигало ими, когда они принимали решение? Почему они согласились на какуюто невнятную игру с отдаленными перспективами, вместо того, чтобы поговорить с теми товарищами, что остались во власти и удалить из Кремля явных предателей? Не хватало политического авторитета? Но если им не хватало, то каков же был вес в партии у тех, кто реально чтото решал? Или мы всетаки стали участниками какойто хитрой интриги? Но тогда нас должны были держать при себе – к чему отправлять на край света идеальный детектор? Хотя, какой из меня идеальный детектор – все мои знания о будущем это лишь моя личная память и газетные статьи, объясняющие, что и как произошло. И тогда мои старики должны понимать, что реальной подоплеки многих вещей я просто не могу знать – потому что эта информация и в будущем для меня будет недоступна.

К примеру – был ли Горбачев "агентом влияния"? Както так устроена психология, что когда человека убедили в том, что дваждыдва равно пяти, то даже разум оказывается бессилен этому убеждению сопротивляться. Я прибавляю два к двум, я раскладываю каждую двойку на единицы и складываю уже их, я каждый раз получаю ЧЕТЫРЕ, но я в это не верю, потому что убежден, что должно получиться ПЯТЬ. Так и с Михаилом Сергеевичем: человек ведет себя как вражеский агент, сдавая все достижения страны, ее народ и ее ресурсы, говорит, как вражеский агент, замазывая дерьмом все вокруг, хитрит и изворачивается как уж на сковородке – но вот, поди ж ты! Нет прямых доказательств, что ему за это заплатили, что его заставили и научили – и я свято верю, что он просто хотел как лучше, а получилось так, как получалось у российского посла в Украине, заслуженного газовика и вообще хорошего человека.

Находилась ли на самом деле наша страна в том предсмертном состоянии, выход из которого был возможен только через ту действительность, что была должна сложиться? Ничто вокруг на это не указывало: народ сытобут, ну да, не все всегда есть, случается дефицит какогото товара вроде мыла или стирального порошка, но только для тех, кто не хочет ничего делать.

Про стиральный порошок нам на лекции рассказали байку, что исчез он потому, что понадобился советским доблестным войскам для устроения сейсмической атаки. Якобы с помощью насосов закачают мыльный раствор под землю – чтоб смазать всякие слои и тектонические плиты, потом подорвут в определенном месте килотонн двадцать и пошлопоехало сверхзмлятресение на всей территории вероятного противника! Мы посмеялись и попросили у лектора адрес пункта приема стирального порошка, чтобы принести хотя бы "жменю", чтобы помочь родимой армии и флоту. Он отшутился, сказал, что сам занял очередь, но движется все очень медленно, потому что советская власть ударными темпами вводит в эксплуатацию все новые и новые заводы бытовой химии на страх потенциальному противнику.

Может быть, мои "железные старики" просто знали цену своим товарищам, засевшим в Кремле? Готовых на что угодно, лишь бы остаться у кормушки? Надеюсь, когданибудь Павлов и Воронов меня просветят на этот счет. Вот кстати, когда я "вспоминал" о Павлове теперь – он все так же бросался с балкона на газон в октябре девяносто первого. А Воронов умирал на три года позже. Странно это.

Я знал, что уже очень скоро Союза не станет, но вот понимания причин этого невероятного будущего так и не приходило. Я то скатывался к полной убежденности в действиях вражеских агентов и предателей, то решал, что во всем виновата кривобокая экономика. Но, в условиях интеграции в СЭВ она и должна быть кривобокой – мы делаем турбины для ГЭС, а, к примеру, чехи или югославы – ботинки и вагоны для метро! Потому что это нормальное разделение труда: если у чехов получается лучше всех выделывать шкуры и быстрее шить ботинки – пусть они этим и занимаются! Зато взамен получат лучшие в мире самолеты и качественную сталь!

Вопросы крутились, роились, пересекались и смешивались в непотребную кучу, но ответов не было – мои догадки оставались только догадками, а знание не приходило. И я открывал шторку и смотрел на горизонт, необыкновенно красивый, подернутый белорозовым пухом облаков, далекий и недостижимый – примерно как мое желание не допустить катастрофы.

Я знал, куда и зачем мы летим, знал, что Куба – просто место пересадки и сокрытия следов: после Гаваны, ставшей в эти дни настоящим Вавилоном, смешавшим все расы и национальности, мы перестанем быть Сергеем Фроловым и Захаром Майцевым. В Мексику полетят два финна – Антеро Мякинен и Тапан Мякеля – до следующей пересадки в Мехико, откуда вылетят в Даллас два американца: Закария Майнце и Серхио Саура.

Под этими именами нам предстояло прожить достаточно долго, чтобы окончательно с ними свыкнуться.

В остальном техническая сторона нашего предприятия представляла для меня пока еще темный лес: причина была все та же – я знал, как и что должно произойти в ближайшие тридцать лет, но не имел ни малейшего понятия о настоящих причинах грядущих событий.

Вместе с боксерами, к делегации которых были приписаны мы, на Кубу летели еще и волейболисты и ватерполисты – весь самолет был забит спортсменами и их тренерами, массажистами, докторами. Народ по большей части был молодой – немногим постарше нас с Захаром, между собой почти все оказались знакомы и поэтому, когда на десятом часу полета ктото в передней части салона запел про пешеходов, бегущих по лужам, песню подхватили и все остальные пассажиры.

Мы летели над Атлантикой и весело распевали про голубой вагон. Артем морщился и пояснял, что почемуто нашим путешественникам сильно нравится петь песни из мультиков. Сам он молчал и все так же улыбался стюардессам, носящим воду по рядам.

Мы прилетели в аэропорт Гаваны имени кубинского поэта Хосе Марти в начале десятого вечера – часовая разница, составлявшая восемь часов, здорово растянула этот бесконечный день. Тропики обрушились на нас еще у трапа, сразу по выходу из самолета – несмотря на то, что по местным меркам уже была практически ночь, рубашка моментально взмокла и прилипла к телу, а от бетона, едва начавшего остывать, в нас ударила волна теплого воздуха. Я спускался по трапу последним из нашей троицы и смотрел, как Захар вытирает пот со лба, а Артем промакивает платочком свою плешь на темени. На их спинах тоже потемнели рубашки.

– Офигеть, – это были первые слова Захара, произнесенные на гостеприимной кубинской земле. – Как житьто в такой жаре?

– Привыкай, парень, турецкая баня, только бесплатно, – порекомендовал Артем. Он повесил свою сумку на плечо и скомандовал: – За мной!

Похоже, здесь он бывал уже неоднократно: мы не стали дождаться, когда разгрузится вся делегация, а, пройдя таможню так же быстро как в Москве, направились кудато через темный парк.

Свернув на одну из дорожек, мокрые от пота и влажного горячего воздуха, мы остановились под мотыляющимся под порывами ветерка фонарем и через полминуты возле нас с визгом – я даже немного успел испугаться – затормозил яркозеленый "Москвич412".

Водитель – кучерявый мулат – выскочил на тротуар и бойко чтото затараторил. Артем выслушал его и сказал одно слово:

– Маньяна.

Потом эта "маньяна – завтра" преследовала нас все время, что мы пробыли в Гаване. Кубинцы все дела делали через "маньяна".

Артем забросил вещи в багажник, велел нам полезать в машину и сам уселся рядом с Пабло – так звали нашего водителя.

– Сегодня переночуем у Пабло – его каса свободна, жена уехала к матери в Сьенфуэгос. Отдохнем, а завтра поедем устраиваться в гостиницу.

Пока мы ехали в Гавану, начался дождь – сначала в виде теплой мелкой мороси, а потом ливанул серьезно, заливая ветровое стекло так, что пришлось на пять минут остановиться – дворники не справлялись.

Еще минут через двадцать мы въехали в город. В темноте уже ничего не было видно, да и в тех узких улочках, куда нас привез Пабло, смотреть было не на что.

Мы начали выгружаться, когда, шлепая босыми ногами по лужам, у машины остановились две солидных матроны. Одна чтото спросила у нашего водителя, вторая предложила ему какоето ведро. Пабло некоторое время торговался, они все смеялись, наш водитель сделал неприличный жест и получил за это шлепок черной рукой по губам, на что снова рассмеялся. Несколько раз прозвучало "маньяна". Потом он шлепнул по широкому заду болтливую хохотушку, достал из багажника воронку и вставил ее в бензобак – в ведре матрон оказался бензин. Взяв у водителя деньги, они ушли дальше по улице, а Захар долго смотрел им вслед – на хорошо заметные в темноте белые кружевные рубахи.

Место для сна нам отвели на втором этаже хибары – у раскрытого настежь окна. Артем поднялся еще выше – на крышу, где у хозяина нашлось еще одно удобное для отдыха местечко.

Вопреки ожиданиям, даже приняв по сто граммов знаменитого рома, сразу провалиться в сон не получилось – наверное, сказалась акклиматизация и резкая смена часовых поясов. Мы долго болтали с Захаром о наших впечатлениях, а потом он спросил, что станет с этой веселой страной после распада СССР.

– Фидель вытащит свою страну. – Ответил я. – Конечно, будет трудно, особенно в самом начале, когда в одночасье пропадет рынок для сахара и прекратится помощь братского Союза. Они потеряют очень много – едва не половину своего хозяйства и пятнадцать лет будут выползать из той ямы, в которой окажутся по милости нашего последнего Генсека, продавшего и страну и друзей – не глядя, оптом. Кубинскую революцию спасут пляжи, море, фрукты и медицина, равной которой нет ни у кого в регионе. И еще долго не появится.

– Я гдето читал, – сказал Захар, – что в начале пятидесятых Куба была более развитой страной, чем Япония.

– Япония в начале пятидесятых была после войны. После Хиросимы и Нагасаки, после того, как потеряла вообще все. Низкий старт.

– Чего? – заворочался Захар.

– Эффект низкого старта. Если мы имеем выпуск продукции ежегодно на 100 рублей, то выпустив в следующем году на 10, мы получим десятипроцентный прирост темпов, а если изначально была тысяча, то увеличив ее выпуск на пятьдесят рублей, мы в абсолютных единицах получим пятикратное превосходство над низкостартующим соперником, а вот в относительных он нас обгонит вдвое, потому что наш прирост будет лишь пять процентов. Вот с этим эффектом "низкого старта" и связано наше постоянное двукратное опережение темпов роста экономики над США, и постоянное при этом отставание в абсолютных величинах. Хотя, если бы эта гонка продолжалась достаточно долго – мы бы, конечно, догнали и перегнали.

– Это ты откуда знаешь?

– Пересечение линейных функций, алгебра, седьмой класс. – Ответил я. И отвернулся на другой бок, лицом к соседнему балкону, до которого при большом желании можно было, наверное, доплюнуть. – Давай спать, товарищ Майцев. Завтра понесет нас нелегкая на подвиги во славу отечества.

Он промычал чтото невнятное, потом отчетливо пожаловался, что ктото его кусает за ногу и, побрыкавшись недолго, уснул.

Но нелегкая никуда нас не понесла.

Утром я проснулся от того, что Захар толкал меня в бок. Хотел громко возмутиться, но он зажал мне рот рукой и, сделав страшное лицо, показал глазами за прутья перил на соседний балкон – на тот самый, куда вчера мне так хотелось плюнуть.

На балконе, нисколько не стесняясь своей наготы, делала гимнастику совершенно голая, чернявая кубинка. Нет, она вовсе не была негритянкой или мулаткой – она была брюнеткой того жгучеиспанского типа, что может иметь только одно имя – Кармен.

Захар едва не забыл как дышать, пожирая глазами это зрелище. Он зашептал мне в ухо:

– Между прочим, я вот как с тобой связался, так ни разу ничего, а я же молодой еще, мне ни в монахи, ни в подвижники идти не хочется. Эх, знать как хотя бы здороваться поиспански, я бы ее удивил! Не ворочайся, Серый, спугнешь!

– Захар, успокойся уже! – Я потряс его за шевелюру. – Спроси у Пабло, что за девица, они наверняка…

– Иээх, – выдохнул Захар, – это еще кто?

На балкон к гимнастке вышел такой же голый кубинец – жилистый и блестящий. Он облапил красотку и уволок ее внутрь дома, чем изрядно расстроил моего друга.

– Как с такими людьми можно социализм строить? – спросил меня Захар. – Они же несерьезные совсем: голышом почти по улицам скачут, поют все время, тьфу, срамота одна!

Я рассмеялся и встал:

– Если б ты был сейчас вместо этого Хосе или Хуана, все было бы в рамках приличий?

Захар почесал за ухом, тоже поднялся с матраса и рассудительно ответил:

– Ну ято совсем другое дело! Я бы себе таких вольностей не позволил.

Артем уже не спал.

Мы позавтракали какимито маленькими яйцами – размером вполовину от тех, к которым привыкли в Союзе, запили соком, выжатым при нас из разных фруктов.

Спустя еще час, проехав по исторической части Гаваны, налюбовавшись на изыски латиноамериканской архитектуры, обрызганные морем на набережной Малекон, мы оказались в гостинице – отеле, разместившейся в старинном особняке с ажурной колоннадой и внутренним двориком, где бродили какието местные павлины, орущие еще более противно, чем известные нам по мультфильму с бароном Мюнхгаузеном.

В остальном отель был вполне на уровне – чистый, опрятный, с доброжелательным персоналом. Под потолком каждой из трех комнат в нашем номере крутились огромные лопасти вентилятора, создававшие хоть какоето движение воздуха. Захар обрадовался этим вертушкам так, словно были они самым производительным кондиционером. Он попросил сопровождавшего нас кубинца запустить вентилятор побыстрее, Артем с улыбкой перевел просьбу и в ответ мы услышали экспрессивное объяснение, в котором четко разобрали три часто повторяющихся слова: "электрисиста", "ромпио", и традиционная уже "маньяна". "Маньяны" в объяснении было больше всего.

– Переводить? – Ехидно спросил нас Артем.

– Завтра? – практически не сомневаясь в верности предположения, поинтересовался я.

– Завтра, – подтвердил Артем.

А кубинец улыбнулся во весь рот и дважды добавил:

– Маньяна, си, маньяна! Электрисиста ва асер бьен!

Кроме неисправного вентилятора в номере нашлись холодильник, телевизор – "Горизонт" и здоровенная микроволновая печь "Мрия МВ", которой ни я, ни Майцев пользоваться не умели.

Артем велел нам сидеть в номере. И, чтобы не скучали – подкинул несколько ярких журналов с картинками пляжей и бассейнов, а сам ушел в город, пообещав вернуться к ужину.

Через полчаса Захар, выключив бормотавший поиспански телевизор, вдруг заявил:

– Я понял, почему США страна успешная, а Австралия, населенная такими же англосаксами – так себе, ни рыба, ни мясо!

Такое заявление от него было для меня внове и я, отложив в сторону оставленный Артемом журнал, попросил:

– Давайка подробнее?

– Все просто, – вскочил из кресла Захар. – И там и там изначальное население – всякие преступники, отщепенцы, недовольные жизнью в метрополии, случайные люди. Но разница в том, что в Америку ехали те, кто не попался – уверенные в себе, наглые и успешные, решившие поменять жизнь по своей воле, а в Австралию – приговоренные к сроку, сломленные и забитые. Соответственно, альфасамцы в одной стороне света, а всякие бэты и омеги – в другой. Естественный отбор и ничего более!

Если бы я не знал его уже давно, я бы подумал, что он это говорит всерьез, но, немножко зная его любовь к провокациям, эпатажу и словоблудию я просто отмахнулся:

– А расстояния и открытие Австралии на двести лет позже, здесь, конечно, совершенно ни причем.

– Это ерунда, – сказал Захар. – Ну их в задницу! Я еще вот что заметил: когда смотришь на карту Европы, то четко видна граница между северными – богатыми странами и южными – победнее. Сначала я думал, что во всем виноват климат, но после того, как ты мне рассказал о его влиянии на производство, я стал искать другой фактор!

– Ииии? – Мысленные упражнения Захара всегда были занятны.

– И я его нашел! Все дело в том, что люди живут и действуют согласно некоторой жизненной философии. У нас это марксизмленинизм, а у них?

– У них нет марксизмаленинизма, – ответил я. – И южные испанцы и северные голландцы в него не верят.

– Вот! – Воскликнул Захар, подпрыгивая с кресла. – Вот оно! Вера! Посмотри: Англия, Голландия, Германия, Швеция, Швейцария, Норвегия – богатые. Испания, Португалия, Италия, Румыния, Венгрия, эти две последние социалистические просто как иллюстрация – так вот эти все – бедные! По крайней мере, до войны было так – пока не пришел социализм. Почему? Что их объединяет, кроме географии? Вера! Религия! На юге утвердились католики, которым богатство дает Бог и при этом не оченьто любит богатых, а на севере – протестанты, добывающие богатство сами и за это сильно любимые тем же самым Богом! Понял?

– Както не очень…

– Ну вот смотри: если за успех в деле тебя окружающие похвалят – ты станешь его делать вдвое усерднее, потому что будешь выглядеть в их глазах достойно! А если они станут тебя ругать и обещать тебе кары небесные, не думаю, что у многих найдутся силы продолжать начатое.

Я задумался. Какойто смысл в его словах был, но скорее всего, как это всегда бывает, сработали сразу несколько факторов, сделав мир таким, каким мы его видим. Как странно все переплелось: народы, исторически оказавшиеся на богатых урожаями землях с теплым климатом, так и оставались агарариями, придумавшими подходящую для себя религию – к чему стремиться, если Бог все дает? Зато тем, кому выжить и прокормиться было труднее, пришлось эту религию переделывать под оправдание своих потребностей и возможностей развиваться. Бог у них, конечно, один, но он такой разный.

Захар замер у окна: красавица ничуть не хуже утренней Кармен поливала цветы на клумбе во дворе. Она была одета, но все равно являла собой тот самый вид соблазнительных женщин, против которого Майцев устоять не мог никогда. А когда она случайно – или намерянно – разве их можно понять? – облила себя водой из шланга, Захара прямотаки затрясло!

– Слющий, – воскликнул он с какимто неправдоподобным грузинским акцентом. – Нас сюда зачэм привэзли, э? Испитыват мое цэломудрие, да? Я тыбе и без испитаний скажу, что товарищ я нэ стойкий! Серий, скажи ей, чтоби уходыла! Да, так скажи! А то, мамой её клянус, будэт нам всэм дипломатический скандал, да!

Я рассмеялся и бросил в него подушкой. Минут двадцать мы валяли дурака, придумывая способы мести этой Кармен за то, что она такая красивая. Сошлись на том, что полтора десятка вопящих сосунков будут для нее достойной карой.

Артем на самом деле появился к ужину. Мы видели как он приехал на "Москвиче" Пабло, хлопнул дверью и пошел к отелю – потный, как все приезжие в этой стране и раздраженный. Мне уже казалось, что кроме живого участия на его лице иных эмоций написать невозможно – даже когда он "учил" Захара, то делал это с видимым желанием помочь человеку разобраться в ситуации. Но на ужине он был скуп на слова и жевал с отсутствующим видом – я сам так делал, когда был поглощен какойто практически невыполнимой задачей. Было заметно, что ему очень хочется посвятить нас в проблему, но чтото мешает.

Когда мы поднялись в номер, он всетаки решился.

– Планы немножко поменялись, – сказал он. – У нас нет недели, переправляться в Штаты станем завтра к полудню. Из Гаваны в Мехико, а там вас встретят. Пересадка на рейс до Далласа в том же аэропорту. Американские документы на вас должны передать там.

Я даже обрадовался, что скоро со всеми этими полетами будет покончено и появится хоть какоето постоянство. Жить в чужих домах, постоянно кушать приготовленную неизвестными руками еду – то еще удовольствие. За свои двадцать лет мне не часто приходилось уезжать из дома и, хотя в мечтах мне хотелось побывать всюду, реальные путешествия заставляли меня немного нервничать. Мне было неуютно спать в незнакомых местах. Чувство временности и собственной чужеродности в таких местах вызывали тоску. А может быть, это и была начинавшаяся ностальгия?

– Вот вам, парни, ваши паспорта. – Артем сунул мне в руки две темносиние книжицы "Suomi passi" – С визами в Мексиканские Соединенные Штаты. Все, как положено. Заучите имена, места рождения, проживание и прочее. Говорить с завтрашнего утра только на английском. А это, – в его руке появился маленький пакетик, – деньги на первое время. Здесь по тысяче американских долларов на брата. Должно хватить в любой ситуации. Что делать в случае возникновения чегото непредусмотренного – вы проинструктированы. В аэропорту вас встретит некий Альварес. Кто это такой – я не знаю. Он работник аэропорта. Собирайтесь потихоньку.

Мы так и не посмотрели на Гавану, как рассчитывали.

– Надо сигар купить, – загорелся Захар. – Я слышал, что американцы очень любят здешние сигары, но изза своего дурацкого эмбарго не могут торговать с Кубой! Дефицит, однако!

– Забудь, – оборвал его Артем. – Ты не турист. К побывавшим на Кубе там относятся с подозрением. А нам лишнее внимание вообще ни к чему.

– Жаль, – пробормотал расстроенный Захар. – И ром нельзя?

– И ром нельзя. Вот будешь возвращаться – прихватишь папаше и сигары и ром.

На следующее утро прощание с Артемом вышло какимто скомканным: после регистрации на рейс он легонько ткнул меня кулаком в плечо, я ответил тем же, мы с ним обнялись и я отступил, уступая Захару место для прощания. Майцев просто пожал Артему руку и быстрыми шагами пошел к выходу на посадку. Наш опекун усмехнулся и, помахав мне на прощанье, отошел к большому окну – проследить за нашей посадкой на самолет.

А самолет, поданный на рейс – самый настоящий американский "Боинг" мексиканской авиакомпании "Мексикана Эйрлайнз", не вызвал во мне ожидаемого трепета. Ничего особенного я в нем не увидел – старый, с облезшей местами краской, похожий на распухший "Ту154" – тоже три двигателя, хвост с крылышками наверху. Самолет как самолет. А внутри так и еще теснее, темнее, чем тот "Ил", на котором мы прилетели в Гавану. В общем, не произвел на меня впечатления образец американского авиапрома.

Мы летели в страну, которая стала испытательным полигоном для тех сил, что приняли самое деятельное участие в уничтожении Союза. Аграрная страна, разбогатевшая на нефти в 60е и 70е, доходы от которой составляли до трех четвертей бюджета страны, строившая какуюто странную конструкцию из социализма и капитализма под контролем государства – примерно как в России спустя двадцать лет или в Китае через десять, в одночасье оказалась разорена упавшими ценами на рынке нефти. Пока "черное золото" обеспечивало постоянный доход стране, социальноориентированное правительство много и с удовольствием кредитовалось на любых условиях, лишь бы сохранить социальные завоевания. Но пару лет назад доходы государственных нефтяных компаний упали, и вдруг оказалось, что Мексика должна ежегодно выплачивать внешним кредиторам проценты, равные или даже превосходящие размер всего ее экспорта.

И дальнейший путь был похож: восстановительные кредиты МВФ, выполнение рекомендаций кредиторов, либерализация цен, приватизация авиакомпаний, банков, нефтянки (в основном НПЗ и предприятия нефтехимического комплекса – добычу оставили за государством), появление сотен нуворишей и даже самый богатый человек мира будет местным олигархом. Большая часть перерабатывающих мощностей досталась тем, кто мог предложить деньги; не только в казну, но и устроителям приватизации. В конечном итоге хозяевами НПЗ стали по большей части американские и европейские компании. Вслед за ними пришли "инвестиции" – "Форд", "Дженерал моторз", "Ситибанк", и прочие макдональдсы спешили вложиться в "перспективный большой рынок". Суть этих "инвестиций" свелась к размещению в стране "отверточных" предприятий, выжимание из населения тех невеликих доходов, что всетаки оставались в стране после продажи нефти и вывоз их американским акционерам. Все верно, все, как и везде – бедные должны оплачивать свою бедность. Спустя десять лет разразился новый мексиканский кризис, вызванный присоединением Мексики к "клубу богатых стран", контролем над инфляцией и невозможности развиваться без притока внешнего капитала, страна стала полностью зависимой от планов "Большого соседа".

Здесь так же как в будущей России соседствовали запредельная роскошь и необыкновенная бедность. Несколько сотен богатейших семей владели половиной богатства страны. Половина населения не владела ничем – включая собственные судьбы. И кризис следовал за кризисом, потому что решение одной проблемы сразу создавало другую. И все эти решения создавали лишь внешним "инвесторам" условия для выжимания мексиканской экономики досуха – не позволяя стране подняться выше определенного ей места в мировой табели о рангах.

Я смотрел на море под собою и тихо свирепел. Я из шкуры вывернусь, но не допущу такого будущего для своей страны!

Перелет был короток – всего три с половиной часа, и почти все время проходил над Мексиканским заливом, о чем мне сообщил приткнутый в спинке переднего кресла журнал.

Когда мы оказались над сушей, едва ли не сразу стало заметно, как под нами вздыбилась горами земля. Небо было безоблачным и прозрачным, и вид открывался сказочный – длинная полоса побережья с частыми песчинками поселений, собравшиеся гигантскими складками горы, покрытые выгоревшей растительностью.

Мехико поражал своими размерами: мне показалось, что мы летели через него едва ли не полчаса. Он разползся по горам гигантским малоэтажным спрутом, истыканным иглами высоких дымящих труб.

Аэропорт, к моему удивлению, оказался расположен едва ли не посреди города: прямо вокруг него повсюду виднелись жилые дома, улицы, магазины, пробки на перекрестках, редкие пальмы. Все было какогото невзрачного пыльножелтого цвета, и только небо – пронзительносинее.

Вопреки ожиданиям, высота в две с лишним тысячи метров над уровнем моря, на которой располагался Мехико, никак не отразилась на нашем самочувствии. Опасения Захара, высказанные перед выходом на трап, оказались надуманными.

Нас встретил седой креол неопределенного возраста. Такому можно легко дать и тридцать лет и шестьдесят. И при этом непременно ошибиться. Назвался он Альваресом. На очень медленном и правильном английском он объяснил нам, что должен забрать у нас прежние документы и отдать новые.

Все три часа до нашего отбытия он пробыл с нами – словно и не было у работника аэропорта никаких дел, кроме сопровождения двух туристов. Он постарался рассказать все о своей стране: от революций и двух мексиканских императоров до состояния футбольной сборной, чем изрядно развлек Захара. Я же, напряженный и собранный, никак не мог успокоиться и пропустил его болтовню мимо ушей. Не успев побыть финном, я скоро стану американцем и должен буду пробыть в этой роли достаточно долго – это давило на нервы. К тому же сразу после посадки самолет немножко тряхнуло: как объяснил Альварес, землетрясения в этой части страны случались по нескольку раз ежедневно, но очень редко они вызывали какиелибо разрушения. Мне же, помнившему по рассказам старших разрушенный Ташкент и Газли, каждую минуту грезились провалы в земле и падающие здания.

Словом, когда нас поднял в небо "Clipper Mexicana" – "Боинг737" в раскраске Pan Am, меня уже сильно колотило – до дрожащих рук, и Захар почти насильно заставил меня выпить таблетку успокоительного. Я уснул. Чтобы проснуться уже на американской земле, где буду изо всех сил стараться ухудшить ее будущие перспективы.

## Глава 8

– Эй, парни, как вы смотрите на то, чтобы выпить сегодня вечером пива? – Так спрашивал нас каждый день дядя Сэм, на ранчо которого неподалеку от Франкфорта мы расположились, став для его соседей двумя племянниками с Аляски.

Такое предложение звучало от Сэмюэля Батта очень часто, и мы уже совсем не удивлялись размеру его отвислого брюха, штанам, в которые легко могли поместиться вдвоем, трем подбородкам и постоянно потному лбу.

Накануне нашего приезда ему исполнилось пятьдесят пять лет, был он одинок: недавно похоронил жену, а сын погиб во Вьетнаме в последний год пребывания там американцев. Еще гдето в Сиэтле жила старшая дочь, но отношения с ней испортились по причине сильных политических разногласий. Все дело в том, что раньше Батт жил в НьюЙорке, держал небольшой бар на двадцать третьей улице и был коммунистом. Да и как не быть коммунистом, если над твоим заведением находится штабквартира американской коммунистической партии, а за столами в баре постоянно сидит десятокдругой идейных борцов с капиталом? Вот и Сэмюэль Батт проникся учением товарища Маркса и даже когдато давно был лично знаком с Гасом Холлом – главой коммунистов США! А теперь время от времени оказывал содействие старым единомышленникам.

Поэтому, когда его попросили ненадолго приютить у себя двух парней, он не стал отказываться – переносить одиночество в его возрасте, если никогда прежде не жил один, достаточно сложно.

Батт уже четыре года как отошел от политической активности – вместе с Моррисом Чайлдсом, доверенным лицом которого был. Он часто с восхищением рассказывал о своем боссе, весомом человеке в КП США, двадцать лет мотавшимся по миру в поисках финансирования для своей партии. Все успехи коммунистов в Штатах Батт связывал с деятельностью этого человека, убедившего лидеров из Москвы и Пекина вложить в развитие американского коммунистического движения десятки миллионов долларов. Но после того, как восьмидесятилетний Чайлдс сообщил товарищам, что к нему подбирается ФБР, ему было рекомендовано уйти на пенсию. Вслед за ним отошел от активных дел и Сэмюэль Батт.

Я не стал говорить добродушному толстяку, что Моррис Чайлдс, второй человек КП США, ее "министр иностранных дел" и, по совместительству, "министр финансов", пользующийся безусловным доверием Суслова и Пономарева, двадцать лет был агентом ФБР, вводящим в заблуждение коммунистов по обе стороны океана. Это лично ему в руки передавал деньги Павлов.

Если б я знал в Москве, что с этим человеком мне предстоит косвенно пересечься, я бы непременно рассказал о его "подвигах", а здесь мне бы никто из тех, с кем я имел возможность познакомиться, не поверил бы никогда. Да и напутствие Павлова однозначно трактовалось как "всячески скрывать свои способности от посторонних". Здесь жаловаться на Чайлдса было попросту некому – ничем невозможно объяснить свою информированность. А мое слово против слова героического подпольщика – даже не пыль, нечто гораздо меньшее.

Видимо, труд своего помощника Чайлдс считал заслуживающим хорошего вознаграждения, а может быть, источники достатка были другими, но как бы там ни было в прошлом, к моменту нашего появления дядя Сэм обзавелся приличных размеров хозяйством, где выращивал табак, сою и кукурузу, и для собственного удовольствия совсем немножко разводил лошадей: десятка тричетыре бродили по лугам его земли.

А еще у Батта всегда было много пива – в обед, вечером и обязательно на ночь. Частенько напиваясь, он начинал мечтать, как выставит однажды своих "лошадок" на скачках "Кентукки дерби" и, конечно же, они привезут ему к финишу Гранпри.

Захару такое существование было в тягость. С его холерическим темпераментом спокойная, размеренная жизнь воспринималась как наказание. Ему хотелось уже завтра начать переворачивать мир наизнанку, крушить и доказывать всем свою исключительность. Он едва себя сдерживал тем, что каждый день старался уработаться до потери сознания. Да и то ежевечерне начинал жаловаться, что устал от неизвестности и делиться опасениями, что мы доверились не тем и теперь нас попросту выперли из родной страны, и мы окончим свои дни, ковыряясь в грязи посреди штата Кентукки. А я подшучивал над ним и ждал человека, что привезет мне привет от Сомовой Юленьки.

И он появился в конце октября. Когда целыми днями лились со свинцового неба дожди, хотя нам с Захаром уже хотелось снега. Но снег в субтропиках выпадает редко.

Мы с Захаром ковырялись с утра в сломавшемся тракторе, нужно было запустить его до вечера – дядюшка Сэм сказал, что он понадобится ему на днях. Сам он уехал на какуюто местечковую ярмарку, и ждали мы его только к ночи. Причину поломки обнаружили достаточно быстро. Мне даже не пришлось напрягать свою "память": топливный насос не желал запускаться. Я пошел в сарай поискать замену – у запасливого Батта при большом желании можно было найти и комплект ЗИПа для синхрофазотрона. А когда вернулся, увидел, что Захар о чемто разговаривает с веселым мужиком в деловом костюме, чемто похожим на Гаррисона Форда – мы недавно посмотрелитаки "Звездные войны". Рядом с нашим трактором стоял красный "ДоджДарт".

Приезжий чтото рассказывал, посмеиваясь при этом, а Захар хмурил брови.

Заметив меня, гость раскинул руки:

– Серхио, как я рад тебя видеть! – однако идти по размокшему от дождей двору не решился, побоявшись испачкать свои блестящие туфли.

Я подумал тогда: "С чего это незнакомый человек настолько рад меня видеть?"

Но, когда подошел ближе, он протянул руку и сказал:

– Меня зовут Чарли Рассел. Я привез вам привет от Юленьки Сомовой и Валентина Аркадьевича Изотова. – Имена были произнесены порусски – без акцента. – Я буду вашим техническим консультантом. Все, что касается организационной работы в этом проекте – можно свалить на меня.

Я так устал ждать этой фразы, что даже не поверил сначала в то, что услышал. Рассел повторил и только после этого я протянул ему руку:

– И я рад, Чарли!

Захар взял у меня из рук насос, бросил его под капот трактора и втроем мы пошли в дом. Вернее, мы с Майцевым пошли, а наш гость поехал на своем франтоватом "Додже".

Спустя полчаса, попивая чай с пончиками (Сэм каждое утро начинал с приготовления двух десятков этих надоевших нам хуже горькой редьки пончиков), Чарли говорил:

– Мне поручено создать такой механизм взаимодействия с главными фондовыми и валютными площадками, который бы позволил скрыть истинного владельца бумаг и кэша. И я это сделаю. Мне только нужно время на подготовку. Месяца три, скажем. Есть несколько сложностей в техническом плане, но вроде бы с ними можно бороться. Насколько я понял, парни, управлять активами будете вы?

– Не совсем так, – помня предостережения Павлова, возразил я. – Мы просто те, кто будет передавать вам инвестиционные распоряжения.

– Зачем такая сложная схема? – спросил Чарли как бы сам у себя.

– Наверное, тот, кто ее придумал, на чтото рассчитывал, – пожал плечами Захар. – Они же ничего в простоте не сделают – все с умыслом.

– Чудные дела творятся в нашей синагоге, – вздохнул Чарли. – Трудно вот так работать, не зная толком, кто стоит за твоей спиной. Ладно, главное, деньгами нас не обидят, а если есть деньги, то в этой стране решить можно вообще все.

Меня очень тревожило, каким образом к нему попали деньги от Павлова и я просто об этом спросил.

– Не волнуйся, Сардж, – ответил Чарли. – Я в этих делах не новичок. Первые пара сотен – просто наличка. Если речь зайдет о больших деньгах – мы найдем способы легализовать эти суммы.

Рассел допил чай, поблагодарил нас за вкусные плюшки и сказал, что ему уже пора ехать. За окном опять собирался дождь и он боялся, что дорогу может размыть. Чарли оставил нам визитку, но пообещал звонить сам каждую неделю, чтобы держать в курсе дел. Еще он передал привет Сэму, с которым, оказывается, был знаком прежде. И вот здесь я испугался. Потому что в мозгу быстро выстроилась цепочка РасселБаттЧайлдсФБР. Если бы в этот момент я не завязывал свои ботинки, стоя в соответствующей позе, он бы увидел мое выражение лица и наверняка потребовал бы объяснений.

Если для отошедшего от дел Батта просьба старого приятеля по партийным делам дать приют двум юным лоботрясам могла показаться совсем не странной, то в случае знакомства Рассела с Чайлдсом и посвящения того в цель нашего прибытия – у ФБР непременно должны были бы появиться вопросы.

– А вы, Чарли, с дядей Сэмом давно знакомы? – Стоя вниз головой, изображая борьбу с неуступчивым узлом, спросил я.

– Я с Сэмом? Да пару лет. Нас познакомил, – я напрягся, – его младший брат. Точно, вот как Сэм переехал сюда из НьюЙорка, так Джимми все хотел нас познакомить, а вышло только спустя еще год.

– Так вы не были с ним знакомы по его партийным делам? – уточнил я.

– Это когда он в банде Холла геройствовал? Не, – усмехнулся веселый Чарли, – я к ним никакого отношения не имею. Я из другого ведомства.

Я почувствовал себя Сизифом, которому больше не нужно толкать перед собой камень.

– А почему вы называете организацию Холла бандой?

Рассел рассмеялся:

– Вам знакомо слово рэкет?

– Конечно. Вымогательство.

– Тогда вы меня поймете. Гас Холл занимается в отношении нашей с вами страны самым что ни на есть рэкетом – вымогает деньги под обещания активной работы, но максимум на что его пока хватало – имитировать раз в четыре года участие в президентских выборах. И повелось это еще со времен Эрла Браудера, провозгласившего, что учение Маркса не действует на американской земле. Вот так вот. Впрочем, наши начальники наверняка имеют от него какойто иной прок. Например, я полагаю, несколько тысяч добровольных идейных сексотов и пропагандистов стоят тех небольших денег, что достаются верхушке. Может быть, и еще есть какието резоны. Но Сэм не знает, чем занимаюсь я. Я для него – просто хороший знакомый, если вы об этом.

Мне не понравилось его объяснение. Это только слова, причем слова человека, которого я не знал прежде, и на которого не имел никаких способов влияния. Если он меня прочувствовал и сейчас наврал, то весь наш замысел не стоит и копейки. Хотя, если хорошенько подумать, ничего, кроме незаконного пересечения границы, нам пока предъявить не могут. Не смогут, даже если мы примемся баловаться на бирже. Не смогут, даже когда мы станем очень успешными инвесторами. Не смогут до тех пор, пока наши действия не станут для них угрозой. А до того можно работать. Главное, чтобы… неожиданная мысль пришла мне в голову, но обдумать ее я решил позже.

– Это хорошо, – резюмировал я. – Тогда будем ждать вашего звонка?

– Окей, парни, я через недельку позвоню обязательно, а, может быть, и наведаюсь.

Мы вышли на высокое крыльцо – проводить гостя и, едва его "Додж" мигнул задними огнями, сворачивая на дорогу, Захар обернулся ко мне:

– Чтото не так?

– Кажется, Захарка, мы влипли, – ответил я. – В бывшем руководстве местных коммунистов сидел агент ФБР. Старый знакомец Павлова. Если Георгий Сергеевич устраивал наше размещение здесь через него, а это очень вероятно, то мы с тобой…

– Как два оленя на стрельбище, – закончил за меня Захар.

– Примерно, – согласился я. – Нас ведут от самого Шереметьева и ждут, когда мы себя проявим. Судить за игру на бирже нас не смогут – этим занимается все население Америки, а вот удалить с поля за излишнюю удачу и, по крайней мере, постараться выяснить, чем она вызвана – могут вполне. А если верить этому Расселу, то еще у нас есть великолепная возможность завалить независимую агентуру – когда через нас они выйдут на него. Сейчас он просто знакомец Сэма, но стоит ему появиться здесь еще пару раз и они свяжут концы вместе.

– Нужно срочно задействовать запасной канал связи! – Предложил Захар. – И что говорит твоя "память"?

– Похоже, ситуация выбора нам не оставила. Только сначала мы узнаем у Сэма, кто нас к нему поселил? А сейчас пошли доделывать трактор.

Мы провозились с топливным насосом до самого вечера и, не будь навеса над трактором, вымокли бы насквозь.

Вечером приехал донельзя довольный Сэмюэль Батт. Ему удалось продать три четверти табачного листа по очень хорошей цене какомуто "глупому немцу" из "Браун энд Вильямсон", бывшей самой крупной компаниейпроизводителем сигарет в этих местах.

– Правда, пришлось дать этому пройдохе двести баксов, чтобы он остановил свой выбор на моем листе, а не поехал закупаться дальше вниз по реке. – Расплывшись в усмешке, сообщил Батт. – Все хотят жить! Зато он взял лист для своей компании по очень хорошей цене. Для меня хорошей.

По этому поводу толстый Сэм набрал в два раза больше пива – чтобы достойно отметить "удачную сделку". Он принципиально не пил местный бурбон, полагая, что нормальный человек должен напиваться медленно, а не как принято у здешних – пять стопок и "собираемся надавать по рогам этим козлам из Вирджинии!"

Я видел, как нервно сглотнул Захар – его уже мутило только от одного слова "пиво". Но я сам увидел в этом хороший повод поговорить с дядюшкой Сэмом по душам.

Усевшись перед телевизором RCA – если бы не три буковки под динамиком, я бы принял его за старый "Изумруд" – мы занялись обсуждением политики нелюбимого Баттом Рейгана. На экране мелькали новости и Сэм иногда тыкал жирным пальцем в сторону меняющихся кадров, показывая очередную иллюстрацию своим рассуждениям:

– Смотрите, парни, чего сделал со страной этот комедиант! Этот долговязый актеришка! Бездомных все больше и больше, но налоги для богатых он снизил в три раза! При этом расходы на оборону увеличил в полтора – понятно, ктото же должен защищать собственность папаши Моргана или Шиффа. Конечно, на самом деле и русские могли бы вести себя куда спокойнее, – Захар едва не полез спорить о миролюбии Советского Союза, но я придержал Майцева. – Могли бы и не лезть в Афганистан, Анголу, Сальвадор и не мешать нашим идиотам набивать себе шишки во Вьетнаме. Глядишь, и Гарри был бы жив. Он ведь хороший парень был, мой Гарри. В бейсбол играл так, что…, дядюшка Сэм горестно вздохнул и открыл следующую бутылку, чтобы опустошить ее в три могучих глотка. – Мог бы жить долго. Ну да ладно, видно, смерть моего сына комуто была нужна. Надеюсь и их дети сдохнут для чьейто пользы! Вот, смотрите, опять показывают старину Ронни! Лезет, лезет на второй срок. И ведь изберется, засранец! Да и как ему не избраться, если в противники ему наши деляги с Уоллстрит назначили неудачника Мондейла, а в помощницы ему запихнули бабу!! Бабу в вицепрезиденты! Где это вообще видано? Как там зовут эту крашенную сучку?

– Джеральдин Ферраро, – напомнил Захар – он по старой привычке старался следить за политическими событиями.

– Точно, Ферраро! – Сэм, размахивая руками, плеснул пивом на стол, – а, черт! Вспомнишь ведьму – и на тебе! И пиво разлил и стол испачкал! Да и насрать на него! Зак, мальчик, притащи из холодильника еще одну упаковку "Бада"! Убираться завтра станем, да, Сердж?

Мне пришлось согласно кивнуть.

– Вот и хорошо, а пока Зак возится с пивом, будь добр, принеси мне мою сигару? А старый Сэм расскажет тебе, почему нельзя верить этому долговязому шуту.

Он курил только флоридский "Padron" из никарагуанского листа. Считал, что эти сигары сильно недооценены, и никто не понимает их настоящего достоинства.

Пыхнув облаком дыма, дядя Сэм благодарно кивнул и продолжил:

– Я ведь почему не хожу в забегаловку к рыжему Джейку уже два года? Да потому что с тех пор, как он стал платить в год налогов на тысячу триста баксов меньше, он сделался совершенно невыносим. Теперь там только и разговоров о том, как старый Ронни поднимет нашу страну из дыры, в которую ее загнали эти недоумкидемократы! А по мне – так они все недоумки, выжимающие из нас последние соки! И если сегодня с тебя берут на эту тысячу баксов меньше, то будь спокоен – они уже все посчитали и знают, что через три года ты сам отдашь по тысяче сверху на каждую оставленную тебе! Хахаха, – его объемный живот заходил ходуном. – Вы представляете, парни, Джейк и его дружки на самом деле верят, что в этой стране чтото делается для их пользы! А Ронни старый жулик! Он ведь зачем начал всю вот эту свою бодягу пятнадцать лет назад? Чтобы услужить своим хозяевам! Вы видели, во что он превратил Калифорнию пока сидел там почти десять лет в губернаторском кресле? Слов нет, для бизнеса это местечко сейчас самое годное! Но для простых работяг оно стало настоящим адом! Мне рассказывал двоюродный брат Мэг, – Мэг – это покойная жена Сэма. – Говорил Сонни, что работы не стало, выплаты безработным снижены до самого предела, образование стало стоить как новый самолет у Макдоннела. И все это делается под соответствующую политику нашего Федрезерва – они старательно борются с инфляцией! Конечно, страна будет голосовать за них! Если до Ронни и Волкера люди теряли от инфляции по десять процентов в год – еще один налог, то сейчас всего четыре! А при годовом доходе в двадцать пять тысяч это худобедно, но две тысячи сохраняется! Вот и выходит, что вроде как облегчая людям жизнь сейчас их заставляют принимать новые правила игры: ухудшение образования, отсутствие гарантий на обеспеченную старость, мерзкое медобслуживание. И все это для того, парни, чтобы снизить дефицит бюджета! Так он говорил. Вместо этого мы имеем постоянно растущий долг, достигший уже двух триллионов! Это сокращение расходов? Моррис мне все это четко разложил по полочкам еще в восьмидесятом, когда Ронни только рвался к власти. И я вспоминаю о том, что мне говорил Моррис, смотрю на то, что происходит вокруг и делаю правильный вывод: Чайлдс, черти его задери, прав!

Он очень кстати вспомнил Морриса Чайлдса и поэтому я решил влезть в его затянувшийся монолог:

– Сэм, а ты давно с ним виделся?

– С Моррисом? Нет, что ты! Он в своем Чикаго из лечебниц не вылезает. Старый уже.

– Значит, есть денежки у пламенного коммуниста, – съязвил Захар. – На лечение?

– Ты, малый, Морриса не трожь! – посоветовал Сэм. – Если бы ты так поработал для Коминтерна, на твое лечение деньги бы тоже нашлись. Хоть и говорят, что он из русских, но работал как самый стопроцентный американец!

Захар открыл еще одну бутылку и протянул ее Батту.

– Значит, у нас никак не получится встретиться или поговорить с этим легендарным человеком?

– Нет, парни, – отмахнулся дядя Сэм, – даже не уговаривайте. Я года три назад сунулся было к нему, проведать, подбодрить, так на меня его родня так наорала, что больше я туда, несмотря на всю нашу былую дружбу – ни ногой!

Мы с Захаром переглянулись и лицо моего друга немного просветлело.

– Совсем забыл, – шлепнул я себя по лбу. – Заезжал какойто Чарли Рассел, велел передавать привет.

– Чарли? Этот пройдоха? Пусть свой привет себе в… запихает куданибудь! – Неожиданно резко отреагировал Сэм.

– Странно, нам он показался нормальным человеком.

– Как может быть нормальным главный в округе сторонник Рейгана? – Возопил Сэмюэль Батт так громко, что задребезжали стекла в окнах. Он вскочил на ноги и воздел руки над головой: – Как?! Как он может быть нормальным?! Он же спит и видит, как наши денежки становятся его денежками! Тоже мне "нормальный человек"! Вы бы еще Сатану нормальным человеком назвали!

– Он отзывался о тебе очень хорошо.

– Да? – Сэм осекся, растерянно отряхнул штаны от чипсовой крошки и сел.

Мы с Захаром уже давно вычислили, что Сэмюэль Батт – человек очень зависимый от чужого мнения и стоит его немного похвалить и можно вить из него веревки. Главное, чтобы он чувствовал себя нужным и незаменимым. Чтобы к его мнению прислушивались и с его суждениями считались – и тогда он становится покладистей вьючного мула. Мы это заметили и беззастенчиво пользовались.

– Еще бы он говорил обо мне плохо, – Сэм огладил свое гигантское брюхо, но подробностей сообщать не стал. – Приедет еще без меня – чаю ему налейте. С пончиками.

В следующие два часа мы рассказывали нашему хозяину о том, какие обильные снега выпадают на Аляске, как любят эскимосы "огненную воду" и куда делось золото Клондайка, фантазируя при этом сверх всякой меры. Американцы в глубинке вообще были странно образованы – они знали все, что можно знать о своем деле и ничего о том, что происходило вокруг. Сэм (если не брать в расчет его политической ориентации) в этом ничем не отличался от своих сограждан: он очень натурально удивлялся откровенному бреду про медведей в три человеческих роста. Слушал с вежливым интересом про собакхаски, могущих как верблюды неделями таскать за собой нарты по снежной пустыне без всякой еды. Радовался как ребенок ежедневным прогулкам алеутов на Чукотку в Советский Союз за бесплатной водкой. И всякой прочей ерунде, принимая все, измышленное Захаром, за чистую монету. Он хлопал себя по жирным ляжкам и предлагал выпить за то, что гений белого человека изобрел "Винчестер" и "Кольт", чтобы дать несчастным аборигенам возможность противостоять лютым медведямлюдоедам.

И сам выпивал за это больше всех.

В конце концов, он начал икать – долго, глубоко и неостановимо. Каждое его икание мы сопровождали громким смехом в три глотки, чем еще сильнее заводили беднягу. Остановило икоту только появление любимого сериала.

По телевизору к этому времени уже запустили "СантаБарбару" и Сэмюэль Батт оказался почемуто в числе ее самых горячих поклонников. Он даже хотел купить видеомагнитофон, чтобы записать все серии и просмотреть их "спокойно, без спешки и суеты", но каждый раз откладывал это приобретение на следующие выходные, когда непременно соберется посетить "Луйвилл".

– В нашейто дыре – Франкфорте такого днем с огнем не сыщешь! – Часто говорил, тяжко при этом вздыхая, Сэмюэль Батт.

С началом очередной порции приключений непутевых Кэпвеллов, убивших несчастного Ченнинга, он велел нам помолчать, а лучше того – идти спать, чтобы завтра с утра заниматься делами, а не стонать "как три похмельных носорога".

Нам самим хотелось того же: день выдался нервным и удачная его развязка буквально опустошила наши организмы. Снотворный эффект от пива оказался силен как никогда и уговаривать нас дважды Сэму не пришлось.

Утром, пока толстяк спал, хрюкая в своем кресле – он так и уснул с включенным телевизором, мы с Захаром успели обсудить вчерашний разговор и пришли к выводу, что прямой опасности пока нет, но нос нужно держать по ветру.

Я стал почаще вглядываться в наше будущее, но, как обычно, видел только Захара. У него все было хорошо. Относительно хорошо. Потому что теперь в своих прозрениях я убивал его не в восемьдесят девятом, а тремя годами позже. Впрочем, об этом я, понятное дело, говорить ему не стал.

Спустя неделю ощутимо похолодало – ночные температуры стали колебаться в районе нуля, но снега попрежнему не было. Зато прекратились дожди и небо просветлело.

На выборах ожидаемо победил Рональд Рейган, наголову разгромивший сладкую парочку своих оппонентов. Америка ликовала, ожидая от него новых свершений. Нам с Захаром было поровну – хозяйство Батта требовало очень много работы и мы от рассвета до заката были заняты на полях. Если бы победил не Рейган, а этот, второй – Фриц Мондейл, мы бы, наверное, этого не заметили.

Чарли Рассел, как и обещал, наведывался каждую неделю и держал нас в курсе происходящих событий. И каждый раз удивлял своей кипучей энергией. В его лице Захар встретил достойного конкурента и, слушая о подвигах веселого коммивояжера, так громко скрипел "когтями" внутри ботинок, что мне становилось неудобно.

За три месяца Чарли успел открыть счета в паре десятков инвестиционных фондов – специализирующихся на какихто определенных отраслях экономики, и в тех, что брались за размещение средств где угодно. Его кипучая коммуникабельная натура позволила ему быстро обзавестись кучей деловых связей, заключить договора с брокерскими конторами из различных частей страны, работающих на всех семи фондовых площадках – от Цинцинатти до НьюЙорка. Не остались без внимания и сырьевые биржи – и там интересы Рассела представляли "крепкие профессионалы". Особое внимание он уделил работе с самой молодой биржей – NASDAQ, которая буквально только что предоставила населению возможность самостоятельно оперировать на торговой площадке. Брокеры, работавшие там, пользуясь возможностями быстро прогрессирующей вычислительной техники, стали объединять много мелких ордеров своих клиентов в один крупный – достаточный для совершения сделки. И теперь любому человеку с улицы достаточно было совсем небольшой суммы, чтобы принять участие в играх "взрослых дядек".

Народ – сначала в НьюЙорке, а потом и по всей стране – оценил предоставляемые возможности, и обороты биржи увеличивались с каждым днем.

Рассел тоже завел сотню мелких счетов у разных брокеров с NASDAQ, чтобы посмотреть, можно ли на этом чтото выиграть?

– Пока что размеры счетов и вкладов везде небольшие. По однойтри, а коегде и по пяти тысячам долларов. На общую сумму около двухсот тысяч. Если наша операция принесет успех, то мы должны будем увеличить объемы вложений. Тогда нужно будет подумать об участии в хэджфондах. А сейчас все будет готово к началу февраля.

Мы с Захаром радовались, что вот уже совсем скоро сможем быть полезными своей родине. И хотя большинство слов, произносимых Расселом, звучали для нас тарабарщиной – вроде "институциональных квалифицированных инвесторов", мы чувствовали себя в деле.

Прошло Рождество, которое справляли все, кроме нас – этот праздник еще не стал нашим.

А потом, сразу после Нового Года, Захар вдруг достал свою тысячу, выданную еще Артемом на Кубе и сказал мне:

– Знаешь, чтобы понимать происходящее вокруг, нам нужно учиться. И не крутить хвосты Сэмовым лошакам, а нормально учиться. Чтобы нас не использовали втемную, чтобы мы понимали, что делаем.

Я немного подумал над его словами и ответил:

– Ты, дорогой мой друг, Закария Майнце, как всегда стопроцентно прав. Знаешь, что меня гнетет больше всего?

– Откуда мне знать порывы твоей мятущейся души? – едва не стихами ответил Майцев.

– А боюсь я больше всего, что те люди, что станут получать наши команды, очень быстро заметят, как те деньги, что мы кудато вкладываем, начинают приносить доход. Как думаешь, долго они будут удерживаться от соблазна вместе с нашими средствами разместить свои?

– Да пусть размещают, – легкомысленно отмахнулся Захар. – Подумаешь, сотня американцев разбогатеет!

Я подумал еще немного:

– А вслед за ними потянутся брокеры, а за теми банки. А там такие деньги, что и представить себе страшно!

– Ну и что? Мыто все равно будем первыми? Значит и прибыль наша будет больше всех!

Мне пришлось подумать еще чутьчуть, я согласился с Захаром и полез за своей тысячей:

– Ты прав, Захар, нужно идти получать соответствующие знания. Если Рассел владеет вопросом, то и мы должны хотя бы понимать о чем идет речь. Нужно поговорить с Сэмом и ехать в Луисвилль. И нужно поторопиться, пока есть время и пока жив Черненко. А он умрет в самом начале весны. Потом, боюсь, могут начаться проблемы – Горбачев деньги считать не умеет совершенно, а тратить – большой мастак, как бы у Георгия Сергеевича последние припрятанные крохи не отобрали…

Сэм долго огорчался, узнав, что мы собираемся на некоторое время оставить его одного. Мы надеялись успеть окончить трехнедельные курсы, о которых прочитали в газете и успеть с этим делом как раз к началу февраля, когда нужно было запускать машину, построенную Расселом.

Сам он, узнав о нашей затее, весело заметил, что, конечно, знание лишним не бывает, но зачем нам именно это знание? – он не понимает. Но если руководство не против такого шага, то почему бы и нет? Мы ответили, что наше руководство – не против. И договорились в следующий раз встретиться уже в Луисвилле.

Луисвилл оказался городом довольно приличных размеров и я вслух удивился, зачем американцам понадобилось размещать столицу своего штата в такой дыре как Франкфорт, если есть такой замечательный город? Как их понять, этих янки? Это все равно как если бы столицей Волгоградской области стала деревня Гадюкино.

Искомые курсы биржевого дела нашлись неподалеку от порта. Поискав полдня жилье в пешеходной доступности, мы сняли чудную комнату в доме напротив, окна которой выходили на реку Огайо и штат Индиану.

Учение давалось трудно. Вернее не так. Ничего трудного для запоминания там не было: несколько десятков новых для нас понятий, устоявшиеся термины – биржевой слэнг, фундаментальный и технический анализ поведения рынков, особенности работы бирж – все объяснялось на уровне, доступном шестикласснику. Никаких тебе дифференциальных уравнений второго порядка или тензоров с операндами. Каждый день нам казалось, что это все умышленно сводится к столь низкому уровню, а настоящие глубины откроются завтра, но наступал новый день и глубже ничего не становилось. Захар все ждал, когда начнется чтото из математики – статистика, теория вероятностей, но ничего такого не дождался. Максимум на что хватило гения американских – а они были самыми деятельными – трейдеров – это изобретение нескольких десятков простеньких "индикаторов" рынка и вот здесь они проявили всю свою фантазию. Это называлось техническим анализом.

Мы изучали изобретенные бог знает когда и кем "японские свечи", и чисто американские бары, мы до боли в глазах вглядывались в старые графики изменения биржевой стоимости бумаг какойнибудь "Дженерал электрик" и пытались отыскать на нем "трэнды", "линии поддержки и сопротивления". Мы изрисовали карандашами десятки листков, вычерчивая типовые "фигуры" – "флаги", "двойные и тройные вершины", "плечиголовы", якобы позволяющие с определенной (для меня так и осталось тайной – насколько определенной?) вероятностью судить о дальнейшем движении рынка. Мы отслеживали изменения цен разных бумаг и искали корреляцию с объемами торгов на бирже по этим бумагам. Мы сравнивали среднедневные цены на акции трехмесячного периода с трехнедельным и приходили к выводу, что в точках пересечения этих линий курсовых изменений наступает переломный момент для рынков. Мы вычертили длинные портянки с двумя десятками наиболее употребляемых индикаторов – от примитивных средних, через стохастики к многоцветным боллинджерам и "аллигаторам". От кривых линий на графиках рябило в глазах, а в голове роились наивные идеи. О том, что механизм безубыточной торговли обзавелся таким богатым инструментарием, что предположения о могущих случиться убытках казались просто детской страшилкой для запугивания обывателей и придания веса и значимости биржевым деятелям.

Как вершину эволюции биржевой торговли и анализа нам представили волновую теорию Эллиота. И мы подивились причудливым изгибам человеческой мысли, поставленной на службу желанию быстро разбогатеть.

Как и все остальные способы прогнозирования она предполагала учитывать множество параметров, и выносить конечное суждение о размещении средств на основании "собственного опыта и субъективных ощущений".

– Если бы конструкторы в NASA рассчитывали свои ракеты и шаттлы по таким правилам, какие придумали эти люди для размещения денег на рынке, – както раз задумчиво сказал Захар, – Армстронг никогда бы не попал на Луну!

– Откровенный бред. – Согласился я. – Отмеряем микрометром, отмечаем мелом, рубим топором!

К нашему удивлению, таким образом строилась вся американская оценочная статистика: они сводили сотни переменных и данных в таблицы, строили графики, а получив результат, сравнивали его с мнением "экспертов"! И если полученный расчетами результат не совпадал с мнением "экспертов" – тем хуже для результата! Его просто корректировали в сторону "усредненного экспертного мнения"!

– Послушай, Сердж, – мой друг называл меня уже совсем на американский манер, – если все, кто крутится на бирже, играют по этим правилам, то уже сами правила диктуют ситуацию на рынке! Получается, что не собака крутит хвостом, а хвост – собакой.

И снова я не знал, что ему возразить. Особенно когда узнал, что котировка бумаги на рынке служит оценкой богатства компании, выпустившей эту акцию – капитализации. То есть, если за день пять процентов бумаг сменили хозяев, и при этом цена на эту бумагу выросла на пару процентов, то богатели и все остальные держатели этих бумаг! При том, что предприятие, выпустившее эти бумаги, не сделало в этот день ничего такого, что позволило бы говорить, что его капитализация действительно и объективно увеличилась!

Еще чуть позже мы выяснили, что есть такие страшные звери – "маркетмейкеры", бывшие, как правило, большими банками вроде "Морган Чейз" или "Уэллс Фарго", которые легко могут привести в движение весь рынок, ломая любые теории и умопостроения. Если им вдруг нужны деньги – они сбросят необходимый объем бумаг, обрушив рынок – и их это совершенно не будет беспокоить просто потому, что денег и бумаг у них очень много!

Как сказал нам наш преподаватель – Томас Лэйнмладший:

– Возможно, обладая миллионом долларов, даже десятью или сотней, вы кажетесь себе значительным человеком. Но помните, что для парней с Уоллстрит вы просто самонадеянный мальчишка, которому мешаются деньги. И забрать их у вас – главная задача этих веселых ребят. В биржевой игре шансы на победу всегда выше у того, у кого больше денег. Это как скатывать снежный ком – чем он у тебя изначально больше, тем больше снега к нему прилипнет. Поэтому, когда начинают ворочаться "большие парни" – лучше в это время держаться от рынка подальше.

Эта мысль крепко засела в моей голове.

А на следующий день Захар гдето нарыл интервью с Уорреном Баффетом – очень удачливым и популярным инвестором, прославившимся тем, что в кризис начала семидесятых скупил по дешевке несколько пакетов акций разных предприятий, в последующие годы взлетевших в цене многократно. Баффет оказался противником технического анализа: "Я понял, что технический анализ не работает, когда перевернул вверх ногами график изменения цен и получил те же самые результаты".

Томас Лэйн сказал, что если подходить к техническому анализу как к инструменту прогнозирования, то, конечно, ценность его стремится к нулю, потому что оперирует он уже произошедшими событиями. Но для того, чтобы оценить текущее состояние рынка – лучшего инструмента пока не придумано.

– Поймите, парни, – говорил он – для инвестора очень важно верно оценить своевременность входа в рынок! Не так ли? Если акции "КокаКолы" перекуплены и никто более не стремится лезть в покупку и вкладывать деньги в бумаги, которые перестали расти – для чего там быть нам? На самом деле технический анализ – это еще один инструмент безопасной торговли ценными бумагами или сырьем или бог знает, чем еще! Но он не гарантирует вам прибыль. Просто, используя его основные принципы, вы будете меньше ошибаться в оценке рыночной ситуации. А индикаторы, по крайней мере те, что мы с вами изучили – они все запаздывающие! И когда они срабатывают – лезть в позицию, как правило, становится поздно. Это и есть ваш риск – понимание верного направления движения и настроений рынка. Поняли – вы в профите, обманулись – вас вынесут по стопам, маржинкол им в задницу!

Слушатели согласно кивали, но было заметно, что о безопасности они задумаются в самую последнюю очередь, а сейчас у многих чешутся руки "научить плохих парней с Уоллстрит хорошим манерам"! Мы с Захаром казались им неотесанной деревенщиной из глубинки, что вечно дует на холодную воду и подкладывает под зад подушки на каждом шагу.

Мы не возражали – деревенщина, так деревенщина – им виднее.

После двух недель обучения нас навестил Рассел – ровно в тот день, когда по телевизору показывали инаугурацию Рейгана – и немало посмеялся над нашими "знаниями".

– Парни, насколько я понял наши планы, то речь идет о мощном инсайде? Зачем же вы поперлись слушать эту галиматью, когда у вас в руках столь мощное оружие? Да, я слышал, в Конгрессе в этом году приняли закон о наказании за инсайд, но к намто он не относится, верно? – Он хитро подмигнул. – Я сам когдато грешил игрой на бирже, но, честное слово, проще пойти в казино и спустить деньги там! По крайней мере, не нужно забивать себе голову тоннами ничего не значащих сведений. Зачем издеваться над ней, сравнивая все эти графики, осцилляторы и прочую хрень, если все просто – есть "слив информации" – купили или продали, деньги перепрятали. И все!

Ни я, ни Захар возражать ему не стали. Просто мы не привыкли иметь суждение о вещах, в которых ничего не понимаем.

– Пока вы били здесь баклуши, – продолжал Чарли, – Я коечто прочитал в одном умном журнале и снял четыре виртуальных офиса с секретарями. Слышали о таких?

Мы с Захаром переглянулись и синхронно ответили:

– Нет.

– Гениальные идеи приходят в головы людей в этой стране! – Воскликнул Чарли. – Представьте себе офис, в котором сидят одни секретари! Они даже не знают на кого работают. У каждой из этих трудолюбивых девиц есть телефон, факс, копировальный аппарат, печатающая машинка или, как сейчас становится модным – компьютер! Получают распоряжения по факсу или телефону, выполняют и отсылают документы, или еще какую информацию по нужным адресам! Ну не чудо ли, а? Мы будем отсылать туда факс с указаниями – в какие брокерские конторы следует позвонить и какие распоряжения от имен таких же виртуальных клиентов отдать. Если ребята из SEC или СFTC чтото и заметят неладное в наших ордерах – их поиски закончатся в этих офисах.

– Хитро, – удивился Захар. – А это законно?

– Еще как! Я так запутаю этих бесчисленных контролеров, что они проклянут тот день, когда мне поручили это задание!

До чрезвычайности довольный своими находками и делами, он отбыл, пожелав нам "хотя бы зацепить приличных цыпочек, если уж вырвались с фермы этого пузатого болвана Батта".

Последние занятия по биржевому делу были посвящены фундаментальному анализу, где выяснилось, что "фундамент ломает любую технику". И теперь мы с Захаром – как те самые "патентованные сельские придурки" – обнаружили трудности с пониманием значения фундаментальных событий. Мы опять сидели над графиками котировок полугодовой давности, и нам снова было странно, что такое знаковое событие как Олимпиада в ЛосАнджелесе никак не отразилось на ценах акций и валютных пар, а вот вроде бы незначительная информация о пятипроцентном увеличении запасов нефти в США вызывало настоящий, хотя и краткосрочный, обвал рынка. Новости, имевшие огромное значение для людей, были совершенно незаметны на биржах и наоборот – те события, на которые реагировали рынки, у обычного обывателя вызывали только недоуменную улыбку. Впрочем, иногда это совпадало – в случае какойнибудь войны или увеличения учетных ставок.

Спустя три недели вожделенные дипломы слушателей "Биржевой школы" были нами получены.

Напоследок мы решили посмотреть на достопримечательности крупнейшего города штата Кентукки, взглянуть на его знаменитый ипподром, посетить музеи, возможно, прокатиться на "Луисвиллской красотке" – самом старом в США пароходе на ходу,

– Знаешь, – сказал мне Захар, когда мы стояли у "Луисвилл Слагэр Мьюзеум" и любовались на знаменитую бейсбольную биту в пять этажей высотой, – если бы не твои способности, фондовая биржа – самое последнее место, где бы я попытался самореализоваться. Уж лучше в наемные солдаты идти, чем пытаться чтото заработать "удачными инвестициями". Даже у гидрометеорологов предсказания куда точнее и безопаснее.

А я вдруг вспомнил то мимолетное озарение, что посетило меня в день первого знакомства с Чарли Расселом.

– Зак, – сказал я. – Нам нужен толковый программист. И мы перевернем это глухое болото, что называется фондовым рынком!

– Зачем нам программист? – Захар присматривался к симпатичной девочке, только что вышедшей из здания музея и поэтому был немного рассеян. – Мы разве собираемся чтото моделировать?

– Послушай, что я придумал, – я дернул его за руку, отворачивая от созерцания тонкой фигурки в коротком пальто. – Да послушай же! Очень скоро вся деятельность на биржах будет вестись с помощью компьютеров. Осталось совсем недолго. Зачем нам самим анализировать всю эту ахинею, в которую нас посвятил мистер Томас Лэйнмладший, если компьютер сделает это гораздо быстрее, точнее и правильнее?

– А нам это вообще зачем? – Все еще рассеянно спросил меня Майцев. – Разве не аккумулирование ценных активов наша задача?

– Нет! Вернее, и она тоже. Нет, она основная! – Загорячился я, не находя подходящих слов. – Но для того, чтобы их наращивать, нам нужны живые деньги! Конечно, мы можем пользоваться кредитным плечом под залог имеющихся в портфеле бумаг, но подумай сам – за те годы, что мы будем набирать свои сокровища, акции тысячи раз взлетят и опустятся снова. Зачем нам терять деньги, которые вполне можно заработать на этих движениях?

– Ты предлагаешь начать спекуляцию бумагами? – Захар наконецто включился в разговор. – А что скажет Чарли?

– Чарли будет счастлив. Мы сделаем вот как: организуем два разных портфеля! Один будет стратегический, где мы станем собирать бумаги, от которых не нужно избавляться ни при каких условиях, а второй станет спекулятивным – для текущих операций на рынке!

– Отлично, – одобрил предложение Захар. – Чтото такое и у меня в голове крутилось. Так зачем нам программист?

– Он создаст нам робота!

– Программист создаст робота? – Переспросил Захар, с подозрением оглядывая меня с ног до головы. – Я думал, для создания роботов нужны механики и электрики.

– Глупый ты, Зак, – рассмеялся я. – Программуробота! Она будет обрабатывать все эти графики и выдавать нам предложения по работе на рынке! А если к этому добавить мое знание общих тенденций – мы озолотимся уже через год! Уже сейчас научились объединять небольшие компьютерные группы в общую сеть, я читал про некоторые университеты, где такое делают. А скоро эти маленькие сетки начнут соединятся в большие и тогда можно будет находясь в Токио отсылать заявки на исполнение ордеров в Лондон и они будут мгновенно реализованы! Сразу десяток заявок. Без всяких телефонов!

Захар почесал шею и после минутного раздумья сказал:

– Не очень понимаю, о чем ты говоришь, но чтото в этом есть. Нужно, наверное, рассказать Чарли, он знает об этом не в пример больше нас с тобой.

Мы вернулись к Сэму, успевшему за эти три недели набрать еще десяток килограммов, хотя мне казалось, что это уже невозможно в принципе: он должен был лопнуть, разлетевшись по своей ферме желтыми брызгами теплого жира. Но он сидел в своем кресле

– Ого, парни, я уже по вам соскучился, – заорал Батт, увидев нас на крыльце своего дома. – Где вас дьявол носил? Видели ипподром? Думаю, в следующем году смогу предложить на скачки пару хороших лошадок. Глум чудо как быстра, а Месть просто идеальная аппалуза! У меня ее купить хотели на днях за десять тысяч, между прочим! Будет фурор летом восемьдесят пятого в Лувилле! Это говорю вам я, чтоб меня черти задрали!! Ну что это я? Все о себе, да о себе! Выто сами как? Обучились?

– Обучились, – мрачно ответил Захар, бросив сумку в кресло и плюхнувшись в него вслед за ней. – Еще больше запутались только!

– Пивка? – Спросил Сэм и протянул Майцеву уже открытую бутылку. – Я говорил вам, Зак, что затеяли вы зряшное дело. Мой папаша както прикупил в шестьдесят третьем году акции GEICO. Была такая страховая компания. Даже вроде бы как и сейчас еще есть, видел я их офис в НьюЙорке года три назад. Купил, стало быть, по восемнадцати баксов за штуку. Тысячу акций! К семьдесят четвертому они поднялись к шестидесяти! Шутка ли – за десять лет утроить состояние! Папаша довольно потирал ручки и строил планы, но, лучше бы он пропил эти деньги! Потому что продал он свои акции в семьдесят шестом по два бакса за штуку какомуто воротиле из Омахи. Вот так выгодно вложился мой папаша, и я с тех пор в эти игрища – ни ногой! Да и Чайлдс мне частенько, помню, говорил: "Помяни мое слово, Сэмми, Америку погубят эти чертовы биржи, на которых разориться легко, а заработать могут только те, у кого денег и без того куры не клюют"! А старый Моррис знал толк в деньгах! Его бы министром финансов к нашему вновь избранному старому президенту – и он бы сделал из Америки конфетку! Куда там всем этим Джеймсам Бейкерам! Скала был Моррис, а не человек! Да ты, пей пивото, Зак! И ты, Сардж, присоединяйся!

Захар обреченно приник к бутылке.

А на следующее утро я отправил его в НьюЙорк – нужно было выйти на связь с Павловым и доложить о том, что уже удалось сделать. Поездка заняла у него четыре дня, и по приезду Захар отрапортовал, что встреча с человеком Георгия Сергеевича состоялась, и он даже говорил по телефону с какимто чехом в Германии, у которого была прямая связь с Павловым. А спустя пару часов после этого разговора им перезвонили уже из Югославии и подтвердили, что Павлов в курсе событий и желает нам удачи и передает привет от близких. С приветом, я думаю, нас обманули – никто бы не стал сообщать ни Майцевым, ни маме о том, где мы и что делаем. Перед отъездом мы оставили родным номер московского абонентного ящика, на который предложили слать письма и сейчас ктото вместо нас, имитируя наши почерки, ведет переписку с родными. Возможно, Павлов имел в виду эти "приветы".

Я даже както взбодрился – все же очень хорошо понимать, что ты не один, что за твоей спиной ктото есть и о тебе помнит.

Захар же вернулся из "Большого яблока" под таким сильным впечатлением, что я даже забеспокоился о его рассудке.

– Сардж, – кричал он. – Ты не представляешь, что это за город! Все, что ты видел прежде – просто деревни!

– И Москва? – спросил я.

– И Москва, и Гавана, и Мехико и уж тем более Луисвилл! Просто представь себе: улица шириной метров шестьдесят покрыта сплошным ковром движущихся машин! Дорожные развязки в четырехпяти уровнях, дома, по сравнению с которыми все, что мы привыкли считать грандиозными постройками – просто обшарпанные сараи! Да, кстати! Помнишь "московские высотки"?

Я кивнул.

– Стоит такая "московская высотка" посреди Манхеттена на Чамберстрит. На полвека раньше московских построена! Метро в ней прямо! Я хочу там жить!

– В метро? – уточнил я.

– Дурак ты, Сардж. – немного обиделся Захар. – Конечно, не в метро! Там только крысы величиной с приличную болонку живут. В НьюЙорке жить хочу! Только я еще не решил, в каком месте. – Добавил он задумчиво.

– Думай, время есть, – хмыкнул я и пошел скручивать разобранную сеялку.

## Глава 9

В самом начале февраля восемьдесят пятого года мы приступили к обкатке схемы, воплощенной Чарли Расселом. Для того, чтобы Павлов окончательно поверил нам, мы должны были показать какойто приличный результат уже в самом ближайшем времени на той "небольшой" сумме, что оказалась в нашем распоряжении.

Пока Захар катался в финансовую столицу Америки, я думал.

До того дня, когда Чарли объявил, что через неделю можно будет запускать процесс, мне казалось, что стоит только покрутить в носу пальцем и я сразу "вспомню" куда и как размещать капиталы. Но чем ближе была дата старта, тем с большим ужасом я понимал, что предложить мне для достижения быстрого эффекта практически нечего! Я помнил только общую ситуацию на рынках в эти годы – потому что никто не сможет запомнить сотни ежедневно меняющихся котировок на протяжении двадцати пяти лет!

Это было неожиданно – мне казалось, что стоит только втянуться в тему и я "вспомню"! Действительность, однако, внесла свои коррективы. Я даже съездил в Луисвилл и попросил Чарли навести некоторые справки. Выписал несколько газет – потому что Сэмюэль Батт получал только "Лексингтон ГеральдЛидер", в которой детально описывались виды на урожай табачного листа, новые методы борьбы с галловой нематодой, пожирающей этот лист, немного о спорте и развлечениях, а так же детальные отчеты о том, как мистер Хартфорт съездил в госте к своей кузине – миссис Бриджпорт. Такой, несомненно, для когото важной информации мне было мало и я заказал для себя еще "Вашингтон пост", "НьюЙорк таймс", "Уоллстрит джорнел" и "Баррон`с". Это немножко помогло.

Я перебрал десятки вариантов размещения денег в акциях: от Apple Джобса и Intel Нойса и Мура до "АфрикиИсраэль" Льва Леваева, но так и не обрел понимания на чем можно быстро заработать. Потом я перешел к рынкам товарных и сырьевых фьючерсов, но хоть убей – не мог вспомнить, как будут вести себя соя, кофе и пшеница в ближайший год. Я помнил, что нефть должна вроде бы как начать дешеветь, но начинать с игры на понижение мне было страшно, потому что шорт – это всегда работа с кредитом. А я не имел права потерять даже один доллар (мне так тогда казалось, потом это заблуждение рассеялось). Я всматривался в текущие котировки золота и понимал, что видел их с гораздо более длинными линиями времени, но так же мне было видно, что золото – не тот инструмент, что позволит мне быстро показать прибыль. В золото следовало вкладываться года на три – до конца 87 года. После этого рубежа оно беспрестанно дешевело вплоть до начала двухтысячных годов. Потому что никому не было нужно: бум доткомов в то время давал сумасшедшие возможности для быстрого обогащения. Но до этого бума нужно было еще дожить!

Захар не понимал моих метаний, ему казалось, что я придуриваюсь и слишком много задаюсь, чтобы внушить ему мысль о его ущербности и моей исключительности. Если бы это было так! У меня натурально трещала голова от раздумий.

Все началось, когда Сэмюэль Батт с похмелья решил, что ему пора съездить навестить свою старинную подружку в Скоттсберге. В тот день впервые выпал снег и дядя Сэм, протоптав в нем первую тропу до гаража, отправился на свое романтическое свидание в Индиану.

Мы с Захаром все утро чтото по мелочи мастерили, а после обеда я опять уселся изучать свои газеты и журналы. Сначала Майцев изображал вежливую увлеченность моими поисками и даже пробовал помогать, но статьи, фотографии, таблицы и графики мелькали перед нашими лицами, наводя на Захара "смертную тоску", от которой он вскоре и заснул.

Я уже совсем было опустил руки, когда на глаза мне попалась таблица с валютными курсами. Доллар стоил три с небольшим марки и должен был вскоре подняться почти к трем с половиной, чтобы потом – как обычно "внезапно" – рухнуть к начальному уровню. Все плохое всегда случается "внезапно", это "хорошее" нужно долго и старательно воплощать. Эта хрестоматийная история "долларового пузыря", надуваемого с самого 1980го года, графики которой были едва ли не в каждом учебнике по биржевому трейдингу, всплыла в памяти и, бросив на пол газеты, я помчался звонить Расселу. Я даже вспомнил даты! Примерно, конечно. Доллар будет лезть вверх весь февраль, в самом его конце ухнет вниз с уровня выше чем 3,45, затем, после нескольких отскоков, к концу апреля он будет стоить около 2,95! Сто пунктов за два месяца!

Пока я искал записную книжку, пока набирал номер – Захар меня догнал:

– Вспомнил?

Я, радостно осклабившись – словно умалишенный, получивший неожиданное разрешение выйти из психушки на волю, закивал головой, а в трубке услышал голос Чарли:

– Да! Чарли у аппарата! Если вы приятная блондинка, то давайте сразу перейдем к делу!

– Чарли! – горячечно заорал я, – срочно запускай свои виртуальные офисы! Срочно!

– Что стряслось, Сардж? – спросил меня наш "технический консультант".

– Играем против немецкой марки!

– Мы не сможем играть по всем счетам против марки. Часть из них не может быть использована для валютных операций…

– Чарли, ты же прекрасно меня понял, – уже немного успокоившись, сказал я, – запускай в дело те депозиты, где эта операция возможна! Лезь в максимальное плечо. И не спрашивай объяснений ради всего святого! Делай!

– Подождика… Я смогу разместить только сто тысяч, – чтото посчитав, сообщил Чарли.

– Пусть так. На остальное пока купи золото. – решился я.

– Да, сэр! – в манере американского морпеха ответил Чарли и отключился, спеша выполнить свое обещание – потому что до закрытия торгов оставалось меньше полутора часов.

Я положил трубку и посмотрел на Захара.

– Началось! – Я не верил себе, что наконецто запустил ту машину, что придумал Изотов.

Захар, так же переполненный чувствами, прошелся по комнате колесом и заорал:

– С почином нас, Глеб Егорыч!

Я показал ему кулак – чтоб внимательнее относился к конспирации, и опустошенно опустился на деревянный стул у телефонного столика.

– За это нужно выпить! – Захар уже бежал с кухни с бутылкой нелюбимого Сэмом бурбона, купленного однажды на пробу.

– Сопьемся, дружище, – предупредил я его, подставляя стакан под золотистую струйку кукурузного виски.

– Мы по чутьчуть, – отмахнулся Захар. – Событие у нас с тобой не рядовое. Сегодня мы сделали первый выстрел в нашей войне. Главное, чтобы он не оказался холостым!

Мы успели выпить по паре раз, когда зазвонил телефон и пунктуальный Чарли доложил, что все сделано, распоряжения отданы и теперь остается только ждать. Он тоже поздравил нас с началом и сказал, что непременно сегодня вечером заглянет в бар к рыжему Джейку пропустить пару стаканчиков за успех.

Хоть я и был уверен в точности своей памяти, но волновался так, будто от меня зависело – погаснет зимой солнце или еще посветит несколько миллиардов лет? Не помогали уговоры Захара и успокоительное "пивко" от Сэма. Я то и дело срывался на них, словно бешеный пес. Меня трясло ежедневно до самого двадцатого февраля, когда нарисовав "флаг" в районе отметки 3,20, котировки понеслись ввысь! Я расслабился и даже позволил уговорить себя на посещение кинотеатра во Франкфорте. На премьеру "Однажды в Америке" от Сержио Леоне – с Де Ниро, Вудсом, удачно исполнивших роли еврейских гангстеров.

В предпоследний день февраля мы "перевернулись" и стали играть за марку – доллар должен был вотвот обрушиться.

На следующий день это и случилось, вызвав истерику по телевизору у многочисленных аналитиков, еще вчера предвещавших, что доллар продолжит укрепляться. Курс грохнулся сразу на двадцать пунктов, потом котировки развернулись и попытались восстановиться, но уже через неделю рухнули еще ниже! Сразу нашлись объяснения такому поведению валют и те же самые аналитики, что неделю назад рассказывали всем как выгодно вкладываться в доллар, наперебой стали советовать перекладываться в любую другую валюту. Начиналась биржевая паника.

Я с утра и до вечера пританцовывал, подсчитывая барыши.

8 марта, в пятницу, приехал Чарли. Разумеется, здесь этот день никто не отмечал и мы с Захаром тоже не были исключением – международный женский праздник остался для нас в далеком прошлом, на другом континенте.

Мы немножко поболтали о том о сем, Сэм успел в очередной раз погрызться с Расселом на почве неверия в эффективность реформ президентской администрации, но не всерьез. Пропустили по стаканчику бурбона и сыграли в покер. Захар всех ободрал (я старался играть честно – не заглядывая ни в чьи карты) и разбогател на целых двести семнадцать долларов. Досадливо хлопнув ладошкой по столу, Сэм ушел смотреть телевизор – "СантаБарбара" была бесконечна.

Отозвав меня в сторону, Чарли сделал заговорщицкое лицо и спросил:

– Как вы это сделали, парни?

– Что? – не очень понимая, о чем он, переспросил я на всякий случай.

– Я про Форекс говорю. Невозможно иметь такой инсайд! Я понимаю, что сейчас это была только проверка работоспособности схемы, и я со страхом смотрю в завтра – когда она заработает в полную силу! Кто стоит за вами на самом деле? Вы понимаете, что вот так можно запросто обрушить любую экономику?

Понимал ли я? У меня были хорошие учителя вроде Джорджа Сороса, его партнера Джима Роджерса или Ларри Уильямса. Я не стал говорить об этом вслух.

– Чарли, мы же не зря придумывали все эти хитрые ходы? – Спросил я. – Нам вовсе не нужно обрушать чьюто экономику. Это не наша цель. Большие люди просто желают немного заработать. И, кстати, готовься ко второму этапу нашей операции – реинвестированию полученной прибыли в реальные производства. Начнем мы этим заниматься примерно через годик, но нужно заранее присмотреть способы – как это сделать. Попрежнему главные условия – конфиденциальность и безопасность.

– Сардж, – проникновенно заглянув в мои глаза, произнес Чарли, – скажи мне вот что: если я вложу в ваши ордера немного своих денег, наши хозяева не сильно расстроятся?

Я ждал подобного вопроса. Вернее, я бы не удивился, если бы он стал так делать, не известив нас, но, видимо, страх в нем был сильнее алчности – поэтому он и спросил. А скоро к его пухнущим депозитам начнут приглядываться и другие, и с этим нужно было чтото делать. Но запретить совсем я тоже не мог – он бы просто не стал меня слушать, ослепленный блеском пиастров и тогда могло случиться все, что угодно.

– Нет, Чарли, – обнадежил я его, – им нет дела до того, как ты распорядишься своими доходами. Но не нужно злоупотреблять. Это может плохо кончиться.

Рассел оглянулся на Захара.

Майцев сидел за карточным столом и старательно делал вид, что не имеет к нашему разговору никакого отношения.

А в воскресенье умер Черненко, последний Генсек из "древних". Его похороны не были так пышны как у Брежнева или Андропова – все прошло както буднично и привычно. Сэм, посмотрев как на CBS соловьем заливается Майк Уоллес, строя прогнозы о дальнейших отношениях Рейгана с Россией, напился нелюбимого бурбона и стрелял в ночное небо, надеясь сбить "все эти чертовы штуки, что подвесил там Ронни, чтобы разозлить русских". Ему не нравилась концепция "Звездных войн", придуманная в администрации сорокового президента. Сэмэль Батт считал, что эта доктрина не что иное как "способ загнать население в пожизненное рабство".

А у нас с Захаром состоялся напряженный разговор.

Когда дядюшка Сэм успокоился и уснул, мы с Захаром вышли на улицу, прибрали гильзы от сэмова "Моссберга", разбросанные по всему двору, а потом, глядя в небо, Майцев вдруг сказал:

– Знаешь, Серый, так странно знать, что все произойдет так, как ты говоришь. Еще страннее присутствовать в предсказанных событиях. Ты ведь торопился до похорон Черненко доказать Павлову, что можешь давать результат?

– Ну, в общем – да, – согласился я.

– Вот я и говорю, что очень странно жить вот так, когда точно знаешь, что будет впереди. И я не про тебя. Тыто к этому, наверное, привык уже. А мне очень трудно понять эту предопределенность. Получается, что все, должное произойти – произойдет? Как бы мы ни пыжились?

Я задумался, потому что и сам часто задавал себе этот вопрос.

– Я ведь, хоть и верил тебе с самого начала, но все равно были какието сомнения. Мне казалось, что начни мы изменять наше с тобой будущее и весь мир изменится неузнаваемо, но этого не происходит! Черненко умер в начале весны, точно по твоим словам, и ничто не могло ему помочь, – продолжал размышлять Майцев. – Точно так же Михаил Сергеевич объявит свою перестройку…

– Да, в Ленинграде объявит, на площади Восстания, на углу Невского и Лиговского проспектов в середине мая.

– Тогда Ленинград "колыбель" не трех революций, а четырех, – невесело уточнил Захар. – Но я не об этом. Ты же знаешь, когда я умру?

Я поднял голову – в черном ночном небе над нами пролетел то ли очередной спутник, в который пытался попасть Сэм, то ли падающая звезда. Захар посмотрел ту да же:

– Не хочешь об этом говорить? Не говори. Я и сам знаю, что ты знаешь. Но черт со мной, неужели тебе не жалко тех людей, что остались там, дома? Ведь ты же мог при большом желании обратиться к журналистам, в органы, все это сообщить? Почему ты думаешь, что тебя не послушали бы? Раньше мне все происходящее казалось какойто игрой: увлекательной, опасной, но "понарошку"! Сейчас я вижу, что происходящее с нами – совсем не игрушки. Так ответь мне – неужели не было шансов сделать там, в Москве, все так, чтобы люди жили хорошо, без тех потрясений, что ты напророчил?

Середина марта в Кентукки – странная пора. С ясного неба может хлынуть ливень или изза леса вдруг выскочит торнадо; погода переменчива, как настроение школьницы. Но этот вечер выдался теплым и поэтому я сходил за недопитым Сэмом бурбоном, молча выволок на веранду два кресла, и только усевшись в одно из них, ответил:

– Наливай, Зак. Понимаешь в чем все дело… Как несостоявшийся инженер, ты должен понимать, что все имеет свою цену, что у каждой вещи есть свой срок эксплуатации и наработки на отказ? Давай предположим, что нам удалось достучаться до тех людей, что могут принять решение. Предположим, что нам удалось затормозить карьеру всех этих ГорбачевыхЯковлевыхЕльциныхШеварднадзе. Их посадили туда, где они принесут реальную пользу: грузина выращивать вино, Горби – руководить колхозом и сеять хлеб, журналиста – корректором в "Детгиз". Многое ли это изменит? Проведу простую аналогию: если станок становится устаревшим, перекраска из зеленого в синий цвет, установка новых блестящих кнопочек и смена питающих кабелей или пневмопроводов никак не повысят его производительность. Он как давал в смену тысячу деталей при пятипроцентном браке, так и будет давать дальше. Можно даже отправить на переучивание фрезеровщика – это образ народа в нашей аналогии. Внушить ему мысль об аккуратности и ответственности. Но станок все равно будет выдавать тысячу деталей при пяти процентах брака. Потому что так проектировался исходя из технического задания. А мир изменился, и все давно работают на других – на новых станках! Почему мы должны все время подкрашивать старый?

Мы чокнулись стаканами.

– Поэтому, можно, конечно, растратить свой дар на аппаратные игры, на попытки добиться сиюминутного технологического отрыва от остального мира. Но есть одно большое "но"! Все это будет работать ровно до тех пор, пока у меня есть мой дар. А он, как выяснилось, имеет конечную дату. И после нее все вернется на круги своя – мы будем производить наибольшее количество "одноразовых" комбайнов "Кубань", каждый год вкладывать неимоверные усилия в поддержание "самой передовой экономики мира", поворачивать реки на юг и создавать подземные хранилища нефти ядерными взрывами. А потом придут новые Горбачевы и Ельцины и развалят то, что мы с такими усилиями пытались сохранить. Мне же хочется подарить моей стране такую экономическую модель из будущего, которая позволит удерживаться на плаву среди самых сильных экономик. А, может быть, и задавать тон остальным, как было в тридцатыхпятидесятых годах. Такую модель мы с тобой и создаем вот уже год.

– Но ведь идеято у Маркса была хорошая? – пробормотал Майцев в стакан.

– Я не возьмусь судить о правильности идеи. Я просто сравниваю то, как живут люди в Союзе и как они живут здесь. У нас для работающего человека лучше жизнь, а здесь ее качество. Если мы говорим не об исключительных случаях с той и другой стороны, а о большинстве населения.

– Разве есть разница между просто жизнью и ее качеством?

– А ты не видишь? Разве дети здесь гуляют без родителей? Разве не рекомендуют по телевизору иметь в кармане пять баксов на случай нападения грабителя? Разве, обратившись в больницу, ты получишь хорошее лечение и уход на таких же условиях как дома? Каждый день, проведенный на койке у здешних эскулапов, будет отбирать у тебя недели и месяцы твоей жизни – те самые, что были потрачены на накопление денег, которые пойдут в оплату докторам. Но если у тебя есть деньги – тебе окажут помощь такую же, какую у нас возможно получить только будучи членом ЦК. Разве успехи в учебе дадут здешним детям возможность получить достойное их мозгов образование? Нет, если родители не успели скопить достаточно средств на обучение детей. Но, может быть, я ошибаюсь, может быть, мои примеры глупы и наивны. На самом деле я очень плохо знаю Союз – потому что молод и не видел всех его граней и отвратительно Америку – потому что пробыл здесь совсем недолго. Но пусть даже так, все равно, то, что мы с тобой пытаемся сделать – должно пойти нашей стране только на пользу.

– А что мы пытаемся сделать? – Захар тем вечером был въедлив как никогда.

– Наливай еще, – попросил я. – А сделать мы пытаемся некий симбиоз между плановой экономикой и личной инициативой. Оставить государство главным игроком на поле, но при этом не лишать возможности поиграть и остальных, кто может сделать чтото полезное. И усилия всех пытливых мозгов направить не в сторону количественного выполнения плана, а в сторону постоянного совершенствования имеющегося.

– Это как?

– Когда в девяносто первом страна развалится, мы должны будем предложить новому правительству свою программу. И должны будем заставить их принять ее – кредитами, нобелевскими премиями, взятками, чем угодно, но они должны будут делать то, что станем говорить им мы, а не МВФ.

– И что мы станем им говорить?

– Мы предложим провести приватизацию НИИ, конструкторских бюро – самостоятельных и заводских на условиях сохранения профиля. Приватизацию всех структурных единиц, занятых наукой и изобретательством. Мы хорошенько прокредитуем эти уже частные предприятия, освободим их от налогов лет на десять, мы оснастим их передовой технологической базой, в общем, сделаем так, чтобы тот, кто придумывает чтото полезное и передовое, имел возможности это делать – обеспечим достойное денежное содержание, возможности обучения, возможности внедрения изобретений. Думаю, что сотни тысяч этих заслуженных и образованных людей придумают гораздо больше полезностей, чем смог бы "припомнить" я один. А мы на первых порах просто поддержим их материально и организационно. А лет через пятьдесятьпятнадцать, когда станет понятно, кто из них заслуживает развития, а кто нет – мы сократим ненужное. Обанкротим, разорим, разгоним – неэффективных дармоедов содержать не должно. Все остальные отрасли хозяйства, кроме легкой и пищевой промышленности, должны остаться за государством. Ну и, пожалуй, оставим частной инициативе еще развлечения. При ненавязчивой цензуре в виде государственного института продюсеров.

– Все равно непонятно, – немножко размыслив, сообщил Захар. – Ну вот представь, у тебя есть сотни, тысячи изобретений, и как они окажутся на наших заводах, фабриках, полях? Ведь на заводах просто не будет возможности производить чтото новое – станки, как ты сам говорил, древние! Система трудовых отношений – доисторическая. Изобретут тебе мобильный телефон, но он так и…

Я расхохотался, вспомнив анекдот про первый советский мобильный телефон – с аккумуляторами в двух чемоданах.

– Вот видишь, – отреагировал на мой смех Захар, – тебе самому смешно. Что толку от всех этих наработок, если реализовать их будет негде?

– А вот для этого, Захар, нам понадобится десятокдругой "золотых мальчиков". – ответил я, сливая остатки из бутылки по стаканам.

– Что еще за "золотые мальчики"?

– Нужно найти несколько человек, которые за ближайшее десятилетие станут номинальными держателями наших капиталов. Они должны мелькать на страницах газет, они должны раздавать интервью, они должны производить впечатление потомков царя Мидаса, которые превращают в золото все, к чему прикоснутся. Они войдут своими капиталами в Россию, в производство тех наработок, что будут получены нашими умниками. Под фанфары и транспаранты. Остальные потянутся за ними – так всегда было, есть и будет. Стоит только упомянуть в газетных заголовках о необыкновенных доходах от "русских штучек". Мы через них сделаем так, что самые новые, технологичные и высокодоходные предприятия будут открываться под Москвой, Воронежем или Рязанью. А не в Шанхае и Гонконге. А традиционные сырьевые отрасли мы свернем. Лес, нефть и газ пригодятся нашим внукам и правнукам.

– Все, что ты здесь нарисовал – замечательно, но наука бывает не только прикладной, нацеленной на производство. Есть же еще фундаментальная наука? – вспомнил Захар. – Там исследования могут и десятилетия длиться. И кто станет платить за фундаментальные результаты? За астрофизику, квантовую механику, теорию общего поля, изучение какихнибудь водорослей или каракатиц?

– Захар, я никогда тебе не говорил, что знаю вообще все ответы. И никогда не утверждал, что все сделается само собой. Нужно работать. Я не щука, и ты не Емеля. Чудес не будет. Будет только то, что можно сделать. Придумаем чтонибудь и с фундаментальной наукой.

– Тогда еще один вопрос: зачем ждать, когда разрушат Союз?

Я хлебнул последний глоток бурбона, с сожалением потряс пустую бутылку, но в ней больше ничего не было.

– Если бы, Захарыч, все случилось лет на пятьсемь раньше, а мы бы с тобой были лет на десять постарше, был бы смысл попытаться, а сейчас я просто боюсь не успеть. Да я просто уверен, что уже не успеть. Мы ничего существенного не сможем предложить стране еще года тричетырепять, а потом станет поздно. Если войти в дело с недостаточными ресурсами – мы истратим ресурсы и не добьемся результата. Когда мы сидели в самолетах, нам с тобой зачитывали инструкцию по спасению в случае аварийной ситуации. Помнишь, что дыхательные маски следует надевать сначала на себя, а потом на детей – чтобы не упустить время, когда еще можно принять верное решение? А Союз соберется снова, если будет вокруг чего собираться – никто не хочет жить плохо и все хотят хорошо.

– Это точно, – усмехнулся Майцев, а я вдруг вспомнил еще коечто.

– Но нужно будет обязательно, обязательнообязательно, както хитро подставить одну рыжую ленинградскую сволочь, иначе он такого намутит, что все наши потуги будут бессмысленны.

– Кого это? – заинтересовался Захар.

– Да будет такой деятель от рыночной экономики, гениальный разрушитель всего и вся и очень посредственный созидатель чегото путнего. Такого во власть пускать нельзя. А лезть он будет нагло и мощно. Поживемувидим.

На этом и закончился наш программный разговор, после которого мы целый год к этой теме не возвращались, потому что были заняты по самое горло.

Пока мы занимались валютными спекуляциями, в Кентукки незаметно ворвалась весна, и Сэм потащился обрабатывать свои оттаявшие поля. Впряглись и мы – не смотреть же, как он корячится в грязи. Нам тоже показалось интересным это занятие. Тем более, что разница с трудом наших колхозников, на которых мы успели достаточно насмотреться, бывая "на картошке" каждую осень, была разительной. Нам почти не приходилось скакать по грядкам на своих двоих, утопая в грязи – практически все делалось с использованием малой механизации: карликовые трактора, плуги, сеялки – все было в хозяйстве у американского коммуниста.

Но все равно, площади для обработки силами трех человек были огромными и к вечеру мы уставали так, что даже Сэм не предлагал своего традиционного "пивка на ночь". Едва успевали созвониться с Чарли, выяснить текущую ситуацию и валились спать без мыслей о будущем.

В день космонавтики, который здесь тоже, разумеется, не отмечали, Чарли по моему требованию вывел деньги. После всех подсчетов, расчетов за его виртуальные офисы, агентские вознаграждения и прочие услуги в сухом остатке вышло чуть меньше двухсот тысяч – деньги невеликие, но двести процентов за три месяца – результат для начинающего трейдера не рядовой. И теперь появилась возможность размещать большие средства. Не только те, что нам уже удалось заработать.

Чарли, приехав в субботу двадцать седьмого, сообщил нам, старательно подмигивая, что его европейский партнер получил кредит от Международного инвестиционного банка в размере шести миллионов долларов и теперь просит добавить эти средства в наш портфель.

Название банка мне ни о чем не сказало: сейчас всех этих "международных инвестиционных" столько развелось, что куда не плюнь – всюду попадешь в "международного инвестора". Я переспросил его, правильно ли я понял, что источник денег тот же самый, что и в первый раз?

– Сардж, ну как ты мог подумать, что я стану работать на когото еще? – обиделся Рассел. – Мало того, что вкалываешь как проклятый, еще и не доверяет никто!

– Чарли, прости меня, глупого мальчишку, – попросил я. – Нервы, сам понимаешь.

– Таблеток попей, – посоветовал он.

И еще Рассел сказал, что вложил в предприятие свои пятнадцать тысяч, и даже на том, что разместил свои деньги гораздо позже – сумел заработать почти сто процентов прибыли. У нас с Захаром тоже еще оставалось около полутора тысяч, да на днях мы получили почтовый перевод от неведомой тети Сары Берштейн из Ванкувера в три тысячи – и мы решили, что небольшие карманные деньги нам не повредят. Эта мелочь исчезла в бездонном кошельке Чарли, чтобы всплыть на какойнибудь бирже в ближайшем будущем.

– Ну, парни, с вашей помощью закрутим историю – вздрогнет Америка! – наш "технический консультант" был доволен до невозможности. – Чтото еще нужно?

– Да, Чарли. – Вспомнил Захар наш разговор. – Сверху распорядились прикупить маленькую фирмочку гденибудь в Кремниевой долине. Нужен коллектив программистов из трехчетырех человек, умеющих держать язык за зубами.

– Ок, парни, это вообще не проблема, только нужно зачем ехать в такую даль? Сейчас и в Луивилле этого добра – как грязи. Ничем не хуже педиков из СанФранциско.

– Почему это педиков?

– Фриско – мировая столица педерастии. – Выдал веселую рекомендацию Чарли. – Им там как медом намазано – со всей страны переселяются. Так что, если вдруг почувствуете в себе чтото такое, позывы сменить полностью стиль жизни, – он похабно улыбнулся, – то лучше Фриско места не сыскать.

Захар сделал круглые глаза – для нас все эти вольности были странны. В Союзе за подобное запросто сажали в тюрьму.

– Не, нам педиков не надо. – Отказался Майцев. – Пусть будут местные программисты из Кентукки.

– Ок, Зак, как скажешь, – подмигнул Рассел.

– Есть еще одно дело, Чарли, – вспомнил и я наш недавний с Захаром разговор. – Нужны несколько человек, из которых мы станем делать гениев инвестирования.

Я вкратце объяснил ему, зачем нам нужны эти люди, и какие бонусы ждут подходящих парней.

– Только чтобы никто не мог связать этих людей вместе – нужно чтобы они все были разные, из разных мест, с разным образованием и начальным социальным статусом. И сами они друг о друге знать не должны. Пойдут и цветные и педики. Хотя, конечно, лучше обойтись без последних. Важна абсолютная преданность и умение держать язык за зубами.

– Интересные задачи придумывают наши благодетели, – задумчиво бросил Чарли Рассел. – Этого быстро не сделать.

– Это очень хорошо, по времени они тоже не должны появится одномоментно – за пять лет наберешь, и будет славно.

– Ок, Сардж, так и сделаем. Не очень понимаю, зачем это, но если нужно, значит нужно.

Он опять умчался на пару недель делать из большой суммы много маленьких, а мы как раз успели закончить свои сельскохозяйственные работы к сороковой годовщине 9го мая.

Но американцы отмечали праздник восьмого. Здесь эта дата называлась "День победы в Европе" и состояла из неорганизованных встреч ветеранов, скудно освещаемых местным телевидением.

Сэм собрал нас перед телевизором и призвал помянуть "двоюродного брата папаши", сгинувшего гдето без вести в сорок четвертом под МонтеКосино.

Мы слушали по телевизору откровения какогото исторического обозревателя и потихоньку наливались негодованием и злобой. По ходу рассказа выяснилось, что оказывается это Америка внесла самое большое участие в разгром "стран оси БерлинРимТокио".

Более того – о заслугах в этой победе Советского Союза либо не говорилось, либо мимоходом упоминался "второстепенный театр военных действий на Востоке". Даже заслуга Англии старательно принижалась до уровня "площадки для высадки американских освободителей в Европе". Парой предложений была упомянута Африка, где "британцы практически безрезультатно воевали на американских танках с корпусом Роммеля, рвущимся к Суэцкому каналу". Главными сражениями той войны объявлялись тихоокеанские операции американского флота – от Мидуэя до "битвы за острова Рюкю". Особенно выделялся ПерлХарбор – он считался главным "унижением Америки" – с егото двумя с половиной тысячами погибших! Высадка в Нормандии и последовавшие затем Арденнская и Рурская операции – "последний гвоздь в крышку гроба фашизма, забитый американцами и их европейскими союзниками". Словом, именно Америка и никто иной в одиночку одолела "задурманенных нацизмом германцев" и принесла всему миру свободу. При небольшой поддержке "глупых иванов, чванливых томи и трусливых пуалю".

Захара это взбесило не на шутку, и он даже всерьез разругался с Сэмом. Он орал на Батта, будто тот лично был в чемто виноват, что не может страна, потерявшая едва ли не каждого седьмого жителя, получившая по итогам войны тотальную разруху на своей территории и контроль над половиной Европы, быть "второстепенным направлением". Не может армия, занявшая столицу Германии, считаться всего лишь союзником, помогавшим доблестным американцам сокрушить фашизм. Сэм же возражал, что по итогам войны США приобрели гораздо больше – половину мира, и потери понесли меньше, потому что лучше воевали и лучше использовали технику и складывающиеся возможности. А потом прямо спросил Майцева, не русский ли тот?

В ответ Захар стал орать об исторической объективности, а Сэм возразил ему, что на ней много не заработаешь. Никому в Небраске или Огайо не интересно, как оборонялся в Сталинграде окруженный Паулюс. Совершенно наплевать на то, как отступали русские в первый год войны и абсолютно безразлично предательство Власова. Уж американцыто, добавил он, своих никогда не предают. В отличие от всяких… европейцев. Даже "узкоглазые джапы" понимают о чести больше, чем эти лягушатники, лимонники, боши и макаронники, не говоря уже об… – закончить мысль он не успел.

Майцев едва не бросился на толстяка с кулаками и, если бы я не вмешался, все могло бы кончиться пьяной дракой.

Я развел оппонентов по разные концы стола и сам сел между ними.

– Хороши, союзнички, – сказал я. – Гитлеры всякие сейчас в аду ручонки потирают.

– А чего он? – непонятно пожаловался Захар.

– Скажи своему другу, Сардж, что возраст нужно уважать, – посоветовал Батт, заливая свой безвкусный "Бад" в глубины своей необъятной утробы. – Я всю ту войну не отходил от радиоприемника!

– Скажи этому старику, – с другой стороны наседал Майцев, – что старость не извиняет глупость!

– Заткнитесь оба, – попросил я. – И давайте просто помянем тех, кто сражался и погиб, так и не узнав о победе.

Они выпили по маленькой стопке бурбона и насупленно принялись ковыряться в тарелках с зеленой фасолью и куриными котлетами, сдобренными огромным количеством кетчупа.

По телевизору все так же надрывался безымянный американский "документалист", выполняющий политический заказ, а может быть, искренне считающий, что именно такую правду о той войне желает слышать рядовой американец.

В общем, сороковая годовщина Победы выдалась для нас с Захаром безрадостной.

Было очень обидно слышать о "незначительной роли" своих погибших дедов, но спорить об этом со стопроцентным американцем, пусть и активным коммунистом в недавнем прошлом – было втройне глупо и бестолково.

Но этот день очень ярко мне показал, что "советская пропаганда", которой нас так пугали в политических программах местного телевидения – ничто по сравнению с силой воздействия "американской пропаганды". Поистине, прав был Геббельс, когда говорил о том, что для того, чтобы люди поверили в ложь, она должна быть чудовищной.

Советская пропаганда вместе с лозунгами и "цитатами из классиков марксизмаленинизма" была всетаки какойто безыдейной – без огонька, по разнарядке, потому что так нужно. Американский пропагандист получал за свои бредни оплату настоящими долларами по самой высокой ставке и поэтому из кожи вон лез, чтобы представить и доказать ту точку зрения, которая его кормит – какими бы противоречиями с реальностью она не была наполнена.

И я подумал, что к той программе, что мы станем воплощать в отношении России, непременно нужно добавить мощное информационное давление на умы всего мира о том, какая это перспективная страна. И не скупиться при этом ни на какие расходы. Нужно, чтобы такое писала "Таймс" – значит, нужно купить "Таймс" и пусть пишут так как умеют: умно, аргументированно, увлекательно, но только то, что скажем им мы, а не нынешние "хозяева мира". Я сделаю так, что американская пресса – самая крикливая и авторитетная – утопит весь мир в любви к России.

Я переставал быть тем русским, который более всего на свете ценит справедливость и голосит о двуличии, масках и прочей чешуе. Если двуличие приблизит меня к цели – я буду не только двуличным, я вообще забуду о любой справедливости, исключу это слово из своего словаря. Мы здесь не в Олимпийские игры играем и цена победы – не медаль из золота и "вечная" запись в анналах.

Я еще больше утвердился в этой мысли, когда случайно заговорил с Чарли о непонятном поведении одной местной металлургической компании, использовавшей всю полученную за год прибыль для выкупа своих акций, находящихся на руках у мелких акционеров. После этого котировки их бумаг довольно ощутимо поднялись.

Я спросил у Рассела, почему так происходит и он мне ответил:

– Сардж, – сказал он. – Ты же дипломированный специалист. Ну неужели непонятно, что таким образом корпорации искусственно завышают прибыль в пересчете на одну акцию? А чем выше прибыльность бумаги – тем она привлекательнее!

Я потребовал разъяснений.

– Да просто все, как колумбово яйцо, – усмехнулся мой "технический консультант". – Вот представь, что из года в год прибыльность компании составляет один миллион долларов. И при этом в обороте находится один миллион акций. Значит, прибыль составит один доллар на одну акцию. Как поднять привлекательность компании для инвесторов? Взять кредит, развернуть новые цеха? Это долго и не очень надежно – мало ли как изменится конъюнктура рынка через тричетыре года, когда цех заработает на полную мощность? Да еще и кредит отдавать нужно будет несколько лет – не до прибылей. Результаты для акционеров нужны сегодня! Иначе часть из них избавится от не очень доходных активов. Так?

– Наверное, так, – согласился я. – И что дальше?

– А дальше просто. Мы протаскиваем на общем собрании акционеров решение о том, что дивиденды платить в этом году не будем – его примут, и чуть позже я объясню почему – и пускаем всю прибыль на выкуп своих акций на рынке. Допустим, цена на них была десять баксов за бумагу. Мало того, что цена сразу подскочит – потому что на бумагу появился спрос, так еще после выкупа ста тысяч бумаг на рынке останется девятьсот тысяч акций. И значит, в следующем году на одну акцию при той же абсолютной прибыли в миллион придется уже не один доллар, а один доллар и одиннадцать центов. То есть, прибыль на акцию вырастет на одиннадцать процентов. Сторонний инвестор открывает статистику по компании и видит – прибыль идет, дивидендные выплаты растут, все вери гуд! Он берет свои пятьсот баксов и покупает на них бумаги этой компании – и курс снова лезет вверх. Все довольны: капитализация компании выросла, потому что котировки бумаг поднялись, дивидендные выплаты увеличились, руководство компании покупает новый "Кадиллак" и выписывает себе премиальный бонус в размере ста тысяч долларов.

– Ловко, – похвалил я неназванных американских топменеджеров. – Не нужно бороться за производительность труда, рынки сбыта, качество продукции. Сплошные прибыли. А через пару лет мы проводим дополнительную эмиссию акций и доверчивые инвесторы спешат раскупить бумаги доходной компании. Между тем, прибыль ее, что год назад, что пять, составляет один миллион долларов.

– Ты все верно понял, Сардж! – похлопал меня по плечу Чарли Рассел. – Это и называется бизнес. Но нужно понимать, что очень часто этот фокус проворачивать не стоит, потому что тебе перестанут верить. Раз в восемьдесять лет – отличный показатель для обратного выкупа!

– И много такого предлагает американский способ ведения бизнеса?

– За две сотни лет люди придумали всякое, Сардж. Вот тебе еще хороший пример. Мы с тобой выпускаем утюги. Ты – утюги "Сардж", а я утюги "Рассел". Мы конкуренты. Доходность в десять процентов годовых – хорошая?

– Отличная, – согласился я.

– Ну вот пусть у нас с тобой она такая и будет. И мы с тобой думаем постоянно, как нам увеличить нашу долю на рынке. Мы берем кредиты в банках для увеличения производства утюгов. Ты взял миллион и я взял миллион. Под пять процентов годовых. Но ты стал возводить новую фабрику с тем, чтобы через пять лет удвоить производство утюгов. Ты строишь цех, платишь банку причитающиеся ему проценты, возвращаешь кредит – все это растягивается на десять лет. А я несу свои деньги на фондовый рынок, где средняя доходность за последние лет десять – в районе восемнадцати процентов годовых. И через пять лет имею столько же денег, сколько занимал у банка, при выплаченном кредите. К тому времени у тебя перед банком остался долг в полмиллиона, и я иду в банк и выкупаю твой долг. И, разумеется, сразу выставляю его тебе к погашению. Ты расплатиться не можешь, и я устанавливаю контроль над твоей компанией, которая теперь будет выпускать утюги "Рассел". Итого в итоге – ты нищий, а у меня удвоение производства, строится еще один цех и весь рынок подо мной.

– А что ему мешает сделать так же? – влез в разговор Захар, до этого увлеченно листавший "НьюЙоркер".

– Вы очень умные парни! – похвалил нас Чарли. – Ничто не мешает. Именно так все и делают – тащут свои деньги на чертов рынок, покупают, покупают, покупают все подряд! Обеспечивая своими покупками доходность в восемнадцать процентов ежегодно! В итоге все деньги из реального сектора – на фондовом рынке, все наши компании, выпускающие проволочные вешалки, перекупленные друг у друга, стоят, как космическая программа NASA, мы по уши в кредитах, но нам это безразлично – потому что имеющиеся активы постоянно растут в цене.

– Но так не может продолжаться бесконечно? – недоумевал Захар.

– Почему это? Просто время от времени нужно выпускать пар, избавляясь от самых слабых и списывая на них убытки. И для этого и происходят кризисы. Но все, конечно, несколько сложнее, чем я вам тут понарассказывал. Хотя суть такая. Как говорится, в основе любого крупного состояния лежит чейто труп. Читайте книжки, парни.

Он уехал, и, глядя вслед его пылящему по проселку "Доджу", Захар рассказал мне анекдот о Василии Ивановиче Чапаеве, севшем играть в "БлэкДжек" с английскими джентельменами и узнавшем, что они верят друг другу на слово.

А я подумал о том, что мы с Захаром, несмотря на месяцы, проведенные в "пионерском лагере" в Подмосковье, так ничего и не узнали о жизни в Америке.

На бытовом уровне мы еще могли сойти за местных. Хорошо тормознутых, но своих. А вот в том, что касалось способов ведения бизнеса… Чарли за двадцать минут рассказал больше, чем мы узнали об этой стороне американской жизни за полгода, прожитых на ферме Сэмюэля Батта.

Это только в передовицах газет типовая история миллионера выглядела как "придумал идею, много работал над ее воплощением, сумел заинтересовать людей своим продуктом, работал еще больше и стал богат". Реальность выглядела несколько иначе.

– Как думаешь, Сардж, не пора ли комуто из нас опять пойти поучиться? – Прервал мои размышления Захар. – Было бы неплохо, когда бы мы понимали, как здесь все устроено.

Обсуждение вариантов заняло еще неделю. Основная проблема была с деньгами – наших неполных пяти тысяч было маловато для обучения чемуто приличному. На НьюЙорк, как хотел Захар – денег явно не хватало.

В следующий приезд Рассела мы поставили его перед фактом, что Зак едет учиться в Луисвилл и попросили порекомендовать недорогой университет, дающий приличное образование в области бизнеса.

Чарли по своему обыкновению долго смеялся, хвалил такое взвешенное мудрое решение, хлопал нас по спинам, а потом сказал, что все это ерунда. Добавил, что для того, чтобы заниматься бизнесом нужно не образование, а отсутствие страха за поступки и уверенность в своих силах.

– Хотя, конечно, знание инструментов и методов еще никому не повредило. – Сказал Рассел. – Вот что, парни, я советую вам присмотреться к курсам МВА. Два года вечерних занятий – и вы станете настоящими историками бизнеса.

– Зак станет, – поправил я. – А у нас с тобой много других дел.

– Окей, Сардж, пусть это будет Зак. Тогда Школа бизнеса Луисвиллского университета – именно то, что нужно! Еще бы тысяч двенадцать долларов приложить к вашему желанию и стало бы все еще проще. Но я вам займу эти деньги. Из своих собственных средств. Отдадите хорошим советом, Сардж.

Вот так и стал Захар Майцев слушателем курсов делового администрирования.

А в Союзе тем временем начинались новые времена. Даже американская пресса стала куда шире освещать происходящие там события. Горбачев сказал это, Горбачев вышел к народу, Горбачев заявил.

Первый его выход к народу – в Ленинграде: в плотной толпе людей он отвечал на вопросы граждан, и в ответ на просьбу "будьте ближе к народу" метко заметил, что ближе уже некуда! Ленинградцы радовались как малые дети, а местные газеты написали, что второго такого талантливого популиста не знала даже богатая на подобное американская земля.

Даже Сэм заинтересовался событиями в "далекой, холодной России". Потому что, по его мнению, там затевалось чтото колоссальное, большое "как мой живот, черти бы его задрали"! И Михаил Сергеевич не подвел своего заокеанского почитателя: новый Генеральный секретарь принялся за обновление рядов соратников – большинство из тех, кто выбирал его на главный пост страны, он отправил на пенсию. Вместо них были назначены новые люди, совершенно неизвестные широким массам. Да и как им быть известными, если политика в Союзе – дело совсем не публичное? Если говорить из телевизора и газет о политике может только Генеральный секретарь ЦК да министр иностранных дел, уполномоченный на это Генеральным секретарем? Сэм с трудом произносил невыговариваемые для него русские фамилии новых назначенцев: "Рыжкофф, Лигачофф, и этот, новый из форейнофис…Чеварнадже… – дсе… Чеварназе, что за идиот придумал русским такие непроизносимые фамилии?! Они даже здесь сообразили, как им запутать наших шпионов – пока будешь выговаривать фамилию нового министра иностранных дел – состаришься, дьявол его задери!"

– Помяни мое слово, Сардж, чтото назревает у комми. – Говорил Батт, сидя перед вечерними новостями по NBC, что начинались сразу после "СантаБарбары". – Этот молодой выскочка так бодро взялся за работу, что того и гляди чегонибудь натворит!

И прогноз Батта незамедлил сбыться – в Союзе грянула антиалкогольная кампания.

Мне вспомнился тощий волосатый Васян, который и соображатьто начинал только после принятия утренних пятидесяти граммов. Наверное, правы были люди в ЦК, решившие оградить страну от влияния "зеленого змия". Но почемуто была уверенность, что это благородное начинание выльется в еще одну очередную трагедию: советская власть начинала подобную кампанию уже в пятый раз и каждый раз проигрывала схватку – пили с каждым годом больше. Ценой последнего проигрыша станет существование страны. Никто, похоже, не считал заранее возможные экономические последствия для СССР от этой авантюры. Убежденные в своей правоте товарищи из ЦК бросились внедрять передовое начинание. Наплевав на разъяснительную работу, на необходимость компенсации поступлений в бюджет – глаза застила необходимость доложить о принятых мерах по исполнению партийной инициативы. На этой кампании разбогатеют очень многие дельцы "теневого бизнеса", получавшие по 100–200 % прибыли в день, а государство уже через год поимеет бюджетную дыру шириной в ГрандКаньон. Обвалившийся параллельно рынок нефти совершенно уничтожит формирующийся государственный бюджет, заставив Горбачева и его камарилью искать дополнительные доходы в частной инициативе граждан. И будь молодой Генсек немного потверже, возможно, стране и удалось бы вырулить между национальными, политическими и экономическими интересами своих составных частей. Но, как назло, это был самый мягкотелый из коммунистов, склонный к интриганству и чурающийся ответственности.

Все это вспоминалось какимто фоном, словно происходило не со мной. Наверное, так оно и было – потому что все годы правления Горбачева я проведу в Америке.

А здесь тоже происходило бурление народных масс – Ронни Рейган провозгласил, что в основу безопасности Штатов отныне будет положена Стратегическая Оборонная Инициатива. Предполагалось, что после построения "космического зонтика" из спутников, оснащенных противоракетами, лазерными пушками и точными средствами наведения на цель, накопленный коммунистами ядерный арсенал станет бесполезным. Все очень красиво выглядело в тех мультиках, что крутились по телевидению и куда менее достойно в передачах серьезных обозревателей.

Оставшись на ферме вдвоем с Сэмом, мы спорили до хрипоты – возможно или нет таким образом обезопаситься от внешней угрозы, считали размер необходимых затрат и все больше приходили к выводу, что вся программа СОИ – хитро продуманный блеф, призванный еще сильнее нагрузить и без того еле сводимый бюджет Советского Союза. Для самой Америки это была масштабная рекламная акция, которую никто всерьез не рассчитывал воплощать. Но часто достаточно показать намеренья и решимость, чтобы вызвать в стане врага панику. На это и рассчитывал мистер Рейган.

Захар, между тем, полностью погрузился в учебу. Он приезжал теперь на ферму раз в две недели, всегда с горящими глазами, нахватавшийся таких историй сверхскоростного обогащения, что захватывало дух.

Для него было большим откровением, что вся жизнь в оплоте капитализма была посвящена лишь накоплению богатства и его распределению между членами общества. Этому было подчинено все: средства массовой информации, литература, искусство, сотни доморощенных религиозных организаций, восхваляемая отовсюду благотворительность, некоммерческие фонды – все служили только золотому тельцу. И оценка их работы сводилась лишь к определению их экономической эффективности: есть доход – ты на коне, уважаемый член общества. Нет дохода – и ты никчемный бездельник, чем бы ты не занимался. Комсомольская закалка и окружающая действительность создавали непреходящий когнитивный диссонанс в душе Майцева, требовавший немедленного выхода.

– На прошлой неделе разбирали кейсы с историями КокаКолы, – рассказывал он. – Представляешь, что произошло на Филлипинах лет десять назад?

– Откуда, Захар? Ты же у нас гуру от бизнеса, не я.

– Они проводили лотерею. Ну эта, обычная их фишка – "посмотри номер под крышечкой и выиграй сто баксов!" Вот и на Филиппинах замутили они подобную вещь. Все прошло как по нотам – увеличение продаж на пятнадцать процентов, выплата выигрышей в размере одного процента от увеличившихся продаж – сплошная прибыль. И если бы дело было в Германии – все бы так и шло, как раньше: лотерея "под крышкой" раз в полгода, спровоцированный рост доходов, все рады. Но дело было на Филиппинах. А там народ бедный, практически нищий. И очень желающий разбогатеть. Даже сильнее, чем американцы. Так вот, когда провели вторую лотерею, с выигравшими крышечками приперлось гораздо больше народу, чем рассчитывали в отделе маркетинга КокаКолы. Больше, чем было напечатано "счастливых крышек". И знаешь почему?

– Подделали номера?

– Нет, – ухмыльнулся Захар. – Номера были самые что ни на есть натуральные! Как я уже говорил, Филиппины нищая страна. Тысячи жителей, выпив колу с невыигрышными номерами, не выбросили крышки. Они сохранили крышечки от предыдущего розыгрыша! Полгода хранили эти жестянки – до следующего "тиража". А в правилах нигде не указано, какого выпуска должны быть крышки, главное, чтобы совпал номер. Пришлось КокаКоле выплачивать все эти джекпоты.

И я задумался о том, что неважно, что имеют в виду составители правил, важно, как эти условия донесены до общественности.

Здесь еще считали инвестиционную привлекательность компании как отношение дивидендных выплат к цене за акцию, и если бумага окупалась меньше, чем за шестьсемь лет, такое вложение считалось подходящим. Но ято знал, что мир уже стоит на пороге новой эры – когда доходность не имеет никакого значения, а привлекательность актива формируется только постоянным на него спросом. Apple и Google, в конце концов, и вовсе не платили никаких дивидендов своим акционерам по пятнадцать лет, и были при этом так привлекательны, что их бумаги расходились как горячие пирожки. А потом, когда Apple всетаки решилась на выплату, то срок окупаемости акций в расчете на предложенные дивиденды составил на тот момент чтото около двухсот лет. Но это, конечно не предел. Были и такие компании, у которых этот показатель приближался к двум тысячам лет и при этом их акции дорожали и дорожали – словно инвесторы решили жить вечно. Поэтому мне было ясно, что со старыми мерками, с тем инструментарием, что достался нам от прежних трейдеров, делать на рынке нечего – нужны новые решения.

Чарли, между тем, нашел нам небольшую команду программистов, пытавшихся создать какуюто детскую электронную игру. Их отрекомендовал какойто его знакомый банковский клерк, знавший их по работе над системой электронных переводов. Только сейчас парни отделились от своей прежней компании и решили заняться собственным делом.

Мы встретились с ними в Луисвилле в начале июля.

– Там будет у каждого игрока своя небольшая корпорация, нужно будет строить всякие заводы и фабрики, нанимать вооруженных наемников и биться за ресурсы. Еще я хочу туда вставить возможность игры на электронной бирже, чтобы торговать своими акциями и скупать конкурентов. А еще можно будет грабить чужие караваны! – вещал нам о своей задумке их лидер, Эндрю Бойд.

Был он высок, худ, но при этом имел круглое брюшко. У меня всегда вызывали удивление подобные люди – как можно ухитриться иметь пузо при цыплячьей шее и девичьих руках? Но мистер Бойд умел. Столь же тощие ноги в коротких джинсах придавали всей его фигуре вид мультяшного персонажа Гуффи. Еще он носил тонкие и редкие, не очень ухоженные, усы над толстыми губами. В остальном это был типичный молодой американец, увлеченный своей работой.

Еще три волосатых парня, двое из которых были в очках, сидели за нашим столиком и согласно кивали, уничтожая пиво и пиццу, заказанные Расселом.

– Сколько копий своей игры вы рассчитываете продать? – Чарли всегда был конкретен, когда речь заходила о вложения. – И есть ли у вас договор с издательством?

– Нет, нам пока нечего предложить издательству, мы едва закончили писать движок игры, – говорил Эндрю. – Сейчас будем создавать артконцепцию, у Джимми вон есть на примете хороший художник. Потом – в издательство. Работы еще много, на полгода, может быть, на год. Надеемся тысяч двести продать. По пять долларов.

– Парни, – Чарли, как мы и договорились с ним заранее, пер напролом, – давайте не будем заниматься ерундой. У меня есть к вам дельное предложение. Вы пишите мне, – он оглянулся на меня и поправился, – пишите нам программу, возможно не одну, и получаете за это хорошие деньги. По полторы тысяче на брата в месяц? Как вам такое предложение?

Волосатые очкарики радостно заугукали и заблестели линзами, а вот Эндрю предложение пришлось не по вкусу.

– Чарли, мы взяли кредит в банке под этот проект, мы не можем просто так его бросить. Да и вообще – хотелось создать чтото свое.

– А вы и создадите, – пообещал я. – Назовем нашу программу вашим именем и не знаю насчет двухсот тысяч по пять баксов, но за тысячу по три тысячи за каждую копию – готов обещать прямо сейчас. И безо всяких издателей – все поступления на ваш банковский счет.

Эндрю скептически на меня посмотрел и, скривив свои губищи, саркастически заметил:

– И что за хреновину мы станем лепить? За что ктото заплатит такие деньги? Разве что за программу управлением движения над аэропортом имени Кеннеди? Такие вещи на коленке не пишутся. Да и с сертификацией будут такие проблемы, что за пять лет не решишь. Не, не наш это уровень.

И его волосатые помощники снова изобразили стаю сов.

– Пишите не на коленке. – Великодушно разрешил Чарли. – То, что ты описал для аэропорта, стоит сотни тысяч, я наводил справки. Мы вам гарантируем по полторы штуки в месяц на брата и, когда все будет написано, клиентуру на тысячу копий по три тысячи долларов за каждую. А потом хоть игрушки лепите, хоть на голове стойте.

– Да понял я, – Эндрю нахмурился и растер набежавшую на стол лужицу от холодной кружки с пивом. – Когда нужно ответить?

– Мы с Сарджем пойдем перекурим, а вы с парнями посовещайтесь, пяти минут вам должно хватить. Или мы поищем еще когото.

Он покурил, и я составил ему компанию, постояв рядом, а, когда мы вернулись, Эндрю сказал:

– Если ничего криминального не будет, то мы с парнями согласны. А если чтото незаконное, то тогда нам нужно по три тысячи долларов в месяц на человека.

– Все чисто, как в лазарете, – успокоил я Бойда.

– Хорошо, тогда по рукам. Когда приступать?

В тот день я вернулся к Сэму и объявил ему, что уезжаю на некоторое время, а ему стоит поискать себе работников на наше с Захаром место. После обильного возлияния состоялись проводы и благословление на "всяческие успехи". Я пообещал иногда навещать старого Сэмюэля Батта.

У парней была небольшая "мастерская" в пустующем гараже дяди Бойда, где вся их компания пыталась ваять свой "прорыв в индустрии развлечений" – полуэкономическую стратегию, в которой "можно грабить караваны".

На следующее утро после памятной встречи в пиццерии, стоя посреди мастерской я принялся вещать своим программистам о том, чего от них ожидаю. И хотя мне казалось, что задача выглядит просто, на самом деле пришлось приложить массу старания и усилий просто для того, чтобы они поняли, о чем идет речь. Потом двое из них пошли на те же курсы, что окончили полгода назад мы с Захаром.

Пока наши программисты занимались самообразованием, Чарли зарегистрировал нашу первую компанию – "Первую торговую компанию Смита", а я снял небольшой офис. На этот раз самый натуральный, со столами, телефонами, чайниками, шредером и копиром. На пять рабочих мест.

В офис быстрые ребята из информационного агентства Innovative Market Systems (которая через год станет знаменитой Bloomberg L.P.) протянули провод от двухметровой антеннытарелки на крыше здания, и мы стали получать самые свежие новости с рынков – в виде новостной ленты и торговой информации. Я ужаснулся, когда узнал цену содержания этой информационной диковины, но она оказалась настолько удобной, что отказываться от нее мы не стали.

Захар почти не принимал участия во всех наших организационных махинациях, ограничившись ролью стороннего наблюдателя – он был сильно занят в своей Школе бизнеса, да и я считал, что то, чем он там занимается, не менее важно, чем то, что делаем мы с Чарли.

Насколько я помнил, восемьдесят пятый и восемьдесят шестой годы считались очень удачными для всех рынков и если не принимать во внимание тот самый лопнувший "долларовый пузырь", то никаких неожиданностей рынки в эти годы не принесли. Это было такое время, которого втайне ждет каждый инвестор – практически беспроигрышное вложение денег в любую отрасль. Гдето чуть больше, гдето чуть меньше, но для портфельного инвестора, каким собирались стать мы, разницы практически не было – средняя доходность по рынку в районе двадцати пяти процентов при минимальном риске – о чем еще мечтать человеку? Разве только о том, как уберечь свой распухший капитал от неизбежных биржевых крахов? Но и это знание у нас было.

Лезть со своими жалкими шестью миллионами в игры прожженных дельцов с Уоллстрит нам было рановато, и поэтому все наши вложения ограничивались небольшими спекуляциями.

К октябрю восемьдесят пятого у нас появилась первая версия нашего робота.

Он уже умел сканировать графики котировок акций разных компаний, искать среди них самые перспективные, строить прогнозы в зависимости от того, какую модель поведения ему задавал оператор – агрессивную или осторожную. Ребята Бойда всерьез увлеклись задачей и то, что они нам сваяли, выглядело очень внушительно.

На тестовом запуске программы, названной без излишнего мудрствования "Первый робот Бойда", присутствовали мы с Захаром, Чарли и сам Бойд со своим "оруженосцем" Джимми, отвечавшим в проекте за графическую реализацию. Если не считать нескольких досадных зависаний, то шустрил робот Бойда на твердую "четверку" – за неделю работы он выдал две сотни прогнозов для разных акций. Сбылись с допустимой точностью сто сорок три. И это был очень хороший результат. Еще в пятнадцати было верно угадано направление движения, и только в четверти сделок мог появиться убыток.

Впечатленные достижениями своего детища, Бойд с Джимми ушли в гараж"мастерскую" исправлять найденные в ходе тестирования ошибки, а Захар и Чарли насели на меня с требованием немедленно начать торговлю на биржах всего мира.

В тот раз мне еле удалось отбиться и уговорить их немного повременить.

Коммерческий запуск нашей программы состоялся еще через две недели.

Чарли принял на работу трех девиц – Эми, Линду и Марию, симпатичных, исполнительных и в меру глупых, чтобы не возникло в их прелестных головках желание воспользоваться результатами тех прогнозов, что каждый день мелькали перед их напудренными носами. В их обязанности входил ежедневный обзвон наших виртуальных офисов и передача распоряжений, которые формировали мы с Расселом с помощью нашего робота и моего дара.

К концу восемьдесят пятого года средняя доходность по нашим сделкам превысила отметку в сорок процентов. Кроме того, Чарли нашел гдето пару представительного вида агентов, занявшихся продажей нашей программы (в немножко обрезанном варианте). Пользуясь своими старыми связями, предприимчивые дядьки наладили продажу детища лаборатории Бойда. В первый же месяц они сбыли около пятидесяти экземпляров, вызвав у Эндрю несказанное удивление.

Дела шли, счета понемногу прибавляли в весе, но необходим был прорыв – нужно было заработать много и быстро, потому что время стремительно уходило, мы все глубже увязали в рутине, и иногда казалось, что это уже навсегда.

Чарли несколько раз предлагал помимо акций и валюты заняться опционами, фьючерсами и прочими производными инструментами, сулящими баснословные прибыли, но я еще боялся и чувствовал себя неуверенно – помнил установку Павлова о примате безопасности над прибыльностью.

## Глава 10

Решение принес Захар – точно на День Всех Святых.

С самого моего переезда в Луисвилл мы снова жили вместе, снимая трехкомнатную квартиру со столовой в районе Миддлтаун. И с тех пор каждый вечер передо мной разворачивались нешуточные истории успеха множества американских корпораций. Захар рассказывал о них с упоением, самозабвенно, разыгрывая настоящие представления в лицах, так, как еще совсем недавно просвещал юных комсомольцев на пятиминутках политинформации перед уроками. Он наслаждался изощренностью человеческого мозга, алчущего богатства, искренне восхищался пытливыми умами, превращавшими в шелестящие доллары все, до чего могли дотянуться.

И я, каждый день заряжаемый его оптимизмом, стал вспоминать, что мир здесь и сейчас находится у той грани, которая еще отделяет реальную экономику от виртуальной, и что буквально в ближайшие десять лет они – эти две экономики – сольются в экстазе, вытаскивая биржевые индексы в заоблачные выси. Но ничего не происходит просто так – должны быть первопроходцы. И, конечно, они вспомнились – самые нашумевшие истории тех десятилетий.

– Захар, вам рассказывали о некоем Майкле Милкене?

– Конечно, Сардж, – мы уже полностью привыкли к новым именам. – В Школе только и разговоров, что об этом Милкене из Голливуда. Гениальный парень! Говорят, доходы тех, кто с ним работает, растут чуть не в геометрической прогрессии. Может быть, и нам…

– Знаешь, в чем суть его ноухау? – Я перебил друга, не дав ему сказать очевидную глупость.

– Об этом сейчас любой школьник знает. Он показал Америке, что облигации, выпущенные мелкими эмитентами, практически всегда доходнее бумаг, выпущенных титанами бизнеса вроде "Меррилл Линч". Конечно, все понимают, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, но если все их раскупают и проблем с реализацией этих "мусорных облигаций" ни у кого нет, то почему нужно покупать низкодоходные бумаги гигантов с УоллСтрит? Это очень разумный компромисс между прибылью и риском. Милкен говорит, что рейтинговые агентства, присваивающие бумагам рейтинги надежности, давнымдавно на содержании у "больших парней". И поэтому наивысшие рейтинги надежности присваивают облигациям своих хозяев. А мелкие компании с блестящими перспективами не могут найти инвестора, потому что те, у кого есть свободные средства – те, околдованные системой рейтингов, предпочитают вкладывать их в бумаги АААкласса. А между тем, гиганты, выпускающие их, ничуть не устойчивее небольших, но доходных предприятий. И, если вспомнить всех этих судостроительных, железнодорожных, сталелитейных монстров, рухнувших как карточные домики, нельзя отказать Милкену в правоте. Или у тебя чтото на него есть?

– У меня на всех чтото есть, – я налил себе вечернего пива, к которому привык, прожив год у Сэма. – Единственное, на чем держится афера Милкена – ликвидность этих бесполезных бумажек. Они интересны до тех пор, пока на них есть покупатели. А как инвесторы узнают о наличии покупателей? Они смотрят на оборот по бумагам, и если он достаточно высок – облигации интересны. Но все дело в том, что…

Длинный глоток помог мне выдержать театральную паузу.

– Ну? – не смог вытерпеть Майцев.

Я вытер губы от пены, закусил парой чипсов, налил еще один стакан и лишь после этого закончил:

– Все дело в том, что никакого оборота по этим бумагам нет.

Захар задумался настолько сильно, что машинально открыл мое пиво (которое не очень любил) и выпил полбутылки.

– Подожди, ты чтото придумываешь. Оборот по этим "мусорным облигациям" – миллиарды долларов ежедневно.

– Захар, ты учишься в бизнесшколе и еще не понял главный принцип американской экономики? Ну так я тебе его скажу безо всяких лишних слов – важно казаться, а не быть! Тогда все будет красиво и богато. Пока ты кажешься, и тебе верят – все отлично! Милкен гоняет деньги между несколькими счетами своих приятелей, обеспечивая видимость оборота! Если десять миллионов долларов перегнать сто раз со счета на счет – вот тебе и миллиард в обороте.

Захар допил оставшуюся половину бутылки и надолго замолчал.

– Если взять любую случайную историю успеха американской компании, то скорее всего, она будет выглядеть как история того миллионера: "купил яблоко за цент, помыл, продал за два, купил два яблока, помыл, продал за четыре цента, купил четыре яблока, помыл, продал… а потом умерла тетушка, и мне в наследство осталось два миллиона долларов". Так и компания – многомногомного бестолковой работы, чтобы соответствовать требованиям по срокам жизни и обороту и оказаться на бирже, размещение акций, и вот готова успешная история. Это страна тотального лицемерия. Возьми их закон о пожертвованиях на избирательную кампанию президента! Никто не имеет права жертвовать больше двух с половиной тысяч долларов. Откуда же эти миллионы пожертвований? Все решается просто – нельзя жертвовать самому кандидату на пост президента, а вот всяким фондам и комитетам, что занимаются его избранием – жертвуй хоть по сто миллионов!

– Ндяяя, дела, – заключил Захар. – А все эти разговоры о честной конкуренции, маркетинге, стратегии развития?

– В пользу бедных. Американский бог – капитализация. Чем она выше, тем ты больше, тем большее тебе позволено. А капитализации добиваются здесь двумя путями. Первый приведет нас на биржу. И посмотри, что будет. Вот мы с тобой – Генри Форд и его помощник. Мы решаем открыть новый завод. Пятидесятый из наших заводов. Общая капитализация всех – пятьдесят миллиардов. Мы решили вложить и в этот – юбилейный завод – миллиард долларов, и рассчитываем на ежегодную выручку по двести миллионов, в которых будет по пятнадцать миллионов чистой прибыли. Мы раструбили об этом на весь свет. Что происходит, мастер делового администрирования?

– Элементарно, Ватсон! Инвесторы считают, что дела у нас идут хорошо, наши акции дорожают на десять процентов и общая капитализация вырастает на… пять миллиардов.

– Бинго, Зак! Теперь мы строим завод, стоимостью в один миллиард, уже принесший нам пять миллиардов… Что такое пятнадцатьдвадцатьтридцать миллионов годовой прибыли по сравнению с этими цифрами? И будь спокоен за бухгалтерию – все будет красиво. Дальше продолжать?

– Дальше тебе любой даун из спецшколы продолжит. Это все ты к чему мне рассказал? И что за второй путь к увеличению капитализации?

– А второй путь – долго и упорно расти над собой, работать, дружить с нужными людьми, подкупать чиновников и дарить подарки их женам, быть полезным всем и всюду и в конце концов стать корпорацией "Бектел" – частной непубличной компанией, филиалом ЦРУ. Тоже масса достоинств. Только очень уж долго. Мы с тобой столько не проживем.

– Понятно. Так мыто что делать будем?

– Зак, ну ты же меня сам натолкнул на мысль поискать деньги вне традиционных биржевых операций. Я поискал и нашел способ их получить… Теперь, конечно, будем делать. Паевой фонд. С небывалой доходностью. С хорошим рекламным бюджетом. С выплатами раз в три месяца. С ежегодными шаманскими плясками с отчетностью и прочей атрибутикой свободного капитализма.

– Ерунда, – отмахнулся Захар. – Я тебе как будущий бизнесадминистратор говорю: не хватит сил. Слишком высокие входные ставки в этом секторе. Нужно миллионов сто, а у нас елееле восемь наскребется.

– Зато американский бизнес очень любит всякие слияния и поглощения. Просто обожает. Значит, вот что нам нужно провернуть: следует купить какойнибудь бестолковый заводик вроде того, что делает металлические кончики на шнурках или втыкает фитили в свечки. Можно и тот, что выдавливает буквы на мыле. Под залог этого завода возьмем кредит и купим второй завод. По той же схеме прикупим еще тричетыре столь же "нужных" завода. Назовемся громко и полезем на биржу. Первичное размещение бумаг миллионов на стодвеститриста. И сами через те счета, что завел для нас Чарли, будем создавать ажиотаж вокруг бумаг. Сейчас годы жирные – движение обязательно будет в нужную сторону. И станем потихоньку выводить деньги из операции. А потом, после октября 1987 года, а лучше – после девяносто первого года – откроем фонд. Самое будет время, чтобы поучить глупых буржуинов!

Захар смотрел на меня так, словно я только что рассказал ему про НьюВасюки.

– Если ты истратишь деньги на покупку завода, где ты возьмешь деньги на текущие операции?

– Вот какая ерунда тебя заботит! Когда у нас будет пятьшестьдесять таких заводов, любой банк сочтет за благо сотрудничать с таким трестом. Прокредитуемся миллионов на пятьдесят – как раз хватит, чтобы гонять деньги по счетам. И "откатную" схему еще никто не отменял. Она работает даже здесь.

Мой друг казался ошарашенным. Ни про какие "откаты" им, разумеется, в МВА никто не говорил. Я уже давно заметил, что самые полезные вещи всегда узнаешь самостоятельно – ни один "прохвессор" не соизволит объяснить те или иные успехи общепризнанного финансового гения. Все, как один, будут бубнить про "много работы, озарение, удачная догадка", имея в виду: "инсайд, блеф, обман, взятка". И, да – действительно много работы. Никто не работает так много и интенсивно как шулер, когда придумывает и воплощает свой кидок.

– А ты рассчитывал на весь тот маркетологический бред, которым тебя пичкают в твоей школе? – удивился я его наивности. – Забудь, Зак, это для лохов. Это – не работает. Вернее, работает, конечно, но не так эффективно, как того от него ждут. Есть много способов заработать денег, но маркетинг – не лучший из них. Никакой маркетинг не заменит здравого смысла. Как говорил Стив Джобс – бесполезно спрашивать у человека на улице, каким бы он хотел видеть компьютер? – он просто не знает, что это такое. А если ты можешь ему объяснить, что это такое – никакой маркетинг тебе уже не нужен. Ну или както так.

– Ты еще скажи, что не спрос рождает предложение, – подначил меня Захар. Но не на того напал.

– Ясен пень, наоборот. Кому нужны были телевизоры до тех пор, пока они не стали достаточно дешевы и информативны? А ведь до этого момента их производители были вынуждены создавать целую новую индустрию: производство телепередач, ретрансляторы, сами телевизоры. Да посмотри хотя бы на шампуни – кому они были нужны, пока их не было? Вспомни Петра Первого с его картошкой – полстраны голодает, а картошку высаживать не спешат! Вот и выходит, что сначала всетаки есть предложение, а уже под него формируется спрос. Да так и проще – внушить людям, что им совершенно чтото необходимо – спрос будет устойчивее.

– Ты сегодня какогото пива с пейотлем купил, да? – Захар недавно осилил Кастанеду и больше всего ему понравился способ манипуляции точкой сборки с помощью безобидного кактуса. Он говорил, что сибирские шаманы используют для этого мох, а лапландские – галлюциногенные грибы.

– Нет, Зак. Я просто хочу, чтобы ты смотрел на мир без шор, которые на нас навешивают все кому не лень. А он совсем не такой, каким нам предлагается его видеть.

Утром Захар отправился на учебу, а я, придя в офис, изложил свой вычесанный из затылка план Расселу. Чарли бросился к телефону и уже через три часа у нас был список из двенадцати возможных вариантов – от сталелитейных заводов до тех самых ликероводочных предприятий, производящих местный бурбон. Вот на этих последних мы, посовещавшись, и решили остановиться. Очень хороший просматривался вариант: едва не половина всего мирового бурбона производилась в Кентукки. Единственный большой конкурент – "БраунФорман", производящий от трети до половины кентуккийского кукурузного виски. Остальные – мелкие производители, собрать которых в кучу для большой биржевой игры сам Бог велел! Наибольшую ценность для их владельцев представляли торговые марки, многим из которых было уже за сотню лет и ими, естественно, дорожили. Но нам не нужны были их торговые марки, мы собирались приобрести производство и громко раструбить об этом в газетах, а о том, за кем останутся буквы на этикетке, мы умолчим. А без этих буковок ценность приобретения выглядит просто смешной.

Еще через неделю Чарли представил нам Джоша Келлера – бывшего матроса, бывшего мороженщика, бывшего зеленщика, бывшего страхового агента, бывшего строителя, бывшего мужа и отца двоих детей. Я даже удивился, почему не "бывшего человека" – потому что вид у Джоша был жалкий. Землистого цвета небритые щеки, большие залысины, очки в роговой оправе – ровно таким я представлял себе сумасшедшего бухгалтера, и Чарли, когда я ему об этом шепнул, долго смеялся. А потом, привычно подмигнув – меня уже начинал доставать этот его жест – заметил, что таким "чокнутым бухгалтерам" очень верят в Комиссии по Ценным Бумагам. И особенно легко подобные джоши находят общий язык с банковскими клерками. Разумеется, в том случае, когда чувствуют за собой силу. Их невообразимо преображало осознание собственной значимости – забитые, серые, невзрачные и скромные, они становились уверенными в себе подонками, способными разорвать в клочья любого, если твердо знали, что есть человек, который способен за них заплатить. И нам это подходило.

Джош был согласен стать лицом предприятия и провернуть наше небольшое дельце за скромные два миллиона долларов, разумеется, наличкой, и, разумеется, необлагаемых налогом. И само собой, это была только премия помимо официальной зарплаты в пять тысяч долларов ежемесячно за все время, что будет существовать трест "Винокурни Келлера". Мы сочли, что такая цена вполне нам по силам и ударили с Келлером по рукам.

Вся неделя ушла на подготовку документации и переговоры с парой винокурен. Джош поразил нас въедливостью и усердностью в отработке гонорара – он целыми сутками рассчитывал прибыльность скупаемых предприятий, с пеной у рта торговался с их прежними хозяевами за каждый цент, придирчиво осматривал швы на бочках, проверял счета за воду и электричество, словом, Чарли был от него в полном восторге – именно такого въедливого "хозяина" мы и хотели найти. Джош нашел свое место в жизни.

Наши исполнительные девчонки – Эми, Линда и Мария составили сотни страниц документов. Бойфренд Марии оказался неплохим юристом, и за вполне приемлемую плату привел документацию в приличный вид.

В середине ноября состоялась первая сделка, и через две недели был получен кредит на скупку следующих жертв.

И в тот же день произошло событие, рассмешившее меня до колик в животе! К Чарли пришли его агенты по продажам биржевого робота – я даже не запомнил их имен! – и предложили выкупить создание Бойда: программу и коллектив программистов – за двадцать миллионов долларов! Я не раздумывал ни секунды. Бойд получил пятьсот тысяч отступных (ведь те три миллиона, что мы ему пообещали, все еще лежали в чужих карманах), и сделка состоялась! Больше я не забивал себе голову подобной ерундой. Содержание банды Бойда нам обходилось в десять тысяч ежемесячно, а очень хорошая программа, сделанная тем же Бойдом, стоила максимум пять тысяч и обновлялась бесплатно каждые два месяца.

Темпы скупки луисвиллских винокурен после этого утроились, и к Рождеству Джош Келлер стал номинально контролировать сорок процентов рынка кентуккийского бурбона. Одним из последних его приобретений стал "Бурбон Коллинза. 1831" – старый и имевший давнишнюю репутацию местный брэнд, который и решено было продвигать в массы. Мы купили этот заводик вместе с торговой маркой – это была единственная наша покупка всего предприятия, без разделения его на производственную и рыночную части. И трест Джоша пришлось переименовать в "Винокурни КеллераБурбон Коллинза. 1831". Теперь можно было смело заявлять, что нашему производителю благородного виски больше сотни лет и для нас открылись двери в мир большого бизнеса.

Захар считал, что мы сделали невозможное. Чарли был в полном восторге и собирался атаковать Брауна с Форманом или сразу схватиться с Jim Beam – единственными серьезными конкурентами в Кентукки. Мне же казалось, что оставшихся до кризиса восемьдесят седьмого года полутора лет будет недостаточно, чтобы успеть собрать все сливки с наших операций.

На Новый год неожиданно по телевизору выступил Горбачев – он пожелал американскому народу мира и успехов. Вроде бы как и Рейган выступил по телевидению в СССР вместо традиционного главы государства. А в конце января взорвался "Челленджер" – было очень жалко улыбчивую американскую учительницу, выигравшую бешеный конкурс среди своих коллег на полет, собиравшаяся вести урок с орбиты и вот так – в огненной вспышке горючего ушедшую из жизни. Был объявлен национальный траур.

Мир стремительно менялся. И я боялся, каждый день боялся чегото не успеть сделать, чтото упустить или не заметить вовремя.

Но несмотря на мои страхи, рынок должен был знать, что молодая и агрессивная компания Джоша не намерена останавливаться на достигнутом, и в прессе – сначала в местной и чикагской, а позже и в ньюйоркской – появилось несколько статей о том, что "Винокурни КеллераКоллинза" намерены собрать под свое крыло и некоторые другие предприятия. Наш Джош постоянно расширялся, вернее будет сказать – пух. Но этого и ждали от него инвесторы. Им нравились "простые парни, своей сметкой и предприимчивостью выбившиеся в люди и тянущие за собой других". И мы старались не разрушать складывающийся у бизнесобщественности образ нашего первого "золотого мальчика". Даже несмотря на то, что став обладателем "спиртокукурузного куста" стоимостью в пятьдесят миллионов долларов наш Джош все чаще собирался благородно удариться в примитивный запой. И стоило больших усилий удержать его от этого и заставить работать.

Джош появился в нескольких телепередачах, на пальцах объяснив людям, что главное – "много и усердно трудиться, сберегать нажитое, и тогда Бог обязательно пошлет удачу". Глядя на него, любой американец должен был представить, что вершины бизнеса не удел великих небожителей, а занятие доступное большинству из славного племени трудолюбивых, бережливых и напористых янки.

Нам оставалось сделать всего лишь несколько простых действий и пройти листинг в Чикаго и НьюЙорке. Ведь конечная цель всей авантюры – найти инвесторов, которым некуда деньги девать. Наш инвестиционный консультант предрекал "Винокурням КеллераКоллинза" большое будущее.

Келлер, часто появляясь перед телекамерами или давая объяснения своим успехам в газетных интервью, старательно проводил в массы мысль о том, что достаточно изготовителям бурбона быть местечковыми предприятиями. Что пришли другие времена и тот, кто не смотрит вперед – обречен. Что, объединившись, ликероводочные заводы Луисвилла обрели возможность выйти на внешний рынок, емкость которого в сотни раз выше американского. В общем, логика его выступлений сводилась ко всем известной в Советском Союзе мудрости из недавно вышедшего мультфильма "Падал прошлогодний снег": "пойду в лес, застрелю зайца, отнесу зайца на ярмарку! Дураков там много, а зайцы, поди, всем нужны! Разбогатею!" Но зрителям очень нравилось.

После первого же выступления на местном телеканале Wave3 он получил от бывшей жены судебный иск с наглым требованием вернуть ей пять миллионов долларов – за те полтора года, что он укрывался от алиментов. Зная дотошность и исполнительность американского правосудия в области матримониальных отношений, Джош не на шутку встревожился, хотел все бросить и бежать в Мексику. Нам удалось его отговорить от этого неразумного поступка.

Мир, между тем, жил по своим планам: Иран с Ираком потихоньку бомбили друг друга, особый упор делая на блокаду нефтепроводов и танкерных перевозок. Горбачев предложил полное ядерное разоружение, но никто ему не поверил. В Москве прошел исторический XXVII съезд КПСС, на котором чтото приняли – наверное, очередную программу развития; местные СМИ к подробностям были глухи. Зато очень подробно рассказали о правовом освобождении Австралии от Британской короны – ролик с Елизаветой многократно прокрутили по телевизору, восторгаясь гражданской смелостью английской королевы, окончательно освободившей далекий континентколонию. Правда, почемуто умолчали, что верховным правителем Австралии остался английский монарх, все так же обладавший правом утверждать главу австралийского кабинета министров, созывать и разгонять парламент, объявлять войну и прочая, прочая, прочая…

Цена на нефть в апреле впервые упала ниже 10 долларов за баррель – и это был окончательный приговор Советскому Союзу, где средняя себестоимость добычи и транспортировки приближалась к 13 долларам против 3–4 у саудовских шейхов.

Горбачев, видимо, предчувствуя недоброе, предложил распустить НАТО и Варшавский блок с непременным условием одновременности. Он вообще стал буквально сыпать предложениями – похоже, экономика в Союзе собиралась накрыться окончательно.

Я в тот момент подумал, что если сильно поднапрячься, влезть в долги и все точно рассчитать, то можно вернуть нефтяные котировки к приемлемой цене в 20–22 доллара. Поможет ли это Горбачеву? Зная, как он обошелся с моей страной в будущем, я не верил этому клоуну ни на грамм. Скорее всего, этот подарок – время, деньги – он так же неблагодарно профукает, как обошелся со всем наследством, оставшимся ему от прежних титанов – от Петра I до Сталина и Хрущева с Брежневым. Даже Хрущев на фоне этого ничтожества выглядел значительным и едва ли не великим. Все оценив, я решил не гробить наше начинание ради двухтрех месяцев спокойной жизни товарища Горбачева – пусть повертится, как уж на сковородке, а для наших капиталов найдутся распорядители достойнее Михаила Сергеевича и Эдуарда Амвросиевича, одним росчерком ручки за просто так отдающих американцам тысячи квадратных километров морской границы на Дальнем Востоке, вместе с местами вылова рыбы и нефтяными и газовыми шельфами. И, видимо, какието договоренности именно о таком разделе границ были достигнуты с господами Горбачевым и Шеварднадзе гораздо раньше, потому что нефтеи газоносные участки на тогда еще советской территории американское правительство начало продавать желеющим еще в 1982 году.

Но впереди еще три года, и я сделаю все, чтобы в такой форме соглашение ШеварднадзеБейкера не было подписано никогда! А Эдуард Амвросьевич, сука, кровью у меня умоется за одни только мысли о подобной диверсии.

В начале мая мир взорвался новостью о скрываемой русскими катастрофе на советской атомной электростанции под Киевом. Название городка, где все это произошло, давалось любому американскому комментатору с необыкновенным трудом и вместо слова "Чернобыль", под которым это событие сохранилось в истории России и Украины, янки в разговоре предпочитали называть местом действия Припять или Киев. Журналисты придумывали леденящие душу подробности: вымершее население целой области, расплодившихся мутантов и страшные радиоактивные тучи, которые мерзкие русские коммунисты оттащили самолетами в Европу и Скандинавию.

Захар даже порывался отправиться спасать жертвы, и мне пришлось его отговаривать. Ограничились пересылкой десяти тысяч долларов в "Фонд спасения детей Чернобыля". Да и то мне казалось, что сделано это было зря.

Я сказал Захару:

– Представляешь, а ведь я мог это все предотвратить, я ведь знал. И знаю про еще десяток подобных аварий. Без подробностей, но примерное время и само событие – знаю.

– Что это меняет? Ты ничего не мог для них сделать, – жестко ответил Захар, он всегда умел поддерживать.

– Скажи я об этом Павлову…

– Павлов не стал бы ничего менять. Сам посуди – вдруг приходит кудато Павлов и говорит – в сентябре будет землетрясение, а в декабре рванет трубопровод, а потом столкнутся два парохода… Что ему на это скажут? А его просто спросят: "откуда вы все это знаете"? И ему придется либо сдать тебя, либо ступить самому на сомнительную дорожку предсказывания, либо стать иностранным агентом, подготовившим все эти диверсии. Все варианты – не айс, как ты говоришь.

– И всетаки, скажи я ему тогда и хотя бы совесть моя была бы спокойна, – упирался я.

– Ничуть не спокойна, – возразил Майцев. – Если бы Павлов ничего не стал делать – ты бы так и терзался, а если бы сделал – ты бы трясся за успех нашего дела, потому что Павлов тогда бы точно раскрылся перед своими товарищами. Куда ни кинь, всюду клин. Всех спасти невозможно.

И мне пришлось с ним согласиться.

К национальному празднику – Дню Независимости восемьдесят шестого года, наши бумаги появились на биржах. Сразу на двух: Американской фондовой бирже в НьюЙорке, куда так стремился Захар, и на Среднезападной фондовой бирже в Чикаго, где уже была внедрена во многом экспериментальная система автоматических торгов. На этом настоял наш инвестиционный консультант, апеллируя к какимто юридическим тонкостям, в которых всем было недосуг разбираться.

Как и предполагалось, небольшой ажиотаж, созданный машинерией Рассела, поднял котировки в первый же день появления на биржах нового эмитента – чуть выше верхнего предела цены размещения. Но это было только начало.

Пока мы разбирались с биржей, Чарли послал к бывшей жене Джоша какихто людей и за сто тысяч она пообещала навсегда отстать от нашего Келлера. Обещанное ей выплатили акциями "Винокурен КеллераКоллинза" – никто не собирался отдавать ей настоящие деньги.

Став публичной компанией, "Винокурни КеллераКоллинза" получили сто тридцать миллионов долларов. Это было больше вдвое, чем сумела выручить "Майкрософт", тоже в марте впервые вылезшая на биржу – это еще были времена, когда реальный бизнес ценился дороже непонятных программ. Билл Гейтс со товарищи смогли добиться от инвесторов лишь шестидесяти восьми миллионов, половину из которых обеспечили мы с Захаром и Расселом. Насколько я помнил, в первый день торгов бумаги "Майкрософт" подорожали с 21 доллара до 28ми, но с нашими усилиями они легко перешагнули порог в 31 доллар. Билл должен был быть чрезвычайно доволен. Да и я в него верил.

Свои сто тридцать миллионов мы разделили следующим образом: сорок сразу ушло на займы и кредиты руководству: очистившись от налогов, они отправились с Чарли Расселом в Теннеси – собирать под руку "Винокурен" куст теннесийского виски. Разумеется, цены на ликероводочные предприятия южного штата взлетели до небес и те немногие заводики, что были перекуплены нами заранее – когда шла атака на производителей бурбона – обошлись Джошу в восемьдесят миллионов. По крайней мере, так должны были думать всякие фискалы и иные любопытные до чужих карманов структуры. Оставшиеся десять миллионов составили оборотный капитал нового флагмана алкогольной промышленности – на выплаты ежемесячных процентов, расчеты с поставщиками

Меньше чем за год мы увеличили наш капитал в десять раз. И обладали при этом еще двенадцатипроцентным пакетом голосующих акций "Винокурен КеллераКоллинза" типа В. Отличались они от бумаг класса А, вращающихся на бирже, тем, что каждая бумага давала ее обладателю десять голосов против одного в акции А. Таким образом, контроль за новорожденным бурбоновым монстром оставался за нами. Этот пакет тоже оценивался почти в двадцать миллионов. Правда, попытайся мы сбросить эти активы быстро – рухнет весь карточный домик "капитализация", но зато под них всегда можно было взять кредит. Итого для серьезной игры у нас было уже почти сто миллионов.

Конечно, мы не собирались хоть какимто образом развивать фирму Джоша – ее уже было бы пора бросить, но рынок вносил свои коррективы: акции дорожали! Несмотря на то, что общий объем производства виски уменьшился чуть ли не в полтора раза, несмотря на не самые радужные отчеты, инвесторы покупали бумаги "Винокурен". Теперь уже запущенная нами система тянула нас дальше.

Захар смотрел на сделанное с академических позиций, внушенных ему в его школе делового администрирования. И все, что он видел, шло вразрез с этими установками.

Мы не изучали рынок, нам было наплевать на потребителя, нам было неинтересно состояние сбытовой сети, мы не считали логистику предприятий и уж совсем бездумно относились к традиционной бухгалтерии, позволяя себе такие вольности, от которых у любого нормального человека волосы должны были выпасть, а не просто подняться дыбом. Единственная цель нашего бизнеса состояла в желании вытрясти из американского среднего класса побольше денег в сжатые сроки. И это нам удалось. Как удавалось десяткам других аферистов, сыгравшим в те годы на инвестиционном буме.

Чарли буквально светился от счастья: он сменил свой "Додж" на "Линкольн – Таункар" – здоровенный членовоз, похожий на те ЗИЛы, что возили наших маршалов на парадах по Красной Площади. Подъезжая на нем к "офису", он выглядел очень внушительно – "на миллион долларов". Сразу видно: успешный, деловой человек. Глядя на него, я и в себе ждал подобных изменений, но они почемуто не приходили.

Я тоже решил сесть за руль, и приобрел демократичный, только что появившийся "ФордТорэс". Такая же машинка завелась и у Майцева.

А в Союзе в тот год был выпущен "Москвич2141". И, посмотрев на его фотографии в какомто европейском автомобильном журнале, прочитав краткое описание технических характеристик, Захар только и нашел в себе слова:

– Ндяяя, и вот за это они просят девять с половиной тысяч рублей? Это получается почти пятнадцать тысяч долларов по официальному курсу? А в пересчете на среднюю зарплату, даже, если принять её за триста рублей, это выйдет тридцать две зарплаты, на самом деле под пятьдесят. Похоже, прав ты был, Сардж, все, что сейчас делается в Союзе – изначально дороже и хуже. "Форд" обошелся нам по девять тысяч. Что в соотношении к зарплате составит примерно пятьсемь зарплат американца. Но это же совершенно несравнимые вещи: "Москвич" и мой "Форд"!

Он на несколько минут задумался, а потом спросил:

– Серый, а зачем нам нужно сохранять плановую экономику в России? Может быть, лучше как здесь, как живет весь мир? Полная либерализация цен и пусть каждый выживает как может? А то так и будут машины в два раза дороже и при этом в четыре раза хуже.

Я сам об этом думал много раз, и поэтому ответить мне было просто:

– Понимаешь, Зак, если бы мы радели о какойнибудь Польше или Болгарии, я бы так и сказал: пусть народ суетиться сам, а мы только будем заводить в страну прибыльный бизнес. Но мы говорим о другой стране. О стране с обширными территориями, которые нужно осваивать, в которые нужно вкладывать деньги. Представь, что там такой же оголтелый капитализм, как здесь? Кто полезет в Красноярский край искать никель, ванадий и прочие железяки? Кому это нужно будет? Частной компании? Чем такие издержки на инфраструктуру нести, она лучше купит готовый рудник в Африке или Китае. А то вон при случае и наши кубинские друзья, тоже очень богатые никелем, будут рады лишнему доллару.

– А Аляска? Както же ее развивали? Там и шоссе есть и трубопровод…

– Шоссе, насколько я помню, появилось во время войны только изза угрозы захвата аляскинских нефтепромыслов японцами. Да открой любой справочник – Аляска самый большой и самый малонаселенный штат. Вся промышленность – добыча ресурсов вахтовым способом, да лесозаготовка с охотой. Не было бы там нефти – не было бы и этого "развития". Можно и Сибирь с Дальним Востоком подобным образом "осваивать", если бы не наличие под боком перенаселенных Китая и Японии. Которым всегда эти малонаселенные земли казались вкусным куском. Нет, они тоже не станут "развивать" эти холодные просторы. Просто, когда ресурсы подорожают настолько, что добыча их в любом месте за полярным кругом станет выгодной, они возьмутся за освоение. Только беда в том, что когда это время наступит, русских там уже не окажется – все переедут в более благополучные районы страны. Так вот, чтобы этого не случилось, нам и нужно развивать в тех краях инфраструктуру, готовить земли к освоению будущими поколениями, а это возможно только при плановой экономике, для которой тридцатилетние вложения средств в проект – не очень далекая перспектива. А вот для частной лавочки даже всего десять лет бездоходных инвестиций – прямая дорога на паперть.

То ли я был убедителен, то ли Захар разделял мою точку зрения, а, может быть, слепо доверился моему "дару", но спорить со мной дальше он не стал и к этой теме мы больше не возвращались.

Целый месяц мы не могли решить, что делать дальше. Пока однажды в офис, уже после окончания рабочего дня, когда наши неутомимые помощницы ушли по домам, не заявился Чарли и не сказал:

– Зак, Сардж, у меня плохие новости…

Мы, не сговариваясь, кинулись к мониторам со сводками с биржи, но там все было в рамках допустимого и ожидаемого. Даже, скорее, хорошо, чем плохо. Только после этого Захар сообразил спросить:

– Что стряслось?

И я тоже влез с вопросом:

– Джош опять в запой собрался?

– Нет, парни, все гораздо хуже, – Чарли упал в мягкое кресло. – У нас забирают деньги. Половину.

Чтото такое я предполагал и поэтому даже не особенно удивился. Павлов ведь должен знать, что это его деньги, что распоряжается ими он. Поэтому, наверное, и проверяет – будем спорить с его решением или нет? Понятная позиция, хотя и глупая. Потомто вернет, скорее всего… может быть…

А Захар возмутился:

– Как это "забирают"? Кто?

Чарли показал глазами вверх:

– Те, кто дал, те и забирают. Похоже, там дела вообще плохи. Я еле уговорил оставить нам половину. Они очень довольны тем, что мы сделали за последний год, но выбора у них особого тоже нет. Нужны деньги. – Он налил в стакан на треть того самого "КеллераКоллинза", что теперь производился на наших заводах и залпом выпил. – Там очень нужны деньги.

– Отлично! – Вскричал Майцев. – Мы, значит, будем тут горбатиться, а они там свои антиалкогольные программы принимать, вырубать виноградники, гробить бюджет и отбирать у нас честно заработанное? Неужели там непонятно, что нельзя резать курицу с золотыми яйцами?

– Успокойся, курица с яйцами, – одернул его Рассел. – Им там виднее. Может быть, на эти деньги они купят свинину в Дании или зерно в Канаде, чтобы твои предки могли пожрать не хлеб с опилками, а чегонибудь повесомее. Да не так уж и мало у нас останется. Вытянем какнибудь. Короче, пятьдесят миллионов я отдал.

Возможно, он искренне считал, что сделал благое дело, но мои иллюзии рассеялись давно. Если на Павлова надавили так, что пришлось показать и распотрошить кубышку – дело плохо. И мне было совершенно наплевать на планы Горбачева и его сподвижников. У меня были свои. В которые никак не вписывалась благотворительность. Ято знал, чего стоят их экономические способности. Максимально, на что годились их эксперты и советники – писать программы вроде так и не принятых (хватило все же мозгов) "500 дней". Они все жили в каменном веке и мыслили категориями доисторических эпох. Наши пятьдесят миллионов они отправят на подкуп какихнибудь африканских царьков, и те целый год будут прыгать по саванне с автоматами под красным флагом. А потом наши старшие товарищи опять полезут в наш карман. И с этим мириться я не имел права.

Мы действительно на пустом практически месте заработали для этих людей пятьдесят миллионов валюты и все, что получили – заверения в искренней благодарности? Как бы не так!

Я был в бешенстве, но вида не показал. Наоборот, набулькав себе, Захару и Чарли в стаканы такие же дозы, как только что выпитая Расселом, поднял свой сосуд вверх и сказал:

– Ну вот, мы уже начали приносить пользу стране. Уже все, что мы сделали, было не зря! Разве не для этого мы здесь? С успехом вас, парни!

Чарли выпил залпом и вытер губы рукавом, я смаковал виски маленькими глотками, а Захар держал свою посуду в руке и не мог принять решения: пить или не пить?

Я легонько кивнул головой, показывая ему, что не сошел с ума и все прекрасно понимаю. Захар выпил.

– Ты зря так разволновался, Зак, – раскинувшись в кресле, Чарли закурил.

Он всегда курил, когда выпивал. А поскольку выпивал он нечасто, то и курящим мы его почти не видели.

– Подумай, дружище, – посоветовал Рассел Майцеву. – Мы за год втроем смогли сделать столько же для страны, сколько немногие до нас. И сейчас мы в куда более лучшем положении, чем в тот день, когда мы познакомились? Не так ли? Есть трест, есть планы на будущее, есть уверенность в своих силах, есть желание поработать – что еще нужно мужчине?

Захар слушал, сидя к Расселу вполоборота, и я видел по его мятущемуся взгляду, как желание возразить борется в нем со здравым смыслом. Он понимал, что Чарли не должен знать о наших истинных целях.

– Поэтому, парни, я думаю, ничего страшного не произошло. – Поделился с нами Чарли своими соображениями. – Конечно, нам придется откорректировать наши планы, но, может быть, это и к лучшему – кто знает?

Майцев налил в свой стакан немного бурбона, и я успокоился за него: он поборол свой первый порыв. Взбрыкивать не станет.

– Все равно о таких вещах нужно предупреждать!

– Ну вот так я им и сказал, Зак. И еще я им сказал, что хорошего помаленьку. Они не станут нас дергать чаще одного раза в год. Но зато каждый раз станут забирать половину.

И вот здесь мои счеты в голове заработали с удвоенной силой.

– А как они узнают, сколько это – половина?

– Понятия не имею. – Признался Чарли. – Наверное, както посчитают. Сейчас они запросили половину стоимости "Келлера". За вычетом банковской задолженности. Столько примерно и получили. Посмотрим, сколько объявят, столько и дадим. Это же не какимто там чучмекам. Это нашим людям все пойдет.

Счеты в моей голове едва не навернулись от перегрузки. С такой бухгалтерией я был категорически не согласен. Половину? Хренка с бугорка, а не половину!

– Ладно, парни, – Рассел поднялся из удобного кресла, отряхнул брюки и ногтями подправил отутюженные складки на них. – Сегодня был плотный день, устал я чтото. Пойду, пожалуй. Да и вы тоже не зависайте здесь до утра. До завтра!

Он вышел, и только за ним закрылась дверь, как Захар набрал в легкие воздуха, выкатил глаза из орбит и собрался заорать на меня или на неведомых экспроприаторов – мне было недосуг разбираться!

Пока он не сорвался в крик, я тоже сделал "страшные" глаза, но указательным пальцем показал Захару знак – заткнуться. А на бумаге написал:

"Не здесь!"

Мы и раньше старались лишний раз не говорить о наших целях и планах, а сейчас я решил дополнительно перестраховаться, потому что был практически уверен, что Чарли гдето записывает и слушает, что творится здесь в его отсутствие.

– Рассел прав, Зак, поздно уже, – вслух сказал я. – Пора нам домой сегодня собираться. На твоей или на моей поедем?

Обе машины сейчас стояли на стоянке под офисом, но лезть за руль мне не хотелось – нужно было обдумать ситуацию.

– На моей, – ответил Майцев и выплеснул в рот остатки бурбона.

Мы доехали до моста через Огайо и Захар припарковал машину.

На набережной возле речного порта мы встали над рекой и долго молчали.

– Так быть не должно, – все обдумав, и коечто вспомнив, сказал я. – Я больше не дам им ни одного цента. Ни Павлову, ни Горбачеву, ни черту с рогами! Если им нужны деньги – пусть зарабатывают! У них возможности не в пример выше наших.

– Правильно, – поддакнул Захар.

– Но это еще не все. Если я правильно помню, то когда в начале девяностых зайдет речь о золоте партии, говорить будут о суммах близких к десяти миллиардам. Эти деньги должны быть у нас.

Захар громко расхохотался, заглушая гудок какогото припоздавшего буксира.

– Будем кидать родную партию?

– Да, – жестко сказал я. – Они переживут. Дуракам деньги ни к чему.

– Нас будут сильно искать, – печально заметил Майцев. – А когда найдут, то убьют. Ледорубом по башке или еще как. За такие деньги взорвут просто половину города.

– Значит, нам просто нужно стать сильнее, чем они. И быть в это время в другой его половине. Это возможно. К тому же после девяносто первого им станет вообще не до нас. Но в любом случае – мне нужно встретиться с Павловым. Не играть в глухой телефон через твоего ньюйоркского знакомца, а встретиться самому. Сделаем вот как: я поеду в Москву, а ты здесь будешь следить за процессами и попутно подберешь нам подходящую охранную организацию – чтобы могли обеспечить личную безопасность.

– А что делать с Чарли? – Захар ощутимо нервничал и часто подхихикивал. – Он почти полностью в курсе наших дел. И играет за них. Он, скорее всего, нас и положит, когда получит приказ.

Я впервые с момента заявления Рассела подумал о нем самом.

Мимо нас, сверкая огнями, проплыл какойто пароход, исторгающий в приходящую ночь шум, гомон и громкую музыку.

Захар проводил его взглядом и повернулся ко мне:

– Так что с Чарли?

– Захарка, – "открытие", сделанное мною только что, заставило забыть все правила, и Майцев на пару минут перестал быть для меня "Заком". – А ведь это он, сукин сын!!

– Что он? – Захар ничего не понимал. – О чем ты говоришь, Сардж?

Мы с самого детства были приучены, что всегда есть "старшие" товарищи, которые помогут, направят, разберутся. Которые накажут и поощрят. И Чарли намеренно или невольно стал для нас таким "старшим товарищем". Он все знал, многое умел, обладал миллионом нужных и ненужных знакомств, в общем, за без малого два года у нас вполне сформировался образ "доброй феи", опекающей наши интересы и помогающей во всех начинаниях. Он даже както перестал восприниматься как живой человек – просто оченьоченьочень толковый помощник, механизм, безотказный инструмент. Но ведь в его голове тоже происходили какието процессы.

Я повернулся спиной к ограждению набережной и сел на корточки. Было очень обидно. Так, как еще никогда прежде не было. Такое ощущение, что меня поимели. Вернее, собрались поиметь.

– Это Чарли увел деньги.

– Куда увел? Ему же приказали! Если бы ты был на службе, ты бы тоже…

Захар опустился рядом, усевшись на пятую точку.

– Сардж, ты хочешь сказать, что он забрал их себе?! – Дошло до него. – Разве такое может быть? Чарли?

– Так и есть, Зак. Мне жаль, но так и есть. Помнишь, в прошлом году газеты много писали о Гордиевском? Который британцам сдал всю нашу разведку? Ну, он еще с Рейганом встречался?

– Это тот, что вроде как мир в восемьдесят третьем от ядерной войны спас?

– Точно, он. Бэтмен, сука. Ты слушай бриттов больше – "мир спас"! Эти мастера даже местным кликушам фору в сто очков дадут. "Спас мир", а потом сдал родину, и даже семья его не удержала – бросил заложниками. Зато супергерой, тварь!

Разозлив сам себя воспоминанием об этой мрази, я сплюнул. И в который раз подумал, насколько сильная вещь пропаганда и как плохо ею владели советские коммунисты. Никак. В сравнении с иными мастерами – дилетанты, возомнившие о себе невесть что. Хорошая ложь рассчитывается не на пятилетку и внедряется в сознание обывателя медленно.

– Вот и наш Рассел скурвился.

– Разве он не понимает, чем ему это грозит? Нет, ты, наверное, ошибаешься?

На что мог рассчитывать Чарли, или кто он там был на самом деле, по возвращении домой? На тихую полковничью должность, преподавание в какойнибудь закрытой разведакадемии, приличную пенсию, очередь на "Волгу"? Что это по сравнению с пятьюдесятью миллионами долларов в ценах восемьдесят шестого года, лежащими на другой чаше весов? Ни у Гордиевского, ни у Гузенко, ни у Митрохина, ни у Резуна или Шевченко таких соблазнов не было. Он мог стать первым российским олигархом – если все правильно сделает. Стать вместо господина Марка Рича "Крестным отцом Кремля".

– Даже не хочу прибегать в объяснении к своей "памяти". Подумай сам. Кто передает информацию в Москву о наших делах? Рассел. Только с его слов там могут знать, как у нас движется бизнес, сколько у нас денег и какие впереди перспективы. Запасной контакт в НьюЙорке – он и есть запасной: на крайний случай. И Чарли о нем не знает. Кто распоряжается деньгами на счетах? Рассел. Кто знает здесь все ходы и выходы и может легко пропасть, затеряться, а то и по стопам Гордиевского в ФБР пойти? Рассел. По всему выходит, что ему сам бог велел задуматься о предательстве. Все сходится. Подумай, с чего бы Павлову светить свою мошну перед товарищами, о которых он точно знает, что они заведут страну в тупик? Нет, Зак, это инициатива Чарли. Деньги у него. И ничем ему это не грозит. Вообще ничем.

Захар вскочил на ноги и замахал руками:

– Поехали, Сардж, мы ему скажем…

– Остынь, Зак. – Я уже многое успел обдумать. – Ничего мы не сможем ему сказать. Только насторожим. Сейчас он думает, что нашел себе отличную кормушку на старость и, помяни мое слово, еще несколько раз постарается провернуть свой гешефт. Черт, столько мыслей в голове! Если мы его напугаем, он сдаст нас, не задумываясь ни на минуту. Еще и орден от Конгресса получит. Какуюнибудь "Серебреную звезду" или "Пурпурное сердце" – что там у них за предательство положено? Вот тебе еще один МальчишПлохиш. За банку варенья и коробку печенья.

– Zaebis'ь, приехали, – мрачно сказал Майцев. – И что делать?

Я опять надолго задумался.

Захар тоже замолчал, провожая глазами очередную баржу, трудно ползущую вверх по реке. Толкающий ее буксир еле слышно тарахтел дизелем. Слышен был плеск волн, разбивающихся о берег. И береговые птицы, которых всегда много возле каждой реки, чтото беззвучно делили на носу баржи.

– Помнишь, Зак, тогда, в Москве, ты сказал, что можешь убить или предать? Кажется, пришло такое время.

Захар согласно кивнул: он уже решился сам еще до моих слов.

– А деньги? Пятьдесят миллионов – это не шутка.

Мне и самому было жалко этих денег. Да и пригодиться они могли. Черт, как же все запуталось благодаря Чарли!

– Давай рассудим трезво. Без эмоций. Если мы оставляем все как есть, принимаем сказанное Расселом за чистую монету и продолжаем трудиться, как ни в чем не бывало, это значит, что и дальше он будет крысятничать. Пока не поймет, что увел слишком много и может подавиться. А он не дурак. Он поймет это достаточно скоро. Тогда он либо сдаст нас в ФБР в обмен на гарантии безопасности и неприкосновенности денег. Либо постарается исчезнуть – но это вряд ли. Потому что тогда мы кинемся искать контакты, выйдем на наших, все доложим, и его начнет искать вся заграничная резидентура ГБ. Ну, он так должен думать. Значит, просто побег его не устроит. Видишь, как выходит: его дальнейшей счастливой жизни только мы с тобой мешаем.

– Если он пойдет в ФБР, его заставят заплатить налоги, не те у него суммы, чтобы их вот так просто можно было легализовать.

– Возможно. Значит, получается, у него два пути: прямое предательство и непременное при этом расставание с частью денег. Либо нас гденибудь закопать, а самому потеряться. Я бы выбрал первый вариант.

– А я – второй, – поделился Захар. – Но в любом случае – нам крышка. И нашим планам тоже. Гавнокино получается. Вот как такто, а?! – он в сердцах пнул металлическую ограду.

– Если мы сообщаем о нем нашему человеку в НьюЙорке, то что? – я старался в меру сил сохранять спокойствие. – Допустим, нам поверят. Тогда его отзовут, но он никуда не вернется – сорвется сразу и хуже всего придется опять нам с тобой. Либо сразу нам не поверят, и начнется проверка, которую он, может быть, заметит, а может быть, и нет. Проверка остановит все операции, затормозит нас на бог знает сколько времени, но покажет, что мы правы. Будет ли он ждать? Не заготовлена ли у него на этот случай какаянибудь хитрость? Ведь оперативное управление капиталом – на нем. У него счетапаролибанки. Все равно получается, что теперь нам уже нельзя отпускать Чарли. Наша с тобой дальнейшая жизнь тоже сильно зависит от его самочувствия. Чем оно будет хуже, тем нам будет легче.

– Как мы перехватим управление счетами? Я просто не представляю! – Захар бессильно развел руками. – Намто с тобой доступа к самим деньгам нет!

– Вот за это как раз не беспокойся. Не без потерь, но это мы сможем сделать. Черт, да я еще заставлю его все присвоенное вернуть! Кстати, это будет отличной проверкой – если деньги вернутся, то, значит, мы правы и Чарли действительно скурвился. Только нужно все тщательно подготовить. И еще нужно так сделать, чтобы до всего этого я побывал в Москве, а он этого не узнал.

– А в Москвуто тебе зачем?

– Павлов должен знать текущую ситуацию. Потому что если однажды внезапно вместо Чарли, орудующего сейчас кошельком, появлюсь я или ты, возникнут вопросы и с доверием станет проблемно. Даже если мы подтвердим свою правоту. Как говорится: "Ложкито нашлись, но осадочек остался". Боюсь, не видать нам тогда партийного золота. Лучше будет, если он узнает об этом заранее. И пока я буду ездить, ты должен будешь сделать коечто…

К двум часам ночи мы обо всем договорились, расписали роли, распределили обязанности и действия, и с чистой совестью поехали отсыпаться, чтобы на следующий день начать операцию, громко названную Майцевым "Возмездие".

Две недели мы ничего явного не предпринимали, подготавливая почву для внезапного и сокрушающего удара. Вернее, готовил Захар, а я просто ждал.

Утром во второй октябрьский вторник, сразу после Дня Колумба, я сидел перед терминалом Bloomberg'а, собирая сведения для загрузки нашего робота заданием. В той комнатушке, где обитали наши девицы – Эми, Линда и Мария – сначала послышались громкие вопли, потом они чтото громко принялись выяснять. Я уже собирался было выйти из кабинета и узнать, в чем дело, когда дверь открылась и в проеме появилась Линда – симпатичная безмозглая брюнетка с яркоголубыми глазами. Если вам попадались такого типа красотки, вам должно быть знакомо жуткое чувство, возникающее всегда, когда смотришь им в глаза в солнечный день – кажется, что зрачков нет вовсе. Она вытаращила свои и без того огромные глазищи, чем привела меня в неописуемый ужас, оглянулась и прошептала:

– Там, там, там, мистер Саура, – она показывала своей почти прозрачной лапкой кудато за спину, – там, на стоянке…

За ней замаячила Мария – смуглая мексиканка, лучше всех мне знакомых людей готовившая кофе. Носила она черную косу, как у подружки Венечки Ерофеева – "от попы до затылка" и стягивала волосы в неё с такой силой, что иногда казалось, что кожа на ее смуглом лбу должна бы и лопнуть уже. Но както пока обходилось.

– Мистера Рассела убили! – Возопила Мария.

Я выскочил из кабинета так шустро, что едва не сшиб обеих на пол. Третья – Эми – торчала у окна и обеими ладошками закрывала рот. Подвинув ее в сторону, я посмотрел вниз.

С высоты шестого этажа мне открылся вид на паркинг, посреди которого возле "Линкольна" Рассела лежал человек в таком же плаще, что обычно носил Чарли.

– Мария, вызовите врачей и полицию! – Успел я крикнуть, выбегая из офиса.

Конечно, Рассел был жив, ведь мы договаривались с Захаром только отправить его на больничную койку. Потому что избавляться от него пока еще было рано.

Захар нашел гдето пару бородатых рокеров, которые за двадцать сотенных бумажек согласились "поучить негодяя, обесчестившего племянницу", потом сбрить бороды, выкинуть клепанные куртки и навсегда уехать из Луисвилла, а лучше вообще из штата. Были бы мы в НьюЙорке или Бинтауне, на эту роль весьма подошли бы негры, но в Кентукки все черные наперечет и каждого из них знают все окрестные собаки. А две бейсбольные биты в руках умелых бородачей дают ничуть не худший результат, чем такие же инструменты в черных лапах белозубых детей Африки.

Приехавшие медики констатировали перелом ноги и обеих рук, сильный ушиб на затылке и сотрясение мозга – все, как обещал Майцев. На пару месяцев за место дислокации Чарли можно было не волноваться.

Перед тем, как Чарли укладывали в машину, он пришел в сознание и успел сообщить полицейским особые приметы нападавших: джинсовые куртки, черные очки, банданы и рыжие бороды на всю грудь. Еще у него пропал бумажник с тысячей долларов и несколькими банковскими карточками, нашедшимися в урне у выезда с паркинга.

Полицейский даже пошутил:

– Вас, сэр, избили и ограбили ZZ Top?

Чарли скривился, но кивнул:

– Вроде того. – Он застонал и отвернулся, показывая, что разговаривать ему тяжело.

Его носилки впихнули внутрь медицинского микроавтобуса, а полицейский, обернувшись ко мне, заметил:

– Непросто будет найти людей с такими приметами. Бутафория, должно быть. Обычное ограбление.

Я растерянно пожал плечами.

С меня сняли показания, но я мало что мог рассказать. Не удовлетворившись моим мнением по поводу происшествия, побеседовали и с Марией, увидевшей избитого Чарли первой. Мы расписались в протоколе и вернулись восвояси, где нас уже поджидал Захар, сильно озабоченный моим и Чарльза отсутствием.

– Прямо обе руки? Айяяй, кто же это сделал? – причитал он, слушая подробности, рассказываемые Марией. – И ногу? Бедняга! Полиция должна найти негодяев! Подумать только, среди бела дня избивают людей и отбирают у них тысячу долларов!

Линда и Эми пытались дополнить происшествие своими впечатлениями и переживаниями за судьбу мистера Рассела. Получалось красочно и живо. Они тут же вынесли решение "не оставлять такого обаятельного и симпатичного мистера Рассела" одного и повесили на стену график посещения больного.

Вечером на набережной мы с Захаром вволю посмеялись над душевными терзаниями наших помощниц. Майцев передразнил каждую из них – Эми и Марию очень похоже, а вот образ Линды ему, прямо скажем, не удался. Наверное, это потому, что Захар пытался подбивать к ней клинья, а упрямая брюнетка все никак не могла взять в толк, что от нее требуется ее работодателю. А, вернее всего, вела какуюто свою хитрую игру по закабалению моего друга.

В офисе наши торговые дела должны были продолжаться и без Чарли – через налаженную им систему. Оставался еще Джош, который считал Чарли главным боссом. Следовало известить Келлера и прибрать инициативу к рукам.

Этим должен был заняться Захар, а я отправился в туристическое агентство, приобретать путевку в снежную Россию, где по улицам городов бродят медведи с балалайками и выпрашивают у русских мужиков замерзшую водку. Да и самому мне очень хотелось посмотреть на "перестройку, ускорение" и еще не объявленную "гласность".

## Глава 11

Неправду говорят, что деньги решают все. Не все, но очень многое. Визу в СССР мне открыли за две недели – уложились в оговоренный срок – пока Чарли лежал в больнице на вытяжке.

Я навестил его несколько раз, пообещал, что непременно разберемся с рокерами, даже если полиция окажется бессильной (на что втайне очень надеялся). Два раза со мной приходил Джош, которому Рассел объяснил, что пока он прикован к кровати, Келлеру следует слушаться моих советов или, если чтото случится со мной – Зака. Так что с этой стороны тоже все было улажено.

Рассел попросил Захара заехать к нему домой и оставить на автоответчике сообщение о произошедшем несчастье – чтобы, если ктото начнет его разыскивать, не подняли ненужную панику и знали, где его найти. И эта просьба тоже была выполнена, потому что снимала сразу несколько злободневных вопросов.

Оставляя хозяйство на Захара, я в который раз подивился своей предусмотрительности, заставившей меня два года назад тащить за собой в Америку единственного человека, которому я мог доверять без оговорок.

В агентстве меня многократно и убедительно предупредили, что страшные агенты КейДжиБи в России не оставят ни одного американца без внимания, будут следить за мной денно и нощно, обязательно попытаются устроить провокацию и лучше бы мне передумать и отправиться в Уганду на сафари. Это чуточку дороже, но зато столько впечатлений! И можно даже привезти домой слоновий бивень! Из пластика, правда, но выглядит лучше настоящего! А в Россию едут только делать бизнес, да потомки эмигрантов иногда вспоминают о ностальгии. К тому же совсем недавно "глупые русские" взорвали свою атомную станцию и теперь там всюду радиоактивность и пожары. Даже Госдепартамент выступил с предупреждением о нежелательности визитов граждан США в Россию.

Однако, я был тверд в своем решении познакомиться с "рашн перестройка!" и пощупать "рашн пуссиз!" Я сообщил им, что смотрел в атласе и обнаружил, что Припять от Москвы очень далеко – как от нас до НьюЙорка – ровно один локоть по карте. Это гораздо дальше, чем катастрофа пятилетней давности с разливом радиоактивной жидкости в соседнем Теннеси. А в Европе сейчас, похоже, модно с атомными станциями баловаться – вон и немцы в мае в своем Хамме тоже атомную электростанцию вслед за русскими бабахнули. На это им возразить было нечего и Серхио Саура – молодой стопроцентный американец из Аризоны – вылетел в Лондон. Чтобы, пересев там на другой самолет, вскоре оказаться в Москве.

Конец октября в Луисвилле и Москве – это две большие разницы. И мне больше понравилась луиссвилская осень – мягкая и теплая, в которой даже дождь ласков, а ветер приятно гладит волосы. В отличие от московской мерзкой мороси с холодными шквалами, дующими сразу отовсюду.

Вместе с галдящей группой англичан, канадцев и американцев я прошел через таможню. Небольшое количество молчаливых советских граждан, летевших тем же рейсом, направили через другое помещение. Пока стояли в очереди, я даже успел познакомиться с приятной канадкой лет сорока пяти – Анной Козалевич, родом из Виннипега, пожелавшей посетить страну, из которой ее родителей вывезли сразу после семнадцатого года. Гдето в Москве у нее должны были оставаться родственники, и с некоторыми из них даже удалось наладить редкую переписку. Она очень волновалась и говорила порусски, старательно налегая на правильное произношение шипящих. Я показывал ей большой палец и смеялся, что "иваны просто примут вас за свою!"

На самом деле я тоже нервничал.

Небо над Шереметьево было серым с редкими светлыми подпалинами просветов, словно заношенная солдатская шинель. И в редкие дырки пробивались столбы слепящего солнечного света вперемешку с холодным дождем. Было зябко и противно – как в январе в Кентукки.

Экскурсионный "Икарус" повез нас через половину столицы к гостинице "Россия", в самый центр – к Кремлю, над которым она нависла мрачной двенадцатиэтажной глыбой. Молоденькая девочка в очках заученно тараторила текст на английском о том, как рад Советский Союз приветствовать иностранную делегацию и какие красоты мы сможем лицезреть уже завтра утром.

Один из накачавшихся виски американцев предложил ей прийти к нему в номер уже сегодня вечером, чтобы посмотреть на достопримечательность, что он вез для нее из самой Америки. С последним словом он схватился за мотню на своих штанах и громко заржал.

Сидевший рядом с девочкойгидом суровый мужиксопровождающий лениво и безразлично глянул на американца и тот осекся, решив отчегото, что девятиэтажка, мелькнувшая за окном, гораздо интереснее "русской курочки".

Я отвернулся и стал смотреть на Москву, на пролетающие мимо меня дома по Ленинградскому шоссе.

За два года я совсем отвык от своей страны. Но там это было незаметно – много дел, переживаний, просто некогда.

И только здесь, в красном "Икарусе", меня одолела ностальгия. Я едва не всплакнул, но сидевшая рядом Анна заговорила с экскурсоводом на русском – излишне правильно и несколько преувеличенно шепелявя, и этой корявостью неловко построенных фраз выдернула меня из навалившихся воспоминаний.

Мне достался однокомнатный номер на восьмом этаже самой большой гостиницы мира, выходящий огромным окном – во всю стену – во внутренний двор, огороженный четырьмя корпусами "России". Окно закрывалось тяжелыми шторами, отсекая не только свет снаружи, но и любые звуки, что изредка доносились с улицы.

Широкая кровать с серым пледом, журнальный столик с графином и тремя стаканами, кресло, обитое дерматином (точно такое я видел когдато давно в институте – в приемной у декана), письменный стол со стоящим на ним бордовым кнопочным телефоном, два стула, холодильник и телевизор "Изумруд" с дистанционным пультом управления на длинном витом шнуре составляли убранство моего временного жилища.

Я позвонил Захару и доложился, что долетел нормально, что в Москве мокро и холодно, что "рашн чикз" еще толком не видел, словом, если меня слушали, то услышали обычный треп развязного американца. В ответ Захар восторгался моей смелостью и безголовостью, завистливо поохал, что он на подобное путешествие к "комми" никогда бы не отважился и в конце заверил, что дела идут просто замечательно и посоветовал лишний раз не волноваться, а показать русским иванам, как умеют отдыхать парни из Штатов.

После разговора я включил телевизор, чтобы послушать в программе "Время" про славных хлопкоробов Ферганской долины, по которым уже успел изрядно соскучиться. Или про строителей БАМа, хотя можно было бы и о доярках Рязанщины – черт, да я был бы рад любому производственному репортажу, которыми так был полон телеэфир дватри года назад!

Но вместо этого я услышал долгий нудный рассказ об очередных инициативах Горбачева: вывод нескольких советских полков из Афганистана, очередные сожаления о бестолковой встрече Рейгана и Горбачева в Рейкьявике, где так и не удалось договориться о приостановке работ над СОИ. Я так и не понял, почему Михаил Сергеевич считал, что победитель станет о чемто договариваться с побежденным? Что за детская наивность? Этот лысый человечек вообще был какойто инфантильный – создавалось впечатление, что он искренне верил в ту галиматью, что нес в массы. И еще больше потрясала его убежденность, что господин Рейган чтото решает. Если уж Генеральный секретарь – первый после Бога (которого согласно действующей идеологии просто нет) – и тот не всегда волен принимать единовластные решения, то почему несчастный Ронни должен обладать исключительным правом? Словно на него не давят ребята из "НортропГрумман", "Боинг", "Локхид Мартин", "Бектел", "Дженерал Дайнемикс" и иных, сильно алчущих бюджетных денег компаний? Что делала советская разведка в это время? Неужели М.С. Горбачев не получал сведений о том, кто на самом деле заправляет мировой политикой? Или это был отчаянный рывок с желанием спасти издыхающие экономику и идеологию? В любом случае, ни к чему хорошему его телодвижения не приведут.

В общем, программа "Время", прежде мною любимая за жизненный оптимизм, стала какойто ужасной дырой в Зазеркалье, откуда на свет божий лезли глупости, нелепости и страхи. А, может быть, это я за последние годы так изменился, что во всем стал видеть плохое?

Разбираться с этим не хотелось, да и перелеты прилично меня утомили. Вспомнив, как трудно перенес акклиматизацию оказавшись в Штатах, я принял душ и просто лег спать.

Утром проснулся в хорошем расположении духа, сходил на ранний завтрак и, обвешавшись фотоаппаратами и объективами к ним, выполз в фойе, где очкастая Ирина собирала желающих осмотреть Кремль.

Как забавно получилось, что будучи русским, я так и не увидел этого символа России, и только став американцем, я получил такую возможность.

Нас провели по брусчатке Красной Площади, дали вволю поснимать Собор Василия Блаженного и Мавзолей, у которого, несмотря на гаденькую погоду, вилась длиннейшая очередь из индусов, китайцев, русских и бог знает кого еще. Мы отказались смотреть на мертвого человека и попросили показать нам Алмазный Фонд. Потому что нет в мире других людей, так же живо интересующихся всякими блестящими штуками, чем американцы и англичане. Ну, кроме меня, конечно.

Богатства российской короны вызвали сдержанное одобрение англосаксов, и каждый мысленно примерил все эти короныбраслетыскипетры на свое бесконечно любимое чело.

Мы обошли белоснежные соборы внутри Кремля, потыкали пальцами в надписи на погребальных урнах с прахом московских князей, их жен и детей. Все, абсолютно всё было не такое, как в Америке.

Мои спутники деловито лопотали, оценивая стоимость Царьпушки или Царьколокола, если их выставить на соответсвующем аукционе, а я едва себя сдерживал от того, чтобы не начать искать дорогого реформатора Горбачева, чтобы передать ему несколько добрых слов и один хороший удар шестикилограммовым Kodak'ом по лысой макушке. Чтобы сохранился "золотой запас СССР" в две с половиной тысячи тонн, а не был распродан и вывезен черт знает куда, чтобы не вымирало население моей страны, чтобы не было отдано за "здорово живешь" имущество моей армии в Европе, чтобы не вырос внешний долг в два раза, чтобы те сорок миллиардов марок, что приготовили немцы как "выкуп" за Восточную Германию все же дошли до адресата, а не были "прощены"… И это только то, что он натворил вне Союза. А если добавить сюда Баку и Сумгаит, Карабах и Ош… Масштабы его разрушительной деятельности за какихто шесть лет потрясали! И, попадись он мне на дороге – не знаю, нашлись бы во мне силы удержаться от одного очень верного, но по сути бестолкового поступка?

На обед мы вернулись в "Россию", а сразу после него группа разделилась: часть поехала смотреть Бородинскую панораму, а другая решила пройтись по ближайшим московским улочкам. Не знаю, было ли это возможно три года назад, но теперь с нами не было никаких сопровождающих.

Я не спешил к Павлову – впереди была еще целая неделя. И весь оставшийся день честно сопровождал троих канадцев, включая Анну, стараясь максимально соответствовать образу дружелюбного янки. Я тыкал пальцем в путеводитель и на ломанном русском: "Горбачофф, вотка, перестройка, здрафстфуйте, добри вечьер, варфаркастрит, адинтватрии" – выспрашивал дорогу у прохожих, громко смеялся, делился жвачкой "Wrigley" с московскими подростками и менял значки на однодолларовые купюры, которыми в избытке запасся по совету Сьюзанн из туристического агентства. К моему удивлению, многие прохожие владели английским на весьма приличном бытовом уровне, и общий язык найти оказалось несложно. Гдето помогали жесты, а гдето рисунки. Балаган удался на славу, и я подружился еще с двумя канадцами – Пьером и Джоан Роуз, пригласивших меня на вечернее распитие бутылочки настоящего ирландского виски, который они успели купить в Duty Free в Хитроу.

От виски я отказался, заявив, что коль уж мы попали в Россию, то и пить нужно водку, квас, и армянский пятидесятиградусный коньяк "Двин", который так любил наш союзник – лорд Черчилль. Идея была поддержана и в баре "России" мы накушались порусски (так, во всяком случае, считала Анна Козалевич – единственная в группе имевшая русские корни и поэтому ставшая беспрекословным авторитетом во всем, что касалось "рашн традишн").

Вечером в номере, куда меня довели Пьер и еще какойто англичанин, зазвонил телефон, и вкрадчивый голос на плохом английском поинтересовался, не желаю ли я скрасить свой досуг общением с "рашн пусси"? Помня краем сознания о возможных провокациях, я отказался, нагрубив безвестному сутенеру, пообещавшему в ответ показать мне при случае кузькину мать. Я послал его в задницу вместе с его матерью и "пуссиз". Мы препирались минут пять, пока обоим не стало смешно. Развеселившийся "гёрлз босс" пожелал мне спокойной ночи, и я не преминул этим воспользоваться, отключив телефон от сети.

На следующее утро была запланирована экскурсия в ТроицеСергиеву Лавру продолжительностью в восемь часов. Сказавшись больным от вчерашнего возлияния для столь далекого путешествия, я остался в гостинице.

Еще два часа я слонялся по коридорам "России" выпрашивая у добрых теток на постах аспирин и аскорбинку, потом собрался, сдал ключ и отправился в город – "посмотреть московский ГУМ".

Разумеется, ни в какой ГУМ я не поехал.

Мой путь лежал в сторону Каширского шоссе, на недавно открытую станцию метро "Кантемировская", неподалеку от которой проживал Валентин Аркадьевич Изотов.

Я позвонил в звонок незнакомой мне квартиры на четвертом этаже и, спустя пару минут дверь открылась:

– Здравствуйте, – приветливо сказала… Юленька Сомова, еще не узнавая меня. Потом глаза ее покруглели, распахнулись широко и она добавила: – Ты?!

– Здравствуйте, Юля, – растерянно ответил я.

Повисла неловкая пауза.

Она стояла передо мной в простеньком халатике, переднике поверх него. Совершенно без краски на лице – такая знакомая и близкая, такая, какой я ее помнил в лучшие наши годы. Мне невольно захотелось прикоснуться щекою к ее лбу, волосам, носу, вдохнуть ее запах. И я еле удержался, чтобы не сделать этого и через мгновение морок развеялся.

Она оценивающе смотрела на меня, одетого во чтото явно не со швейной фабрики "Красный октябрь".

А я думал о том будущем, что не случилось, но навязчиво вело людей друг к другу. Видимо, всетаки была в мире какаято предопределенность.

– Как ты меня здесь нашел? – Спросила внучка Изотова.

Я пожал плечами.

– Кого там принесло, внуча? – раздался голос Валентина Аркадьевича из глубины квартиры.

– Это ко мне, дед, – строго ответила Юля.

– Нет, Юля, не к вам, – мне пришлось ее поправить. – К вашему деду.

Она недоверчиво скосила на меня глаза, чуть повернув голову в сторону:

– А откуда вы его знаете? – И не дожидаясь ответа, крикнула деду: – Не, дед, это, оказывается, к тебе.

Она открыла дверь шире:

– Проходите, дед в комнате. Мемуары пишет.

– Спасибо, Юля. Думаю, он будет рад меня видеть.

Войдя, я сбросил кроссовки и ступил ногами на бордовую ковровую дорожку с зелеными полосами вдоль краев.

Изотов почти не изменился, старики вообще не подвержены времени. Он улыбался, рассчитывая, наверное, увидеть когото другого. Но вошел в комнату я.

Валентин Аркадьевич снял с носа очки.

– Сергей? Чтото случилось?

Я покачал головой:

– Ничего важного. Вот, прилетел навестить.

Я чувствовал запах и слышал тихое сопение стоящей за моей спиной Юленьки, и мне совсем не хотелось посвящать ее в наши дела.

– Проходи, гость, садись, – Изотов показал мне на диван у стены. – Это внучка моя, Юля. Она учиться сюда приехала. В институт тонких химических технологий. Третий курс уже. Будущий химиктехнолог, мастер литья резиновых калош. А это – Сергей Фролов. Вот и познакомились.

– Мы немножко знакомы, – поправил я Валентина Аркадьевича. – Мы же из одного города, встречались както.

– Правда? – преувеличенно сильно удивился Изотов. – Вот бывает же такое! Чаю будешь?

Я не успел ответить.

– А вы что, тоже знакомы? – "Сообразила" Юля. – Интересно! А откуда, дед?

– Да уж, знакомы, – вздохнул Изотов. – Старые знакомцы – боевые, можно сказать, товарищи. Так ты сделаешь нам чаю?

– Со слоном, – попросил я.

– Соскучился по слону?

– Не представляете насколько.

– Хорошо. Внуча, чай со слоном для гостя завари.

Косясь на меня, Сомова вышла из комнаты и загремела посудой, зажурчала водой гдето на кухне.

– Юля, доча! – крикнул Изотов, чтоб его услышала внучка. И попросил, когда она появилась: – Сходи, пожалуйста, в магазин, купи нам коньяку, коечто отметить нужно.

Пока она переодевалась, сервировала стол, принесла заварившийся чай, мы с Изотовым успели обсудить виды на урожай в текущем и будущем году, сравнить достоинства нашей и заграничной авиации, похвалить демократичность Горбачева и его шаги навстречу народу и приступили к "моему хобби" – парусным регатам.

Когда хлопнула входная дверь, разговор сразу изменился:

– Что стряслось? – Валентин Аркадьевич жестко оборвал мое повествование о лодках, которые я видел живьем только на фотографиях в журнале "Катера и яхты".

– Есть серьезные подозрения, что человек Павлова затеял свою игру. Хотелось бы выяснить у самого Георгия Сергеевича суть некоторых распоряжений.

– Сережа, это очень серьезные обвинения. У тебя есть факты или только догадки и "видения"?

– Я понимаю, Валентин Аркадьевич, что это не игра в бирюльки. Конечно, у меня есть факты. Мне нужен разговор с Павловым.

– Это ты уже говорил, – Валентин Аркадьевич положил очки, которые все еще держал в руках, на стол. – Я постараюсь все устроить. Ты же здесь… не совсем Сергей?

Я кивнул:

– Серхио Саура, американский бизнесмен и плейбой, собирающий коллекцию девичьих… скальпов.

– Вот как, плейбой? Хорошо, тогда позвони мне завтра из телефонаавтомата.

Он продиктовал номер, который я сразу запомнил – был он достаточно прост.

– А теперь расскажи мне, как ваш план в целом? – Изотов уселся поудобнее на своем жестком стуле.

– Работаем как рабы на галерах, – пошутил я, вспомнив одного персонажа из скорого будущего. – Думаю, все успеем сделать, если нам не станут мешать.

Я коротко рассказал ему о том, во что счел возможным посвятить деда. И спросил, как ему на самом деле нравится то, что делает нынешнее Политбюро?

– Ты представляешь, Сережа, я ведь сомневался в твоих словах. Каждый день, с тех пор как ты с Захаркой уехал к Павлову, я сомневался и искал твои ошибки в предсказании происходящего. Когда выбрали Генсеком Горбачева и когда он не встал во главе Верховного Совета, отдав этот пост Громыко, когда он провозгласил свою перестройку: "нужно чтобы каждый на своем месте ответственно делал свою работу – вот и вся перестройка", так он говорил по телевизору – я сомневался… Я искал в этих событиях какоето несоответствие твоим прогнозам. Мне совсем не хотелось, чтобы они стали правдой. А поверил только когда в феврале из Политбюро выпнули Гришина и протащили туда обещанного тобою Ельцина. Вот тогда у меня отпали последние сомнения. Вот тогда я и понял, что ничего уже не изменится. Эти его популистские проверки прилавков магазинов и рынков, работы трамваев и троллейбусов, после которых ничего не менялось, кроме новых обещаний – так нагло и открыто к власти никто еще не рвался…

Я прихлебывал чай, слушая его рассуждения и изредка почти автоматически вставляя "ага, угу, конечно, да", но внезапно он остановил поток слов и спросил:

– Сильно Москва изменилась?

В этот момент скрипнул ключ в замке, и в дом вернулась Юля.

– Дед, – рассерженным голосом с порога заявила она, – ты меня больше в магазин за своим коньяком не посылай! Сам ходи за ним! На меня смотрели так, словно я алкоголичка какаято! И продавать не хотели, пока паспорт не показала. А еще какието алкаши привязались, все третьей звали. Не пойду больше!

Я улыбался, вспоминая ее привычку все сваливать в одну кучу. Если утром сломался каблук – то и все остальные события дня будет плохими: вороны будут особенно черными, машины вонючими, а дети в песочнице – крикливыми.

– Вот! – она поставила бутылку на стол между нами. – Пейте!

Довольная устроенной демонстрацией своей значимости, удалилась из комнаты, она задержавшись на мгновение на пороге – проверить краешком глаз мою реакцию.

Я сидел спокойный и добродушный как Будда Майтрейя, хотя вряд ли Юленька знала, кто это такой. А Валентин Аркадьевич спрятал улыбку в своих знаменитых усах.

Мы действительно выпили по рюмке отвратительного трехзвездочного коньяка – чтобы у Изотова было оправдание перед внучкой. Еще немного поговорили о всякой всячине, и я стал собираться.

Уже стоя у открытой двери, Юля нашла в себе смелость спросить:

– Тогда, в автобусе, вы говорили со мной потому что я внучка деда Вали?

– Нет, Юленька, – доброжелательно улыбнулся я. – Тогда это была чистая случайность. Просто вы мне очень понравились.

– Так почему тогда…

– До свиданья, Юленька, – перебил я девушку и, спускаясь вниз по лестнице, услышал вслед тихое:

– До свидания.

Я вернулся в гостиницу и подарил дежурной по этажу "красиви рюсски матрошка", чтобы не оставалось сомнений в моем блуждании по галереям ГУМа, а то еще сообщит "куда надо". А мне сюрпризы вообще не нужны. Их и без того хватает.

На следующий день я улучил момент и позвонил Изотову из телефонаавтомата на станции Кузнецкий мост – до нее было недалеко идти от гостиницы, но в то же время она располагалась на достаточном удалении, чтобы гарантированно не встретиться с кемто из группы или сопровождавщих.

Павлов обещался ждать меня около полудня в холле Третьяковской галереи.

В условленное время я был на месте.

Георгий Сергеевич тоже совсем не изменился – такой же большой и грузный, только почемуто с палочкой.

– Здравствуй, Сережа, – поздоровался он. – Как ваши дела?

Мы потихоньку пошли по экспозиции, иногда присаживаясь на скамейки, и я объяснил Павлову причины своего появления. Как и ожидалось, ни о каком требовании вернуть половину денег он не знал, и, хоть и старался не показать виду, но заметно расстроился.

– Что же станем делать, Сережа? Так просто этого оставлять нельзя.

И только теперь в моей памяти о Чарли появилось четкое знание, что он был убит неизвестными в начале восемьдесят седьмого.

– Мы разберемся с ним, Георгий Сергеевич.

– Хорошо, Сережа, – вздохнул Павлов. – Жалко мальчика. Я читал о ваших успехах. Игорь (вот как звали Рассела!) достаточно подробно все изложил в своих сводках. Пока мне нравится то, что вы там наработали. А с Игорем… Такое не должно оставаться безнаказанным. И без него в нашей стране полно иуд. Но, кажется мне, что это еще не все, что ты привез мне?

– От вашей проницательности трудно чтото скрыть, Георгий Сергеевич. Да, это еще не все. Но…

– Рассказывай, Сережа.

Я собрался с мыслями и без долгих предисловий выложил свое желание:

– В следующем году осенью на всех мировых биржах случится невиданный коллапс. "Черный понедельник" назовут эту дату. Падение за один день будет колоссальным. От двадцатидвадцати трех процентов по основным индексам на европейских и американских биржах до сорока пяти на азиатских. Но в течение двух лет рынки полностью восстановятся.

– Интересно, – Павлов склонил голову. – Иии?

– Было бы очень хорошо, если бы на этот период времени в моем распоряжении оказалась значительная сумма. На порядок, а лучше на два больше, чем есть сейчас. Чем больше вход, тем больше выход.

– И где же я тебе ее возьму?

Он придержал меня за руку и усадил на скамейку перед огромным полотном с изображенной на нем горой человеческих черепов.

– Апофеоз войны, – прокомментировал картину Павлов. – Не знал художник Верещагин, что будущие войны будут вестись не на выжженных полях, а на площадках фондовых бирж. Однако результатами нынешних войн будут не жалкие горки костей и разрушенные кишлаки. Победитель получает весь мир. Право диктовать свою волю. Наверное, ради такой цели ничего не жалко?

– Не знаю. Наверное. У моей войны другие цели.

– Но итог будет тем же, – то ли спросил, то ли заключил Павлов.

– Знаете, Георгий Сергеевич, я два года не только делами занимался. Я читал. Читал все то, что невозможно прочитать здесь. И вот что я вычитал. Примерно в то же время, когда художник Верещагин в чине поручика ездил по гарнизонам Средней Азии, набираясь впечатлений для вот этой картины, на другом конце света шла война. И там этих черепов были не кучки, там горы громоздились до неба. Есть много точек зрения о причинах войны, о тех, кто ее развязал. Ктото винит парагвайских диктаторов, возомнивших о себе невесть что, ктото настаивает на том, что во всем виноваты безголовые бразильцы. Есть мнение, что войну развязали деятели из Британии, чьим пароходам было запрещено появляться в Парагвае, а банковские дома Бэрингов и Ротшильдов никак не могли втюхать парагвайцам – на тот момент единственной индустриальной стране в Южной Америке – свои кредиты. Но факты, факты: Парагвай до войны – ведущая южноамериканская страна без внешнего долга, без безработицы, без преступности, без инфляции, но зато со всеобщей занятостью, сытостью, образованием, которое, кстати, было бесплатным…

– Прямо СССР какойто. Почему же в наших учебниках о том Парагвае ни слова?

– Наверное, потому что там социализм стал не результатом борьбы народных масс, а итогом кропотливой работы трех поколений диктаторов, понявших, что самым послушным гражданином будет довольный гражданин.

– А разве так бывает? Чтобы социализм шел сверху?

– В Парагвае было. Диктаторы Лопесы очень своеобразно для того времени взаимодействовали с внешним миром – брали не кредиты, а нанимали специалистов: инженеров, архитекторов, учителей. Выгнали из страны испанских колонизаторов, и национализировали их землю, на которой развернули фермерские хозяйства и самые настоящие колхозы – хозяйства с общественными основными фондами. Они назывались "Поместья Родины". Представляете?

– Смотрика, а мы все гадали – откуда эта замечательная идея? И что дальше?

– А дальше все просто – Парагвайцев втянули в войну, но сказать честно, они и сами были не против немного повоевать: нужен был выход к морю. А как только единственная водная артерия – река Парана, связывающая континентальный Парагвай с океаном, оказалась в руках бразильцев, вторгшихся в соседний Уругвай, война была практически предрешена.

– Везде одно и то же, – горько заметил Павлов. – Доступ к ресурсам, их болееменее справедливое распределение, транспортировка продукции до мест сбыта. Убери чтонибудь одно из этой задачи, и развитие будет невозможно.

– Везде одно и то же, – повторил я вслед за Павловым. – Потому что законы экономики везде одинаковы. И тот, кто ими владеет лучше, знает и использует нюансы и взаимосвязи – тот и правит миром. И подругому – никак.

Павлов на пару минут призадумался, а потом спросил:

– Так что там с Парагваем?

– Война с Аргентиной, Бразилией, Уругваем. Истреблено почти все парагвайское население. Уж мужское – практически все. От полутора миллионов довоенных осталось двести тысяч после войны. Из которых мужчин – менее тридцати тысяч. Из прежних семисот. Тот самый геноцид, о котором так любят теперь орать честнейшие бритты и янки на каждом шагу. Огромные контрибуции победителям, "благородно" прощенные в 1948 году. Но и победители – Бразилия, Аргентина, Уругвай, оказались так измотаны этой войной, так опутаны военными кредитами Ротшильдов и Бэрингов, что почти сто лет расплачивались по своим векселям. Как говорится – ищи, кому выгодно?

– Это все познавательно и поучительно, но к чему это ты рассказал?

– К тому, что эти ребята никогда не допустят существование справедливого, успешного общества. Ключевое слово – "успешное". Голодные и нищие Северные Кореи нужны им как иллюстрация бесполезности социализма. И жить будут вечно – в качестве наглядного пособия.

– Но ведь у Ленина получилось?

– Получилось. Путем соглашения с теми же Ротшильдами, Рокфеллерами, Шиффами и остальной камарильей. НЭП, огромные кредиты, вывоз золота и ресурсов из страны, запуск в страну иностранных концессий – от "Форда" и "Бектела" до "Лена Голдфиелдс", изза которой, собственно, в свое время и началась первая русская революция 1905 года. Ленский расстрел помните? Это так иностранное предприятие боролось с русскими наемными работниками. А шведские паровозы Льва Давидовича Троцкого? На них ведь ушла почти треть годового бюджета СССР. Добрые шведы построили на русские деньги у себя – не у нас – целые заводы, чтобы выполнить первый международный заказ большевиков. А в стране в это время голод. Страна жрать желает, но Лев Давидович тратит золото на шведские паровозы. Правда, Иосиф Виссарионыч всю эту свистопляску прекратил. Но меры понадобились действительно жуткие – репрессии, раскулачивание… И все равно ему не дали спокойно жить и развиваться, втянув во Вторую мировую. Но товарищу Троцкому он ледорубом за паровозы и все остальное отомстил. Я не сторонник методов Сталина, просто объясняю, что с этими господами нужно разговаривать на их языке. На самом деле я гдето даже прочитал такую версию появления первого государства коммунистов: будто бы в 1913 году, когда родилась Федеральная Резервная Система в США, русскому императору Николаю II, немецкому Вельгельму II и австрийскому Францу Иосифу I тоже был предложен господами Ротшильдами подобный проект устройства частного Центрального Банка. Как говорил ктото из основателей этой безумной семейки: "дайте мне возможность печатать деньги для страны, и мне не будет дела до того, какие законы в ней будут приниматься". Что, кстати, еще раз подтверждает точку зрения, что капиталу нет разницы – с каким общественнополитическим строем работать – была бы прибыль! И, разумеется, эти господа были посланы в положенное им место. Итогом стала война, уничтожение династий, империй…

– Это все очень познавательно, – прервал меня Павлов. – От менято ты чего ждешь?

– Вы сделали первый шаг, разумно было бы сделать второй. Поговорите с Кручиной. Я могу очень быстро удвоить капитал партии. И сам на этом прилично заработаю. Чем больше денег у меня окажется в октябре восемьдесят седьмого, тем легче будет мне воплотить в реальность наш план. Да, глядишь, и у страны появится передышка!

– Сережа, ты спятил! – беззвучно засмеялся Павлов. – Ты хочешь, чтобы я пришел к Николаю Ефимовичу и вот так, за здорово живешь, попросил у него на недельку несколько миллиардов долларов?

– Я рассчитываю на десять.

Павлов хлопнул меня ладонью по коленке и едва не захохотал в голос.

– Вот говорил мне в свое время Леонид Ильич – нельзя нашим людям долго жить там. Теряют ощущение реальности.

Наверное, в чемто он был прав. Но я знал, что деньги он мне найдет. Это было так же верно, как и то, что оба партийных кассира выбросятся из окон своих квартир.

– Георгий Сергеевич, когда наступит день, о котором я говорю, вы станете локти кусать от упущенных возможностей.

– Сережа, это непросто сделать даже чисто технически.

– А что в этом мире просто? У нас впереди год. Есть время подготовиться и провести все чисто и красиво. Зато это будут не жалкие крохи, что сейчас я подбираю, а нормальный, реальный капитал, с которым уже можно работать и с которым будут считаться. Я ведь тоже не хочу ограничиться только американским рынком – я им покажу, что такое настоящий арбитраж. Кризис начнется в Гонконге и покатится вслед за солнцем по всей планете. Я отработаю последовательно все рынки – Азиатский, Европейский, Американский и снова Азиатский. Из десяти миллиардов я сделаю вам сто. Я уроню американцев не на жалкие двадцать три процента, как это должно было бы случиться, я свалю их на сорок. И им долго будет не до Союза. Глядишь, и Горби образумится.

Павлов встал, сделал мне знак оставаться на месте. Георгий Сергеевич подошел к картине Верещагина, долго вглядывался в пустые глазницы иссушенных черепов, потом повернулся ко мне лицом.

– Ты в самом деле можешь так сделать, Сережа?

– Это самое малое, что я смогу сделать. Просто если вы мне сейчас не поможете, такого второго шанса уже долго не будет. И мне придется долгодолгодолго играть по их правилам.

– Но ты же видишь будущее. Ты ведь знаешь, что я не дам тебе этих денег? Или дам?

Я смотрел на него самым честным взглядом из тех, какими овладел недавно, старательно репетируя весь вчерашний вечер перед гостиничным зеркалом.

– Под лежачий камень вода не течет. Вы поговорите с Кручиной?

– Предположим, ты выполнишь то, что обещаешь. Сколько ты вернешь? И какие этому гарантии?

– Верну половину всего дохода. Гарантии…

Я задумался. Этот вопрос както выскользнул из моего внимания.

– Гарантии… Если деньги не получу я, то в сентябре девяносто первого их получат совсем другие люди. И играть будут этими деньгами против меня, против нашего плана. Гарантии возврата – никаких. Кроме моего обещания и вашего здравого смысла. Да и понадобится мне сторонняя кубышка, которую иногда можно будет подключать к самым ответственным операциям. Знаете, как наперсточники на рынке: "шарикмалик, кручуверчу, обмануть всех хочу"?

Павлов засмеялся.

– Знаешь, Сережа, второго такого комсомольца как ты на просторах родины не найти.

– Да какой из меня комсомолец? Где вы видели комсомольцев, орудующих на валютных биржах?

Георгий Сергеевич сел рядом.

– Поверь мне, Сережа, есть и такие комсомольцы. Не все о них знают, но тем и лучше. Хорошо, Сергей. За два года ты доказал, что твоим словам можно верить. Я поговорю с Николаем Ефимовичем. Но ничего не обещаю, потому что не знаю, чем обосновать свою странную просьбу.

– Спасибо.

– Ты ведь знал, стервец, что я соглашусь? – Георгий Сергеевич сказал это тихо, немного наклонившись ко мне.

– Я даже знаю, о чем вы меня сейчас попросите.

Павлов отшатнулся.

– И я вам обещаю сейчас, Георгий Сергеич, что когда здесь все начнется, я обязательно позабочусь о ваших близких. И о близких Кручины, Изотова, Воронова. Они не останутся без дела и без средств.

Несколько минут мы молчали, глазея на бродящих по залам людей.

Тетка лет пятидесяти, с огромным бюстом, упакованным в плотное зеленое платье, с высоченной прической, прекрасно исполняющей роль маяка для отставших, вооруженная короткой указкой водила за собой группу голландцев, громко объясняя им подробности жития русских художниковпередвижников. Иностранцы щелкали языками и чтото обсуждали между собой. Проходя мимо нас, экскурсовод презрительно поджала губы, словно были мы недостойны лицезреть ее блиноподобное лицо в толстой роговой оправе очков с несчетным количеством диоптрий.

Павлов приветственно кивнул ей – наверное, на всякий случай.

– Хорошо, Сережа. Тогда мы с тобой договорились. Проводишь меня до метро?

– У меня тоже будет к вам просьба. Найдите способ передать маме и Майцевым, что с нами все хорошо.

– А с вами все хорошо, – поднимаясь со скамьи, сказал Павлов. – Вы помогаете братьям монголам осваивать пустыню Гоби. И даже иногда пересылаете понемножку денег.

– Спасибо, Георгий Сергеевич, – поблагодарил я. – Это на самом деле важно, чтобы близкие были спокойны.

– СережаСережа… Ты говоришь так, словно не мне, а тебе семьдесят шесть лет.

Расстались мы с ним действительно у метро, только он сел в такси – в третье, остановившееся на поднятую руку.

– Прощайте, Георгий Сергеевич. Хочется верить, что мы еще увидимся, но наверняка я этого не знаю.

– До свидания, Сережа. И с Игорем там… поаккуратнее. Чтобы без лишней огласки.

Он сел в "Волгу", а я спустился на станцию "Новокузнецкая".

Вернувшись в "Россию", я позвонил Захару, и десять минут рассказывал ему – сонному и злому – какие в Москве красивые женщины, но только все очень бледные – не загорают и отвратительно красятся. Мы обсудили с ним возможности поставки в Россию хорошей косметики, соляриев и фенов, но пришли к выводу, что пока нет окончательной ясности, что у Горби получится с перестройкой, говорить об этом преждевременно.

Захар понял, что главная цель достигнута, но денег "уже завтра" ждать не стоит.

От моего экскурсионного тура осталось еще четыре полных дня, и три из них я честно мотался с группой по монастыряммузеямдворцам. А на четвертый снова сказался больным и поехал к Изотову. Тянуло меня к нему чтото. Наверное, это был самый глупый и бестолковый мой поступок за последние три года. Но мне не хотелось уезжать, не повидав старика еще раз. Или его внучку.

На "Кантемировской" меня дернули сзади за рукав и я оглянулся.

Передо мной, улыбаясь, стояла Юленька Сомова.

– Здравствуйте, Сергей Фролов! А я иду и думаю, вы это или не вы? Мы с вами в одном вагоне ехали, только у вас вот эта штука в ушах, – она показала пальцем на наушники моего Walkman'а, которые, сняв с головы, я уже мял в руках. – И вы так сосредоточились, что ничего вокруг себя не видели. Да и не узнали бы меня, наверное, я же в шапке. А вы к нам? Дед рад будет. Вы когда уехали, он так переживал, полбутылки сам выпил, довольный ходил и все заставлял меня в шахматы играть. Еще говорил, что я дура дурацкая. Но это не со зла. Он так всегда говорит, когда у меня чтото не получается!

Я ненавидел ее до зубовного скрежета – за то, что она так неотличимо похожа на ту, которую я любил, и которая меня так бессмысленно предала. Я готов был растоптать ее здесь же и навсегда забыть, но знал, что у меня никогда не поднимется на это рука.

Она стояла передо мной – тоненькая, в сером демисезонном пальтишке и белорозовой сетчатой, самовязанной шапке с выпадающими изпод нее темными локонами, такая похожая на ту, что уже то ли была, а то ли нет в моей жизни. Чтоб ты сдохла, Юленька!

– Здравствуйте, Юленька. Вы угадали, я к вам. Вернее, к вашему деду. Я завтра уезжаю из Москвы надолго. Хотел попрощаться с Валентином Аркадьевичем, – сказал я вслух.

– Вот здорово! Дед говорил, что вы часто за границей в командировках бываете. Это так интересно, расскажете? А то у деда Вали все рассказы про загранку столетней давности – скучно. А я из института еду, у нас сегодня всего три пары было, а преподаватель по химической термодинамике отменил свою лекцию. Мы в магазин зайдем?

– Зачем?

– Нуу, для разговора чегонибудь возьмем. А то у деда Вали один только коньяк остался с прошлого раза, а я его не очень люблю. Лучше вина болгарского взять – "Монастырскую избу" или "Медвежью кровь". Вкусно. Только не грузинское. Не люблю я его, терпкое оно!

Ну уж ято как никто другой знал – что ты любишь, а что нет.

– А как же антиалкогольная компания? – усмехнулся я.

– Да ну их, – она махнула рукой, словно прогоняя невидимую муху, и мне был очень знаком этот жест. – Понапридумывают всякого, а мы отдувайся. У нас вон на курсе Васька Менщиков ночью водкой торгует – так у него участковый милиционер на содержании, а сам на лекции на "Волге" приезжает и за зачеты преподам по четвертаку дает – круглый отличник. А все потому что у него мать – директор магазина! А у меня родители – инженеры на заводе, а дед – старый коммунист. От которого ну совершенно никакого толку, кроме обзывательства!

Знала бы Юленька, какими делишками на самом деле промышляет ее заслуженный дед…

– Ладно, зайдем за вашей "Медвежьей кровью", – мое великодушное согласие ее неподдельно обрадовало.

Мы купили бутылку вина, шоколад, еще какуюто ерунду.

Пока шли от магазина до дома, Юленька успела рассказать мне, как ходила недавно в кино на премьеру фильма "Храни меня, мой талисман". Она неподдельно восторгалась смелостью героя Янковского, взявшегося отстоять честь семьи на дуэли и негодовала по наглости Абдулова, для которого нет никаких святынь и ценностей. А мне было смешно слышать из ее уст такие категоричные суждения. В том будущем, которого уже не будет, она, не задумываясь ни на минуту, плюнула на меня и Ваньку. Что с ней случилось за эти годы, прожитые в браке, если она из чистой, светлой, правильной девочки, превратилась в… непонятно что, оправдавшее какойто внезапной "любовью" предательство двух самых близких людей? Чтоб ты сдохла, Юленька!

Изотов на самом деле был рад меня увидеть – видимо, внучка своим щебетаньем нешуточно его доставала.

Мы поговорили о погоде, о моих вымышленных планах, посоветовали Юленьке лучше учиться, потому что образование – это "жизненный фундамент", словом болтали о всяких пустяках, будто бы и не было никакого большого дела, что однажды нас с ним объединило.

Напоследок я подарил Юленьке свой Sony Walkman с оказавшимися у меня кассетами Брюса Спрингстина и Трилогией Ингви Мальмстина, отчего глаза ее разгорелись и она даже поцеловала меня в щечку. Чтоб ты сдохла, Юленька!

Улетал обратно я со спокойной душой – все дела сделаны и слова сказаны. Рассчитывать на большее было бы абсурдно.

Моей соседкой в самолете до Лондона снова оказалась Анна Козалевич, искренне всплакнувшая, когда самолет отделился от взлетной полосы. Ей удалось найти троюродную сестру и ее детей, она показывала мне фотографии, и я ей сообщил, что в лицах этой семьи есть несомненное сходство с чертами самой Анны. Она обрадовалась и пообещала мне непременно вернуться в Москву, навестить свою далекую сестричку и племянников.

В Лондоне наши пути разошлись. Её самолет отправлялся в Монреаль на пару часов раньше моего.

## Глава 12

Если есть на свете города, которые никогда не меняются, то Луисвилл как раз из таких. В нем даже природа застыла в том же состоянии, что я оставил десять дней назад.

Захар встретил меня сверкающей белозубой улыбкой в тысячу звездных величин. Он долго хлопал меня по спине и восторгался балалайкой, прихваченной мною в Москве специально для него. Из аэропорта мы поехали сразу в больницу к Чарли, но по дороге остановились в дорожной забегаловке – Пицце Аурелио.

За исключением беззвучно жующей в дальнем углу парочки, посетителей не было. Когда у нас приняли заказ на чикагскую пиццу на тонком тесте, Захар сразу перешел к делу:

– Ну что там с Чарли нарешали?

– Чарли поступил неправильно, и это, Зак, не только наша точка зрения. Все, как и предполагалось – деньги вернуть, Чарли приказано уволить насовсем. И не жалеть. Вместо него человек будет попозже. Наверное. Я не очень понял, видимо, для Павлова поступок Чарли тоже был неожиданностью.

– Да уж, наворотил Чарли.

– Как он, кстати?

– Да жив, что ему сделается? Завтра выписка должна быть. Поедет домой свои кости лечить. А там как?

Я понял, что он имеет в виду Москву.

– Так, как я и говорил. Только в реальности выглядит все гораздо ярче и насыщенней, чем в памяти. Холодно, многим голодно. Но в глазах блеск и желание все поменять. Правда, еще не очень знают – что будут менять и как?

– Я тоже соскучился. Ночью снится. Березы, луга, все такое… Как на картинке, – пожаловался Захар.

– Съезди в Канаду. Там все это есть. Отведи душу. А года через три можно будет и… к оригиналу в гости наведаться.

– Я уж дождусь. Рассел интересовался твоим отсутствием. Я сказал Чарли, что ты уехал в Лондон – смотреть Сити и пытаться вылезти на их площадку. Так что твое отсутствие замотивировано, но если станет спрашивать – выкручивайся сам.

Мы на самом деле не проговорили детально причину моего десятидневного отсутствия – сказался невеликий опыт планирования таких операций. Как бы не засыпаться в дальнейшем…

Нам принесли порезанную на квадраты пиццу, к которой я уже привык почти как к пельменям. Миловидная официантка – если бейджик не врал – Дженни, доложила противным голоском:

– Чикагская пицца на тонком тесте, две колы. Бон аппетит.

Картинно вертя тощим задом, пошла в угол к желающим расплатиться.

– Во какая! – Похвалил Захар то ли пиццу, то ли Дженни – уточнять я не стал.

Мы дожевали коржи, расплатились с поджимающей губы официанткой, и минут через сорок я уже входил в палату к Чарли.

Он уже сидел на кровати, перевязанный так, словно побывал как минимум в авиакатастрофе.

– Привет, Чарли, – я подержал его за кончики пальцев, выглядывающие из гипсовой трубы на руке. – Как ты?

– Уже лучше гораздо, – он улыбался мне изпод повязки. – Как Лондон?

– Тонет Лондон. Осень, дожди, Темза и дым. На площади Патерностер чисто и благолепно. Джентельмены, что с них взять? Они даже грабят друг друга в белых перчатках. Все как на картинке.

– Посмотрел?

– Насмотрелся. Думать будем, там тоже большие деньги, Чарли. Очень большие. Как бы не больше, чем здесь. Ты давай, выздоравливай. Дела нас ждут великие.

– Да самому уже надоело валяться. Вы только без меня ничего серьезного не начинайте, ладно?

Я пообещал, что мы непременно дождемся его выздоровления, да и в ближайший месяц ничего особенного не предвидится.

Я сдержал слово: весь ноябрь мы с Захаром планировали несчастный случай для Чарли – и без него ничего серьезного не начинали. Ведь он должен был стать главным участником предстоящего события.

Новостные каналы девятнадцатого ноября захлебнулись необыкновенной новостью – в России правительство и компартия разрешили частную инициативу. Появился закон, легализовавший "подпольные" доходы. Перестройка прочно встала на рельсы. Теперь ее главный лозунг звучал не погорбачевски "каждый на своем месте должен ответственно делать свое дело", а прямотаки побухарински "обогащайтесь!". Правда, незабвенный родитель "диалектики стакана" и "любимец партии" имел в виду по большей части крестьянство. Теперь же разрешалась частная инициатива практически везде: "все, что не запрещено – то разрешено". И в стране скоро появились другие "руководящие и направляющие центры", действующие на законных основаниях. На самом деле этим вроде бы полезным законом было позволено оппозиции внутри страны – национальной или политической – иметь и высказывать свои убеждения не опасаясь, что однажды придут ребята из ОБХСС, как происходило это раньше и прикроют нарождавшуюся демократию банальным обвинением в расхищении социалистической собственности. Кто женщину кормит, тот ее и танцует. Если у коммунистов денег нет, а у Маматкула деньги есть – я стану слушать Маматкула, и делать то, что попросит выполнить этот хороший, достойный человек.

Рассел появился в офисе в конце ноября – как раз в разгар скандала "Иранконтрас", когда Оливера Норта уволили из аппарата Совета национальной безопасности, а Ронни Рейган уже прикидывал – стоит ли уходить в отставку?

Он пришел, опираясь на трость, но сам. Захар, поехавший с утра к Расселу домой, шел чуть сзади, страхуя. Чарли был доволен своим здоровьем, делами и успехами. Немножко расстраивало его, что рокеры так и не были найдены, но он не терял надежды. Да и полицейский инспектор заверил нас, что если они в Кентукки, то из штата им не выбраться. Мне было забавно наблюдать его наглую самоуверенность – Захару на днях пришла почтовая открытка, стоимостью в тысячу долларов – ровно столько, сколько он остался должен бородачам. На открытке два довольных абсолютно лысых – как бильярдные шары – парня в гавайках чтото удили в море. Отправлена она была с островов Бимини.

Два дня мы вместе делали то же самое, что и всегда: грузили наших брокеров ордерами, отправили Джоша в Калифорнию – присмотреться и провести переговоры о приобретении тамошних виноградников – все было как обычно.

На третий день – это был четверг, я прикрыл дверь к девчонкам и сказал:

– Чарли, есть информация, что скоро, гдето через неделю, повторится нечто подобное той игре против немецкой марки. На нужно собрать все, что у нас есть.

В его глазах блеснул живейший интерес.

– То есть, Сардж, мы гарантированно сможем удвоить наш капитал за пару месяцев?

– Нет, Чарли, не удвоить, а утроить. Примерно за месяц. Движение на рынке будет мощным! Правда, не везде. – Я должен был както обезопаситься от желания Рассела сыграть самому. – Так что готовься, спать не придется.

И мы начали постепенно выводить наши активы из позиций и аккумулировать деньги, как делали это в прошлый раз.

В понедельник Чарли явился в офис возбужденный:

– Зак, Сардж, у меня есть отличная новость! Наш инвестор из Европы решил тоже принять участие в игре. Сорок пять миллионов долларов!

Всетаки пятерку гдето прижал наш жадный Чарли. Но и то хлеб.

– Если еще не поздно, – продолжал он, – то завтра деньги будут на счетах.

– Отлично, Чарли! – обрадовался Зак, потому что все разыгрывалось ровно так, как рассчитывалось. – А какая там доля "Торговой компании Смита"?

Этот вопрос застал Чарли врасплох – видимо, он всерьез рассчитывал, что мы станем работать для него бесплатно. Видно было, как он терзался, одолевая свою алчность.

– Не знаю, Зак. В прошлый раз речь не шла ни о каком вознаграждении?

– В прошлый раз была демоверсия, – ввернул Майцев подхваченное у Бойда словечко.

– В прошлый раз и не было закона "Об индивидуальной трудовой деятельности", – заметил я. – Мы тоже хотим кушать, Чарли.

Этот язык ему был понятен. И еще больше укрепил его в правдоподобности предстоящей операции. Хотя для видимости он посопротивлялся:

– Не знаю, парни, нужно поговорить с инвестором. Он не в курсе ваших новых правил.

– Нам много не нужно, Чарли, – обнадежил его Захар. – Выручка от этих сорока пяти миллионов составит еще около восьмидесяти. Нам нужно всего лишь два. По одному на брата.

– Вы же понимаете, что мне придется доложить о ваших запросах? – Такими жадными будут только российские миллионеры!

– Конечно, Чарли, докладывай, – легко "разрешил" Захар. – Это твоя обязанность.

Рассел засобирался и вскоре уехал.

Отсутствовал он часа три и вернулся к обеду, когда мы ждали заказанной пиццы.

– Окей, парни, – с порога заявил он. – Я обо всем договорился. Два миллиона будут наши. Если прибыль составит более восьмидесяти. Если от пятидесяти до восьмидесяти, то полтора.

Захар многозначительно посмотрел на меня: "смотрика – читалось в его глазах, – он и здесь не желает отдавать нам с тобой два миллиона! "Два миллиона будут наши!"

Но Чарли прочел в наших взглядах удивление его способностями переговорщика.

– Трудно было, – пожаловался он. – Не привыкли там еще к таким отношениям.

Я пожал плечами, как бы говоря: а что они хотели? Чтобы мы сидели на миллионах и нищенствовали?

– Тогда в четверг и начнем, помолясь? – предложил Захар.

Во вторник счета действительно распухли почти вдвое. И хоть снять со счетов эти деньги мы не могли без Чарли, но использовать их в сделках – вполне.

А ночью случилось несчастье – дом Чарли, купленный им совсем недавно в ипотеку, взорвался! Приехавшая полиция с пожарными установили, что причиной взрыва был бытовой газ, неосмотрительно оставленный открытым.

В останках хозяина обнаружили приличную дозу алкоголя и его соседи подтвердили, что в тот день вернулся домой Чарли навеселе и с сигаретой в зубах. Больше никто ничего расследовать не стал – все было ясно, как божий день: очередной несчастный случай изза пьянства.

Полиция допросила нас, наших помощниц и Джоша Келлера, с которым часто видели Рассела, но все мы были чисты, искренне сожалели о безвременной кончине несчастного, а Мария даже всплакнула. Она недавно рассталась со своим юристом и имела определенные виды на молодого перспективного холостяка Рассела. Вот так и бывает – человек предполагает, Бог располагает.

Похороны Рассела были торжественными и печальными.

И в тот же вечер мы с Заком почувствовали, что потеряли чтото понастоящему важное. Нам впервые за долгие годы даже не хотелось разговаривать друг с другом. Нами овладела какаято апатия, и мы несколько дней не ходили на работу. Нам часто звонила Линда и докладывала о текущих делах. Иногда они с Захаром обсуждали какието мелочи – мне было откровенно неинтересно в это вникать.

Наследников у Рассела не оказалось. Особых средств тоже – остатки зарплаты за год работы в "Первой торговой компании Смита", чтото около двадцати тысяч долларов, машина, уцелевшая после пожара – она стояла на дороге, да куча обугленных дров. Все это было изъято властями штата: отделом по наследованию и завещаниям в пользу будущих покойников, что останутся без средств на похороны.

Только через неделю мы вернулись к делам.

"Винокурни КеллераКоллинза" мы благополучно продали консорциуму из нескольких участников, выручив за свой контрольный пакет еще около двадцати миллионов. Джош Келлер остался президентом новой компании, за его будущее можно было не опасаться – если не начнет по своему обыкновению истерить и прикладываться к бутылке.

Мы выполнили перед ним все обещания, и он даже еще не сел в тюрьму за мошенничество. Хотя, какое это было мошенничество? Так себе.

Главному мошенничеству еще только предстояло случиться.

Два месяца ничего интересного не происходило – рутина, а потом события понеслись с такой быстротой, что мы боялись за ними не успеть.

В начале января 1987 года Горбачев сделал еще один шаг к пропасти: вышло постановление Президиума Верховного Совета "совместных предприятиях". Называлось оно длинно: "О вопросах, связанных с созданием на территории СССР и деятельностью совместных предприятий, международных объединений и организаций с участием советских и иностранных организаций, фирм и органов управления". Закон был мутный и для зарубежного инвестора практически неинтересный – очень сложная процедура регистрации такого предприятия, отсутствие какихлибо прав для иностранного участника сводили его привлекательность для иностранцев к нулю. Но вот для тех, кто сидел у болееменее приличных денежных потоков – областных, краевых, республиканских администраций и комитетов партии – это закон стал настоящим подарком.

Деньги у государства кончились для государственных структур и вдруг полноводными реками наполнили эти совместные предприятия, образованные при каждом властном центре.

Мы не спешили – возвращаться в Россию было еще рано.

Видимо, и Георгий Сергеевич, глядя на начинающуюся вакханалию в партийных органах, решил более не ждать: в середине февраля к нам в офис пришел незаметный человечек лет пятидесяти. Он назвался Брайаном Золлем и сказал, что очень хочет вложить в наше предприятие некоторые средства, любезно предоставленные ему венским Донаубанком под поручительство господина Павлова. Он заискивающе улыбался при каждой произнесенной фразе и старался произвести впечатление человека совершенно никчемного, но при обсуждении некоторых финансовых тонкостей выдавал суждения, более приличествующие акуле из лондонского Сити, чем неудачнику из Миддлтауна, которым он желал выглядеть.

Советское руководство в массовом порядке принялось освобождать сидевших в тюрьмах и психушках диссидентов, а у нас появилась новая задача: нам требовалось создать новую финансовую машину, которая позволила бы собирать сливки со всех глобальных рынков – от Токио до ЛосАнджелеса – и при этом скрывать от недремлющего ока надзирающих наши действия.

Первая половина 1987 года запомнилась Захару как бесконечная вереница самолетов, гостиниц, городов, банков, лиц и дорогих костюмов. Я, оставшийся в Луисвилле – чтобы не дай бог, не упасть в какомлибо из самолетов – сильно завидовал Майцеву, объездившему практически все развитые страны, учредившему без малого триста компаний.

На это он ухмылялся и заламывал руки, сетуя, что хоть и увидел так много разных женщин, что иному не увидеть и за три жизни, но все хорошо в меру и он с удовольствием готов предоставить мне возможность подменить его на несколько дней. Я тяжело вздыхал и отказывался, а Захар, чмокнув в щеку Линду и одарив очередными сувенирами Марию и Эми, мчался в какойнибудь Париж или Йоханнесбург.

С середины июля стали поступать обещанные Брайаном деньги – по миллиону, по пять, по тридцать – мы размещали их в Штатах и за границей. В Сингапуре, Сиднее, Гонконге, Бомбее, Париже, Гамбурге, Лондоне, Риме, НьюЙорке, Чикаго, Монреале – везде, где шла торговля воздухом.

Мы с ним редко виделись, зато практически каждый день часами разговаривали по телефону. Кажется, мы вообще не клали трубки его целыми днями. Он, как и я, совершенно не загорел, хотя дороги его часто проходили через всемирно известные курорты вроде Ниццы. Из самолета – в машину, из машины – в офис, из офиса – в банк, из банка в машину, потом в гостиницу и снова на самолет – не до загаров.

К началу августа общая стоимость активов, поступивших в наше управление, превысила девять миллиардов долларов. Нам приходилось едва не ежедневно отправлять Кручине для отчетности по пятьдесятьдвадцать миллионов, но мелькнув в его документах, они снова возвращались к нам.

Чтобы не нарваться на какоенибудь громкое расследование, игру на понижение мы начали загодя – в двадцатых числах августа. Мы последовательно продавалипродавалипродавали бумаги. Каждый день на полсотни миллионов по всему миру – каждая отдельная сделка никак не влияла на рынки и не могла никого насторожить. Мы продавали в августе, в сентябре, в начале октября.

К вечеру шестнадцатого октября мы владели только долгами по акциям. Брайан Золль практически поселился в нашем офисе. Оставалось пережить последние выходные перед триумфом.

Конец первой части.

## Дмитрий Владимирович Бондарь

## Другой путь

## Другой путь – 2

## Пролог

Когда рядом Ницца, у вас хорошее настроение, постоянно хочется петь, а всюду, даже зимой – цветы, и над морем возвышается лес мачт – не сомневайтесь, вы в СанРемо! На той самой Цветочной Ривьере у подножия Альп, на берегу Лигурийского моря в итальянской провинции Империя. В маленьком курортном городке, где жителей всегда меньше, чем праздных отдыхающих. В котором казино, концертных холлов, отелей и съемных вилл едва ли не больше, чем жилых домов. В том самом СанРемо, что очень похож на Сочи – запахом моря, горами, загорелыми лицами, но вместе с тем гораздо меньше, ухоженней, уютней и дороже – настоящий рай для тех, кто может платить много.

А если вам посчастливилось оказаться там в феврале или начале марта, то появляется большая вероятность стать свидетелем события, которое каждый год (ну или почти каждый) ждет вся Италия – знаменитый песенный фестиваль.

В 1987 году он был 37м по счету и по большей части запомнился русскоязычной общественности тем, что на него впервые была приглашена эстрадная звезда из далекой России. Нет, разумеется, выступали и итальянцы – в конкурсной программе, исполнившие немало красивых, лиричных песен (правда, победил в этот раз – в первый раз! – любимый в Советском Союзе Джанни Моранди с очередной пафосногражданской песней “Si puo dare di piu” – Можно дать еще больше!). Но и кроме итальянцев выступило немало достойных талантов – шведская Europa со своим “Финальным отсчетом”, Уитни Хьюстон и Simply Red отметились очередными хитами, но подлинным открытием стало выступление Аллы Борисовны Пугачевой, притащившей на знакомство с Италией своего очередного “бойфренда” Владимира Кузьмина. Зал рукоплескал парочке три минуты – от объявления исполнителей до первых звуков фонограммы. Но исполненная экзотическим – для привыкшей к бельканто публике – дуэтом песня “Надо ж такому случиться” залу не очень понравилась: аплодировали по большей части как странной и не очень понятной диковине. Наверное, так же хлопали бы итальянцы говорящему медведю. И песня очень быстро забылась. Во всяком случае, никто ее в Италии не напевал.

И тем бы лишь и запомнился 1987 год в СанРемо, если бы спустя еще пару месяцев в город вдруг не начали съезжаться из Ниццы и Генуи – от ближних аэропортов – большие представительные лимузины. На дорогах Лигурии было замечено необыкновенное количество “V126 Pullman” в сопровождении обязательных “Gelendwagen”. Городок наводнили люди в штатском с такими документами, от которых шарахались даже наглые итальянские карабинеры. Все произошло так же быстро, как продолжалась англозанзибарская война, длившаяся, как известно, тридцать восемь минут. Если бы ктото из журналистов, пишущих на околополитические темы, оказался в те дни вблизи СанРемо, он бы очень удивился, увидев весь цвет мировой политической элиты в одном месте. И те, кто мелькали в заголовках журналов, и другие – предпочитавшие лишний раз не светить свое лицо под лучами софитов и фотовспышек, перед камерами вездесущих репортеров – на итальянский берег съехались все. Это были не выборные калифы на час – таких было в собравшемся обществе очень немного, нет, по большей части это были матерые чиновники, без которых не обходится ни один президент, это были уважаемые банкиры, страховщики и финансисты, это были солидные ученые от экономики и политологии. Могло бы показаться, что зреет какойто заговор. И тот, кому так могло показаться – был бы совершенно прав!

Заговор – это не всегда чтото противозаконное. Договоренность о тайных действиях, не нарушающих никакие законы – это тоже заговор. Как бы он не назывался в прессе – конференция, саммит или фестиваль – но если в договоренности не посвящают никого, кроме участников собрания, вы имеете дело с самым обычным заговором.

Тринадцатое собрание “Бильдербергского клуба” состоялось.

Формально посвящено оно было насущному вопросу – что делать с Восточной Европой, когда она сбросит оковы коммунизма? До сброса оков было еще два года, еще люди в социалистических странах ходили на парады и клялись своим коммунистическим партиям в преданности, а победители собрались в СанРемо делить сферы влияния – перезревший плод уже готов был сам упасть в руки. Да и главный прораб “Перестройки” недвусмысленно давал понять своим бывшим сателлитам, что добровольно передает свое на них влияние в руки более достойных господ.

И этому вопросу на самом деле было посвящено немало докладов, так и оставшихся для широкой общественности тайной за семью печатями – и не помогла никакая “свобода слова”, демократия или какой иной популярный фетиш, которыми так любят пугать отцы либерализма всяких “тоталитарных правителей”. Никто не вел стенографических записей, никаких камер и диктофонов – эти люди обсуждали не те проблемы, которые можно было выносить на суд общественности. Да и не ее это вообще собачье дело – знать об уготованной ей судьбе.

Однако, собираясь по утрам на общие заседания, члены клуба иногда договаривались о личных встречах вечером, гденибудь на веранде роскошной виллы или на теннисном корте, а, может быть, и на борту стометровой яхты, которых собралось на траверзе СанРемо в избытке.

На второй день, когда основные докладчики уже были заслушаны и оставалось, взвесив аргументы и пожелания сторон, приступить к разделу областей и сфер влияния на посткоммунистические образования, один из столпов клуба – семидесятипятилетний старец по имени Дэвид обратился к другому отцуоснователю – более молодому, но не менее, а, скорее, даже более уважаемому господину Джейкобу:

– Здравствуйте, сэр Джейкоб, – сказал пожилой своему давнему партнеру по глобальным играм. – У меня есть к вам небольшое дело.

– Рад это слышать, Дэвид, – радушно улыбнулся тот, что был помоложе. Они оба уже давно называли друг друга просто по именам. – К вашей мудрости всегда приятно прикоснуться. Нам следует еще когото пригласить или нас двоих вполне достаточно?

– Да, Джейкоб, если вас не затруднит, то мне хотелось бы обсудить возникшие сомнения с монсеньором Ортинским из Istituto per le Opere di Religione и мистером Брауном.

– Чтото на самом деле серьезное? – седеющие брови на рано полысевшем черепе сэра Джейкоба поднялись домиком.

– Не знаю, Джейкоб, пока не знаю. Это и хотел бы обсудить. Если это возможно, то на проверенной территории.

Уже после заката четверка заговорщиков собралась в полусотне километров к западу от СанРемо на вилле Эфрусси Ротшильд, принадлежавшей сэру Джэйкобу, где и расположилась в японской части парка.

Епископ Пол Марцинкус Ортинский, больше похожий на боксератяжеловеса, чем на священника, участник многих околоватиканских скандалов и сплетен, подозреваемый в убийстве Папы Римского и русского Метрополита Никодима, громадной скалой возвышавшийся над собравшимися, пил разбавленное родниковой водой вино. Он всю жизнь много курил, и в правой его руке постоянно тлела сигарета “Marlboro” – он ценил только эту марку в память об оставленном давнымдавно Чикаго.

Сэр Джейкоб сидел в садовом плетеном кресле и задумчиво поглаживал седоватые виски, раздумывая, следует ли сделать замечание епископу и потребовать стряхивать пепел в пепельницу?

Третий из приглашенных – мистер Браун – невыразительный человечек с ровным пробором тонких волос и оттопыренными ушами, глядя на которого каждому захотелось бы прослезиться – такой он был невзрачный и даже жалкий. Если, конечно, не принимать в расчет его костюма стоимостью в полторы тысячи фунтов стерлингов, запонок с небольшими бриллиантами (по пол карата, но зато пять штук на каждой!) и туфель по триста фунтов вместе с обязательными к ним тонкими резиновыми калошами. Мистер Браун закидывал в рот один за другим орешки из стоявшей на столе вазочки.

Все трое приготовились внимать патриарху собрания.

И старый Дэвид, внешне немного похожий на сэра Уинстона Черчилля – той же бульдожьей основательностью, квадратным лицом и общей тумбообразностью, не стал затягивать ожидание:

– Господа, у меня есть сомнения в честности наших друзей из Кремля. Мои люди обнаружили доказательства перемещения капиталов вопреки установленным договоренностям. Джейкоб, я не очень люблю вести дела с вашим дядюшкой Эвелином, да и вас он не жалует, однако знать об инициативе “товарищей” он должен.

– Королева будет недовольна, – унылым голосом сообщил собранию мистер Браун.

– Закройте большевикам кредитную линию, чтобы не мнили о себе лишнего, – посоветовал епископ Ортинский, пыхнув табачным дымом.

– Я найду способ известить об этой самодеятельности дядюшку, – обнадежил Рокфеллера Джейкоб. – Он надавит на Горби и все образуется.

– Пусть надавит. В прошлый раз все хорошо получилось. Генеральный секретарь оказался очень сообразительным человеком, не то, что этот тугодум Брежнев – семнадцать лет рассуждал и так и не решился. Горби взялся за экологию с такой энергией, которой от него даже я не ожидал. Результат хорош – русские совершенно перестали выращивать свою птицу – неэкологичную, и теперь везут к себе нашу, на которую, честно сказать, даже собаки не всегда смотрят благосклонно. Мои псы такое точно есть не станут.

– Это совсем немного, – скривил рот отец Марцинкус.

– Это всего лишь начало, – поправил его Дэвид. – В прошлую нашу встречу мы обсуждали экологию, и сегодня мы видим, что вопрос был поднят не зря. Сейчас нам предстоит решить, как и куда двигаться дальше. Но важно, чтобы со стороны других центров интересов в КПСС, а они, я вас уверяю, есть, не началось противодействие нашим усилиям. И в этом, Джейкоб, я полагаюсь на вашего дядюшку Эвелина.

– Мы чемто можем помочь? – спрашивая, Епископ Ортинский прикурил очередную сигарету.

– Посмотрим, что ответит дядюшка, святой отец. – Вместо Дэвида ответил сэр Джейкоб.

– Королева будет недовольна, – то ли угрожал, то ли брюзжал мистер Браун.

## Глава 1

Такой восторг, должно быть, испытывает художник, когда за его картину на какомнибудь Christie’s неизвестный коллекционер отваливает десяток миллионов фунтов. Может быть, чтото похожее происходит с врачом, у которого безнадежный больной вдруг встает с постели и начинает плясать гопак. Или начинающий композитор, когда видит как написанная им мелодия все выше и выше поднимается в самых популярных чартах. Должно быть знакомо это ощущение и полководцам, спланировавшим удачно развивающуюся наступательную операцию: подготовивших свою армию к рывку, организовавшим снабжение, подтянувшим резервы, получившим сотню подтверждений разведки и тысячу раз отработавшим свой замысел на штабных картах. Словом, сложное чувство: смесь радости, неверия и гордости одолевает человека, сделавшего на самом деле чтото значительное, прыгнувшего выше своей головы.

Так и мы с Захаром встретили открытие Австралийской фондовой биржи 19 октября 1987 года – в близком к эйфории состоянии, беспричинно хихикая и поминутно оглядываясь на настенные часы, будто бы спрашивали у них совета: все ли идет так, как надо?

Мы твердо знали, что началось все не в Австралии и не в Японии, и несколько позже, но так приятно было посмотреть на последние мгновения беспечного мира. И понимать, что часы неумолимо приближают миг события, которое изменит в политических раскладах если не все, то очень многое.

Последовательно открылись площадки в Суве, Сиднее, Токио, Пусане и время уже подбиралось к долгожданному Гонконгу, когда я заметил некое несоответствие происходящего и ожиданий.

Когда мы с Захаром собирались стать инженерами, наши преподаватели долгие часы лекций, лабораторных работ и семинаров посвятили переходным процессам в различных динамических системах. Если ктото не в курсе, о чем идет речь, я поясню. При запуске любого электрического устройства в самые первые миллисекунды ток нарастает лавинообразно, превышая номинальное значение в несколько раз. Потом так же быстро падает ниже номинала, потом снова выше, но уже не в несколько раз, потом ниже – сила тока, постепенно успокаиваясь, колеблется вокруг того значения, на котором работает устройство в штатном режиме. А успокаивается по той причине, что все в нашем мире инерционно, и все стремится к уменьшению энергетических затрат и спокойствию. Ничего сложного, если объяснять на пальцах.

Точно такой же процесс происходит и при выключении системы. Свойственно это не только электричеству, с переходными процессами человек сталкивается достаточно часто: от модных деталей в одежде до движения котировок на валютном рынке. Это знают даже женщины: если модный дизайнер провозгласил сезонное главенство серого цвета – переходный процесс начался! Количество модниц в серой одежде станет запредельным. Потом они сообразят, что, одеваясь таким образом, больше походят на толпу солдат, и осознавших это будет достаточно много, чтобы уполовинить мышиную волну. И так далее – постепенно количество любительниц серого станет таким же, каким было в прошлом сезоне количество обожательниц хлястиков на платьях.

Иногда этими процессами можно управлять. Если включить в систему обратную связь, то можно либо успокаивать колебания параметра и такая обратная связь называется отрицательной, либо расшатывать их, всё более увеличивая амплитуду – такая связь называется положительной и используется редко, потому что ведет к разносу всей системы. Если, конечно, вовремя ее не остановить. В нашем примере с серыми сарафанами такой обратной связью – отрицательной – могли бы стать слова упомянутого дизайнера: “и фиолетовый цвет тоже очень даже ничего” – и серого на улице сразу стало бы меньше. А положительной было бы заявление: “…особенно хорошо серый выглядит в ансамбле – когда серые шляпа, сапоги, машина, зонтик и муж рядом тоже во всем сером”.

Мы решили немножко добавить положительности грядущему процессу и в меру своих сил его пошатать – чтобы на больших колебаниях собрать чуточку побольше зеленых бумажек.

Собственно, идея принадлежала Захару – отлично понявшему суть динамических систем. Вкупе с тем, что я рассказал ему о будущем “черном понедельнике”, что никто толком так и не разобрался в настоящих причинах одномоментного обрушения рынков и во всем винили компьютеры и программистов, идея у него родилась замечательная.

Еще на заре наших отношений с бандой Эндрю Бойда была достигнута договоренность, обошедшаяся нам в полмиллиона долларов ежегодно. Суть ее была в следующем: во все свои программы, продаваемые на рынке, он вставляет модуль, который 19 октября восемьдесят седьмого года даст рекомендацию начать сброс акций по любым доступным ценам. Даже если не все воспользуются этой “подсказкой”, эффект должен быть заметным.

Понятно, что любой серьезный банк разберет любую программу на запчасти, прежде чем допустит к своим деньгам, но и здесь нашлась лазейка. Сама программа была чиста и непорочна, как слеза девственницы. Поставлялся этот хитрый модуль вместе с ежемесячными обновлениями, пересылаемыми с DHL на трехдюймовых дискетах, после апдейта сам себя собирал по частям и был практически необнаружаем. То есть, если точно не знаешь, что он есть – искать его в коде бесполезно.

И для того, чтобы программа нашего Бойда разошлась как можно шире, в тех же самых обновлениях ежемесячно задавалась модель поведения на рынке. Отыгрывались все даты, что я смог вспомнить: мы уберегли клиентов Эндрю от падения рынка 11 сентября 86 года, предсказали рост выше двух тысяч пунктов в январе восемьдесят седьмого. Наше совместное детище приобрело известную популярность в определенных кругах – вовремя обновленный робот Бойда практически не ошибался!

Для самого Эндрю все даты легендировались “знанием рынка, человечек один нашептал, вставляй, не думай…”, и другими убойными аргументами. Поначалу это вызывало у него недоумение, но постепенно, видя четкую и эффективную работу своего детища, он успокоился и достаточно было перед очередным апдейтом просто поднять трубку и назвать числа – когда следует делать те или иные действия. Иногда он звонил сам – сильно переживал за репутацию созданной программы.

На случай, если бы такое вмешательство обнаружили – Бойдом были подобраны и назначены козлами отпущения пара бестолковых, но умеющих молчать, человек, в случае ареста которых мы были готовы внести залог и отправить парней в какуюнибудь Бразилию или на Мальдивы.

Робот не ошибался. Ошибся я.

“Черный понедельник” начался на несколько часов раньше. В Токио и Сиднее, а не в Гонконге!

Едва увидев темные свечки котировок, я уже все понял!

Захар оглянулся на меня:

– Чего это они все сбрасывают? Ты же говорил, китайцы первыми начнут?

Я на самом деле закрутился с текучкой и не “отследил” детальное развитие кризиса, понадеявшись на… не знаю на что – и сейчас это стало очевидно! Но догадка у меня была.

Я схватился за телефон и набрал номер Эндрю Бойда.

Разумеется, он еще не спал.

– Эндрю, у тебя есть заказчики из оззи и самураев?

– Сардж, ты отвлекаешь меня от такой… цыпы. Чего тебе?

– Ты австралийцам с джаппами чтото продавал?

– Конечно! – обрадовался понятному вопросу Бойд. – Копий тридцатьсорок в Тихом океане у меня болтаются. Тудато в последнее время все почти и уходило. А чего?

– Все хорошо, Эндрю, и ты молодец, – похвалил я программиста и положил трубку. – Захар, наша положительная связь начала работать. Несколько раньше ожидаемого! А мы с тобой два идиота! Как можно было не проверить географию продаж Эндрю?! И я еще тупорылая свиноматка! Как можно было пустить это на самотек?! Так был уверен в незыблемости, что…

Я плеснул в стакан немного бурбона.

– И что теперь? – Майцев последовал моему примеру и не стал игнорировать запах кукурузного виски.

Ничего особенного не должно было измениться: немножко будет шире волатильность на рынках в последующие дни, и на несколько десятков процентов вырастет наш доход. Но звоночек был все равно серьезный – значимые события нужно контролировать полностью, а не время от времени. Своими действиями мы постоянно меняем текущую реальность, но отследить все изменения в будущем невозможно – поэтому я и успокоился, решив, что оно достаточно стабильно. Видимо, серьезные события и их последствия нужно отслеживать тщательнее обычного.

Я объяснил Захару суть своей тревоги.

– Фигня, – отмахнулся Майцев. – Так даже интереснее. А то наши спекуляции выглядят как сбор кукурузы на ферме Сэма: запрягай трактор, да езжай отсюда и до обеда. А после обеда – обратно. Вот и вся интрига. Скучно. Нет драйва, нет жизни!

Наверное, это очень важно – получать от работы какоето удовольствие. Но для всех людей оно разное. Один, выточив на станке шестьдесят патрубков без брака будет доволен, что не напортачил, его сменщик, сделав семьдесят, будет расстраиваться, что не изобрел способа сделать восемьдесят, а человек за соседним станком, изготовив всего лишь пятьдесят, скажет, что план выполнен, зарплата отработана и ему пора домой к жене. А всякие премии и подвиги ему не нужны, рыбалка дороже.

Захару нужны были приключения, полет мысли, нечеловеческое напряжение и как апофеоз – подвиг и заслуженный восторг окружающих. Мне же вполне было достаточно, если все развивалось в строгом соответствии с планом – не выше и не ниже. Если выходило так, значит, я все подготовил верно и расчет мой оправдан. И ни к чему мне похвалы посторонних – достаточно своей собственной гордости за хорошо сделанное дело.

– Нам же ничего не нужно менять? – уточнил Майцев.

– Сейчас – нет, – подтвердил я. – Но если еще будет чтото подобное… В общем, аккуратнее нужно быть.

– Так мы и будем! – Подняв стакан над головой, пообещал Майцев. – В следующий раз – непременно будем!

Дальнейшие события были вполне в рамках ожиданий и ничего нового не принесли. К концу торгового дня мы последовательно закрывали свои позиции на закрывающихся биржах и переносили активность на только открывающиеся площадки – вслед за солнцем, последовательно освещающим бока планеты. Закрыв шортовые позиции в Токио и Сиднее, мы как раз успели к открытию Лондонской и Мадридской и Парижской бирж, где на весь доступный капитал влезли опять в короткие продажи. Завершив торги в Гонконге и Бомбее, мы даже немного передохнули, потому что до открытия американских бирж у нас оставалось еще три часа. Я даже успел немного поспать, а возбужденный Захар за это время прилично нагрузился бурбоном, хотя соображал попрежнему быстро.

Американские финансисты, видя, что происходит во всем мире, тоже не сомневались ни секунды: избавляться от бумаг они начали в первую же секунду торгов. Сбрасывали такие крупные пакеты, что у меня едва не шевелились волосы – из рук в руки переходили состояния размером с приличный бюджет не последней африканской страны. И все это делалось в мгновение. Без лишних сожалений и терзаний. “Лошадь сдохла, и дальше не повезет”. Здесь не было места излишним сантиментам.

Финансовая война вообще странное явление. В ней нет никакого героизма, в ней нет места ярости, храбрости и отваге. А потери у сражающихся часто таковы, что лучше бы тысячу раз убили. И многие действительно убивают себя сами – потом, когда приходит понимание, что они смогли проиграть. Потому что после реальной войны еще можно чтото построить и надеяться на хорошее, а после поражения в финансовой войне проигравшему уготована роль вечного раба.

Казалось бы, что тут такого, если какойто там рынок просел на двадцать процентов? Деловто! Обыкновенному обывателю от этого ни прибыли, ни убытков. Но нет, нынешняя экономическая модель такова, что отсидеться спокойно не может никто.

Цепочка проста. Есть Большой Производственный Концерн. Его акции находятся в свободном обращении на рынке ценных бумаг. Цена на них кажется людям привлекательной и они покупают акции этого БПК. Однако самому Концерну часто бывает недосуг ждать, когда его счета пополнятся прибылью от торговых операций по продаже шоколада или аспирина. Он хочет купить конкурента, он желает построить новый цех или фабрику и т. д. – у работающего предприятия всегда есть необходимость в оборотных средствах. А где их взять? Можно, конечно, тупо просидеть полгода, ожидая скопления на счетах приличных капиталов, но за это время многое может произойти – конкурента купит ктото другой, сам БПК может поглотить какойнибудь более расторопный Самый Большой Производственный Концерн и так далее. Где взять деньги? Там, где их много – в банке. Но банку требуется обеспечение! А что возьмет банк в обеспечение? Правильно, акции БПК. С приличной премией к рынку – то есть дешевле их рыночной стоимости. И под залог акций на 100 миллионов, наш концерн получает 80 миллионов живых денег. Но вот происходит “черный понедельник”! И что делает банк? Банк не желает нести коньюнктурные риски вместе со своим клиентом – банк не страховая компания. Банку подавай деньги с процентами! А обеспечение кредита стремительно дешевеет. И вот получается, что в обеспечение ссуды в 80 миллионов на депозите у банка есть акции стоимостью всего лишь в 75. Ни один банк в здравом уме такой ситуации не допустит. Поэтому банк требует выкупа БПК своих акций – естественно по старой рыночной цене. А где наш БПК возьмет деньги? Они ведь у него в проектах, материалах, акциях других компаний – в общем, не на счетах.

Наш БПК несется на биржу, чтобы продать столько своих акций, сколько нужно для покрытия образовавшейся разницы по кредиту. Но дело в том, что на бирже и без того все только продается. И ничего не покупается! И значит, свои акции он продаст еще дешевле, чем мог продать банк час назад, когда озвучил свое требование по возврату кредита от БПК. Но и те акции, что у банка, подешевели еще. И получается замкнутый круг: мы продаем, чтобы компенсировать разницу между прежней стоимостью актива и текущей, но с каждой нашей продажей наш актив дешевеет еще сильнее, требуя еще раз провести эту компенсацию!

В конечном итоге наш БПК останавливает все текущие платежи, отменяет оплату за материалы и электроэнергию, выдачу зарплат и премий, замораживает авансы покупателей – все ради того, чтобы расплатиться с банком, потому что “нужно поддерживать репутацию хорошего заемщика”, потому что с банками лучше не судиться, потому что так принято.

И вот уже несколько фабрик сидят без материалов, без рабочих, без оборотных средств, а их директора и владельцы снуют между банками и кабинетами чиновников, выпрашивая новые кредиты под залог уже никому не нужной бумаги.

И так происходит повсеместно, если государство не додумается нарисовать новые деньги. Но и эти деньги пойдут не в реальный сектор – там им делать нечего, потому что кредиты, выданные этими деньгами, сразу вернутся в банки в оплату долгов предприятийпроизводственников. И банки понесут их на биржу, начиная опять игру – “кто последний купит игрушечного медведя”.

Об этой игре мне рассказал Захар. Иногда на рынках наступает затишье – флэт, когда котировки вяло болтаются долгое время на одном месте, не давая сигналов ни на покупку, ни на продажу, и тогда пытливые умы трейдеров ищут, чем бы себя занять. Ктото приволакивает из дома старого плюшевого мишку и продает соседу за доллар, тот другому за два и начинается игра. Расплачиваются настоящими деньгами. Медведь переходит из рук в руки, цена на него растет постоянно. Вот он стоит сто долларов, вот триста, а вот пятьсот. Очень многие успели погреть на нем руки, а многие и не по одному разу, но наступает момент, когда люди начинают понимать, что старая игрушка никак не может стоить тысячу долларов и покупатели кончаются. Последний, заплативший больше всех, назначается главным терпилой, ведь интуиция ничего ему не подсказала и не уберегла от неоправданной глупости.

Торговля акциями и есть эта игра в медведя. Только обретшая масштабы поистине циклопические. На доходах от нее живут целые страны, вроде Англии. Хотя первопроходцами в этой сфере были французы.

Но мало самого медведя, – ведь покупателей много, а медведей поменьше, поэтому люди придумают производные от самого медведя – права на покупку или продажу этой игрушки в какоето определенное время. Потом это право застрахуют, а владельца медведя прокредитуют на его стоимость, и сам кредит, да и страховку тоже – непременно вынесут на рынок, сделав его правом требования права на покупку медведя. И вот уже вокруг медведя, текущая стоимость которого триста долларов, образуется бумажный ком прав, требований прав, страховок и прочих производных, ценой в десятки тысяч долларов. Все чемто торгуют, но ни у кого нет медведя.

Все это еще только нарождается, потому что такие операции требуют соответствующего машинного обеспечения – компьютеры и программы, высчитывающие эффективность вложений, интернета, позволяющего мгновенно перемещать капиталы из одной точки планеты в другую, соответствующее законодательство, позволяющего такие операции производить и получать от них колоссальную прибыль, совершенно несравнимую с теми крохами, что дает реальное хозяйство вроде карьеров, мясокомбинатов и прочих конфетных фабрик.

Но если ничего подобного еще нет, то…

Глядя на прекрасные черные свечи, усеявшие графики бумаг практически всех эмитентов, я спросил Захара:

– Мы сможем открыть банк?

Захар едва не поперхнулся своим виски:

– Гм… банк? А зачем нам банк?

– Хороший банк, Зак, это пропуск в мир больших денег. Если хочешь, чтобы с тобой считались – тебе нужен банк. Не большой автозавод, ни нефтяные пласты, ни полеты в космос, ни какойнибудь хэджфонд. Только банк. Пока у тебя нет банка, ты тот, кого доят, когда у тебя появляется банк, ты становишься тем, кто доит. Да и растущий объем наших операций не дает мне покоя. Это, конечно, хорошо, что нас пока не вычислили. Но такой момент наступит обязательно. И если к тому времени мы не будем “слишком большими, чтобы рухнуть”, нас сожрут с потрохами. А имея банк, мы сможем какоето время поторговаться и если и уступить, то не очень много. Опять же, это солидно расширит наши возможности.

Вот сам посуди – сейчас азиатские биржи закрылись, а деньги мы с них еле успели выдернуть, чтобы успеть к открытию американских. А был бы у нас банк с филиалами повсюду – это была бы рядовая операция, без всех этих хитрых заморочек. Сидели бы там люди, зарабатывали бы деньги и никто не сказал бы нам плохого слова. Да и пора нам уже задуматься о том, как размещать капитал после того как…

Захар задумался минут на двадцать.

– Знаешь, чтото в этом есть. – Ответил он, опять прикладываясь к бурбону. – Только не один банк, а три, чтобы можно было гонять бумаги между своими. И еще небольшую региональную биржу. Гденибудь на Филлипинах.

– Ты наконецто начинаешь думать! – похвалил я друга. – Но все нужно делать последовательно. Сейчас, если мы все правильно просчитали, общий доход от наших эволюций составит миллиардов двадцать пять – двадцать семь. Представляю себе глаза наших брокеров. Какой там Сорос с миллиардом фунтов за день!

– Сорос – это который из лондонского Квантума? А что с ним такое?

– Через пять лет без одного месяца – в сентябре 1992го – обвалится английский фунт. Винить в этом будут несчастного венгра, якобы заработавшего на этом движении миллиард то ли фунтов, то ли долларов. Но это все лабуда. Реклама и самопиар. Люди любят громкие слова, страшные подробности и прочую белиберду. Там на самом деле история длинная. И началась она, как ни странно, с развала Советского Союза, объединения Германий, действий немецкого Бундесбанка, не пожелавшего снижать учетные ставки – они боролись таким образом с инфляцией. Фунт будет падать две недели, даже почти три – а не только в “черную среду”. И пятью ярдами фунтов, что будут в тот момент у Квантума, его так низко не уронить. Кстати, гораздо динамичнее фунт падал не против немецкой марки, в которой сидел Сорос, а против доллара, где никакого Квантума не было. Там многие погрели руки. И больше всех – американские и английские банки. Но главным героем и виновником назначили венгерского еврея. Да и то верно: настоящие деньги любят тишину.

Захар одобрительно хмыкнул:

– Его нужно купить.

– Сороса? – теперь чуть я не подавился. – Онто нам зачем?

– Не, не Сороса, – замахал руками Майцев. – Банк нужно купить. С солидной историей, с хорошей сетью филиалов, чтобы не выглядеть белыми воронами и нуворишами – таким не очень верят. И биржу на Фиджи. Маленькая, свободная, за небольшую премию тамошние власти позволят нам делать все, что угодно. Сколько мы отдадим Павлову?

– Я обещал удвоить его капитал.

– Значит, восемнадцать. И останется примерно столько же. Если не торопиться и все хорошо взвесить, то можно купить и банк и Фиджи. Целиком.

Мы не договорили, потому что следовало звонить и выбрасывать на открывшуюся биржу в НьюЙорке те деньги, что уже появились от операций на азиатских и европейских площадках.

Еще часа два мы отдавали бесконечные распоряжения нашим девчонкам: к Эми, Линде и Марии мы взяли еще двух – романтичную, но исполнительную Джоан и педантичную и упрямую Марту – внучку немецких переселенцев из Висконсина.

Все распоряжения были отпечатаны на бумаге заранее, и теперь мы все всемером только звонилизвонилизвонили.

К середине дня наступило временное спокойствие: все распоряжения переданы, задачи розданы, оставалось лишь ждать вечера. Захар с Линдой ушли в китайскую забегаловку на первом этаже здания – перекусить. Остальные обедали на рабочих местах.

К четырем часам вечера падение стало затормаживаться, и я бросился в скупку: наш офис опять наполнился телефонными трелями, командами, криками и проклятьями. Однако, все деньги в дело не пошли. И вот почему.

Сидя перед мониторами Bloomberg’а, мы поняли одну истину: в мире нет самостоятельных рынков. Все они поголовно зависят друг от друга и все в большей мере – от американского. Он единственный был болееменее самостоятельным. В силу своей величины и исторических традиций. Ежедневно можно было видеть, как движения индексов на любых региональных площадках повторяют то, что происходит на американских. Если упал на пару процентов какойнибудь сводный индекс на бирже в Гамбурге – все отреагируют на это вяло – как на малозначительный эпизод, но если такое же произошло в НьюЙорке – весь мир послушно отработает это снижение и даже с большим усердием: местные биржи легко могут показать не два положенных процента, а три или пять. Если приложить графики изменения основных эмитентов – “голубых фишек” – с Токийской биржи к такому же графику с Лондонской, вы с удивлением обнаружите, что они практически одинаковы. Если падают – то все вместе, если растут – то тоже не вразнобой. Исключения крайне редки и вызваны, чаще всего, какимито локальными потрясениями – вроде решения суда о разделении компании на несколько частей по требованию антимонопольного комитета или заявлением Правительства о снижении экспортных пошлин на продукцию, выпускаемую какимто предприятием или целым сектором экономики.

Поэтому теперь, когда по ту сторону океана уже наступило двадцатое число, я ждал от азиатских бирж стремления догнать американское падение, которое они сами и спровоцировали. Но хитрые азиаты открылись солидным гэпом вниз (первая сделка совершилась по цене гораздо ниже, чем последняя вчерашняя. Когда такое происходит – трейдер, как правило, не успевает присоединиться к этому сильному движению, которое редко имеет продолжение в ту же сторону) – чуть не в пятьсемь процентов, которым и отработали американское снижение. Потом цены ожидаемо двинулись вверх – трейдеры стали выкупать сильно подешевевшие активы и мне ничего не оставалось делать, как к ним присоединиться.

Захар смотрел на меня и беззвучно ржал:

– Обманули, супостаты?

– Околдовали, восточные демоны, – отшутился я, подсчитывая размер упущенной прибыли. Чтото около полутора миллиардов.

Зашедший в офис часом позже Золль просто сокрушенно покачал головой, но ни сочувствия, ни рекомендаций не высказал.

По самым скромным прикидкам выходило, что я потерял в возможной прибыли миллиарда двадва с половиной. И я понял, что теперь с временным арбитражом я хорошо пролетаю на всех площадках, потому что везде будут эти самые чертовы гэпы, на которых влезать в рынок – просто терять деньги.

Мы уже не спали практически вторые сутки, воочию наблюдая самый мощный переходный процесс, что сотрясал рынки. Котировки болтались вверхвниз и мы, как серферы скользили на восходящих волнах.

Девчонки спали на лежанке по очереди – по четыре часа. Они не жаловались, потому что были предупреждены заранее и рассчитывали на хорошее вознаграждение. И хотя им всем мы пообещали заплатить одинаково, каждая старалась показать, что ее вклад в общее дело гораздо значимее других.

Двадцать первого числа все закончилось – “черный понедельник” себя исчерпал. Было объявлено о мерах, призванных компенсировать потери, общественность слегка успокоилась и более потрясений никто не ждал.

Меня разбудила Марта – она склонилась надо мной, уснувшем в кресле, и шептала в самое ухо, чтобы не услышал Захар, сопящий напротив:

– Мистер Саура, мистер Саура, там звонят из чикагского “Оffice work and secrecy”.

– Чего им нужно? – я спросил, еще не приходя в сознание.

– Им позвонили с Чикагской фондовой. Там очень хотят встретиться с господами, – она посмотрела в бумажку, – Смитом, Нео, Бэкхемом, Левинсоном и Кацем…

– Зачем?! – сон с меня как рукой сняло!

Фамилии были из списка тех “фиктивных инвесторов”, с которыми работал виртуальный офис в Чикаго.

– Они хотят предложить этим господам работу. Они видели, как счета у Смита и Нео увеличились за два дня в пять раз, они в полном восторге…

– Тихо, Марта, дайте мне подумать. И принесите, пожалуйста, кофе. Кто еще в офисе остался?

– Вчера мистер Майнце всех отпустил домой, велев мне прийти сегодня пораньше. Остальные будут к одиннадцати.

– Хорошо, Марта, ступайте. Я жду кофе. Сделайте, лучше, два. Зак, я думаю, тоже захочет, когда проснется. И не отвечайте больше на звонки. Вернее, отвечайте, но… – я не знал, как ей реагировать на подобные вопросы. – Просто записывайте запросы и ничего не обещайте.

Пока она готовила кофе, я стоял у окна и “вспоминал”.

Потом, когда Марта принесла кофе, разбудил Майцева.

– Зак, нас поймали.

– Кто?

– Ребятки из Чикаго. Это должно было рано или поздно случиться. Статистика работает против нас. – Я коротко рассказал ему о происшествии.

– И что теперь? – он отхлебнул кофе, и недовольно поморщился: Марта, как обычно, сэкономила на сахаре. – Когда она уже научится класть две ложки на чашку?

– Думаю, пора заканчивать с кустарщиной. Нам нужны банки, фонды, солидность. Чтобы таких вопросов более не поднималось. Это ненормально, если дядя с улицы зарабатывает приличные деньги в то время, когда прожженные дельцы терпят убытки. Это сильно заметно и создает нездоровый ажиотаж. А если они еще сведут воедино наши операции, то результат, боюсь, будет плачевным.

– Нужно поговорить с Брайаном? – предложил Майцев.

– Золль – человек Кручины. Сейчас он получит свои деньги, и мы снова останемся вдвоем. По крайней мере, я сильно на это надеюсь…

Я не успел договорить, как в офис ворвался наш Эндрю Бойд. Был он в тонком щегольском плаще цвета кофе с молоком, без шляпы и с самого порога принялся орать:

– Сардж, ты представляешь, что вы сделали с моей фирмой? Что вы сделали со мной! Меня же теперь заклюют! Что мне делать?! – Он схватил стоявшую на столе бутылку майцевского кукурузного виски и опрокинул ее над стаканом. Его руки тряслись и тонкое позвякивание бутылочного горлышка о стеклянный край наполнило кабинет. – Меня же теперь на работу не возьмут в самую захудалую компанию! Мне теперь только с “Мак Алпайн” (плотина со шлюзом в районе Луисвилла) в воду броситься!

Он залпом выпил бурбон и упал в кресло, обхватывая руками лохматую голову.

– Эндрю, ты ведь получил от нас хорошие деньги? Чего разволновался? – Спросил Захар. – Ребятки твои тихонько сядут, залог за них внесем и поедут греть пузо в Африку. А там их никакое ФБР не отыщет. Откроешь новую компанию, если эту закроют. Ты же, кажется, собирался игрушки выпускать? Хорошее дело. Рынок сейчас на подъеме будет. А у Сарджа для тебя пара хороших идей припасена, да, Сардж?

Я не стал отнекиваться и предложил просто взять и купить небольшую пока компанию MicroProse вместе с ее основателем – Сидом Мейером. Они еще не издали ни Railroad Tycoon ни Civilization, но уже стояли практически на пороге.

– Ребята делают хорошие игры для Apple и Atari. А уж какие у них шикарные идеи! Если ты со своими капиталами и экономическими наработками им поможешь, вы станете лучшими в этой индустрии. На долгие годы.

Бойд на несколько секунд задумался:

– Это тот Сид Мейер, что выпустил “Пиратов” и “Project Stealth Fighter”?

Я не был уверен – произнесенные названия мне ни о чем не говорили, но на всякий случай кивнул.

– У меня денег не хватит, – печально вздохнул Эндрю и погладил свой круглый животик через тонкую шелковую рубаху.

– Перед тобой стоит лучший в мире специалист по поглощениям. Дружественным и не очень, – отрекомендовался Захар. И тут же поправился: – Ну, почти лучший, за исключением, пожалуй, Берни Эбберса. Если ты этого хочешь, мы это сделаем. Но с отдачей. Лет через пять все вернешь!

Бойд налил себе еще один полный стакан, в три могучих глотка выпил и, хлюпнув носом, поделился:

– Парни, я всегда знал, что могу на вас положиться. Вы… вы… – он повис у Захара на шее, – вы такие молодцы! Вот слов нет! Я клянусь…

В чем он хотел поклясться, мне дослушать не удалось, потому что появился Золль. Он потоптался на пороге, но увидев Эндрю, развернулся и вышел.

– А, парни, простите меня, я вас отвлекаю. – Засуетился Бойд. – У вас же тоже, наверное, горячие деньки? Давайте тогда сделаем, как договаривались. Мои ребята будут молчать о вас. А вы уж…

– Дадада, Эндрю, – Захар повел его к дверям. – Заходи через пару недель, когда станет поспокойнее, все с тобой порешаем. И займись, наконец, спортом, а то выглядишь как… рокзвезда какаято вроде Сида Вишеса. А они долго не живут. Наркотики, алкоголь, доступные женщины… прям как у меня все! – Он засмеялся. – Черт, одни Сиды на языке крутятся. Заходи, Эндрю, когда поспокойнее будет!

Он выпроводил нашего истеричного программиста, а Золлю показал, что тот может войти.

– Линда, вызови для мистера Бойда машину, он сегодня не в форме. – Успел скомандовать Захар, наблюдая за перемещениями Эндрю.

Сам он вошел в кабинет вслед за Золлем.

– Кто это? – вместо приветствия спросил Брайан.

– Это программист, Эндрю Бойд, – сказал я и объяснил, что нас с ним связывает.

– О ваших делах в его компании знает только он?

– Ну, в общем, да, – осторожно ответил Захар.

– Я займусь им, – просто сказал Брайан. – Мы не можем так рисковать. Забудьте про мистера Бойда. И давайте уже перейдем к нашим делам.

Захар застыл за спиной Золля как Медный всадник и выглядел странно – то ли испуганно, то ли удивленно, не понять.

– Нет, – твердо возразил я. – Так не пойдет. Он ничего плохого еще не сделал. И если мы будем последовательно выполнять свои обещания, то и не сделает.

– Я просто собирался переправить парня в Канаду…

– Ну уж нет уж, – присоединился ко мне Захар. – Пусть на виду у нас побудет. И нам спокойнее, и вам хлопотать не о чем.

– Я сообщу об этом руководству. Думаю, вас не похвалят.

Мы с Захаром переглянулись, и нам стало весело – я увидел в глазах Майцева искреннее восхищение непосредственностью куратора. Кажется, в Союзе все еще считали, что мы от них в чемто зависим, и соответствующие инструкции были выданы Золлю.

– Конечно, Брайан. Это ваша прямая обязанность, – согласился с ним Захар. – Я бы даже сказал, основная.

– Вы зря шутите, юноша, – Золль почувствовал скрытую издевку. – Дело очень серьезное. Если меня не обманул мой калькулятор, то мы за три месяца заработали сумму, сравнимую с годовым бюджетом всего Союза. Неужели вы думаете, что это останется незамеченным нашими начальниками? Было бы сущим детством считать, что ваши способности не будут поставлены на службу…

– Брайан, я очень уважаю ваше мнение, – прервал я его, – но поверьте мне, я смогу объясниться с кем угодно. Так что давайте займемся своими делами, и не будем морочить друг другу голову!

– Хорошо, Сардж, – быстро согласился Золль. – Тогда давайте считать, делиться и перемещать.

Они с Захаром сели за стол и принялись распределять прибыль, а я подошел к окну. Под зданием, напротив паркинга, остановился зеленый маршрутный автобус, талантливо переделанный в некое подобие уличного трамвая начала века – такие были только в Луисвилле. Из него выгрузились несколько чернокожих парней и, чтото разыскивая, стали оглядываться по окрестностям. Следя за их перемещениями, я вспоминал о будущем Брайана Золля.

Он появится в девяносто пятом. Мы станем уже достаточно известными “друзьями России”, такими, каким был для СССР Арманд Хаммер, чью основную компанию “Occidental Petroleum” я собирался прибрать к рукам в следующем – 1988 году после памятного июльского взрыва на нефтедобывающей платформе. Акции станут стоить едва ли меньше, чем будет денег на счетах компании. И каждый доллар с этих счетов нам достанется по 97 центов. Но и кроме долларов еще будут платформы, контракты, трубопроводы и нефтеперерабатывающие заводы. Хорошая сделка.

А Брайан Золль назовется полковником в отставке Игорем Васильевичем Лапиным. И попытается нас шантажировать историей о коммунистическом происхождении наших капиталов. Он останется последним, кто будет знать о ней. Что ж, Игорь Васильевич, поиграем. Но Бойд – наш.

Спустя неделю ЗолльЛапин увез с собой те девять миллиардов, что выдал Кручина и еще столько же, что добыли мы. Операция была завершена, и в нашем распоряжении осталось чуть больше десяти миллиардов.

Напоследок он передал нам контакты своих подобранных кандидатов на места номинальных держателей миллиардов – тех, кто гарантированно будет послушен и не начнет выступать с собственными инициативами. У каждого из этих людей был какойнибудь скелет в шкафу, делавший их чрезвычайно сговорчивыми. Ктото продавал наркотики, ктото убил соседа, несколько человек укрывали свои доходы от налогообложения. Между ними нужно было распределить пакеты акций, счета… Постепенно, имитируя небывалый инвестиционный успех любого их предприятия, так правдиво, чтобы они сами уверовали в свою исключительность – чтобы не только на фотографиях, но и в частной жизни выглядели миллиардерами.

Однако сразу заняться этими людьми мы не могли, нас тормозила невозможность полного контроля наших зицпредседателей. Десять миллиардов – очень большая сумма, чтобы отдавать ее в руки кому попало без надежных гарантий. Какоето время они, конечно, будут лояльны, но обязательно попытаются присвоить чужое – они же не немцы, они американцы. И значит, следовало сначала создать механизм защиты наших интересов. Гдето взять надзирателя за каждым из этих людей, которому можно было бы доверять. Золль рекомендовал подобрать им телохранителей и бухгалтеров. Причем таких, с которыми они никак договориться не смогли бы в силу взаимной ненависти. Белому расисту – охранника из черных расистов и бухгалтерамексиканца, голубому – гомофоба и противника абортов, религиозному фанатику – злобствующего атеиста и так далее. Такая мера, по его мнению, позволила бы держать наши миллиарды в относительной безопасности.

Читая год назад о таких состояниях, мы поражались их размерам и страшно завидовали, не понимая – куда можно потратить такие деньжищи?! Но теперь вдруг оказалось, что для чегото серьезного средств все равно маловато. В банк за кредитом не сунешься – формально владельцы этих миллиардов черт знает кто… В общем, следовало серьезно задуматься о легализации бесчестно нажитых капиталов. Благо, что примеров сверхбыстрого обогащения вроде незабвенных саг о Милкене, Риче, том же Эбберсе было по нынешним временам в избытке.

Наши девчонки, все пятеро, получили по сто тысяч премиальных и готовы были носить нас на руках, чем Захар пару раз и воспользовался, проехавшись по коридору. Он становился подлинно счастливым лишь когда купался во всеобщем обожании. Все были довольны.

Треть вырученных средств мы отправили в Токио – там наклевывался замечательный пузырь в сфере недвижимости, и не воспользоваться им было бы глупо. Остальное распределили междц нефтью, золотом, бумагами – теми, что сулили какуюто прибыль.

Я съездил на выходные к Сэму Батту – почемуто соскучился по громкоголосому толстякуфермеру. Наверное, так привязываются цыплята к наседке.

Я приехал к нему на закате, чтобы не отрывать фермера от работы

– Кого я вижу, – заорал Сэмюэль, едва я выбрался из машины. – Старина Сардж! А я смотрю на дорогу – твоя машина или не твоя?!

– Привет, Сэм, – мы обнялись, и в нос мне пахнуло потом, табачным листом и какойто химией. – Ты все с табаком возишься?

– Конечно, Сардж, конечно! С чем мне еще возиться в этом захолустье? Табак, кукуруза да мои лошадки – вот и вся жизнь!

Он повел меня в дом, рассказывая по пути, что урожай в этом году не то что в прошлом, а тем более, в позапрошлом! Что работник, нанятый им, сбежал, сломав трактор – сельские новости обрушились на меня как снегопад на Сибирь; их было много, они все были важные и Сэм очень желал ими поделиться.

– Лови, – едва оказавшись у холодильника, он бросил в меня бутылку пива. – Слышал, что делалось на “Черчилл Даунс” в мае? Нет? Ну ты полжизни потерял, Сардж! Весь ипподром аплодировал моим лошадкам! Весь! Глум таки пришла второй. Представляешь? Никто не ставил на нее, а она пришла второй! Готовлю ее на “Бридерс Кап” на следущий год – это все равно что Олимпийские игры для людей! А Месть тоже умничка, на “Кентукки Оукс” просто фурор произвела!

– Поздравляю! – я на самом деле искренне обрадовался. Тем более, что совершенно не ожидал ничего подобного от старого увальня и пьяницы. – Так ты теперь известный конезаводчик?

– Ну не то чтобы известный, – потупил взгляд Сэм, а потом рассмеялся: – Но лошадок моих знают! За Месть уже пятьдесят тысяч предлагали! Но я договорился с одним человечком из Калифорнии, у него есть хороший коник, будем линию выводить элитную! Из Мести выйдет отличная мамочка! Давайка за это выпьем!

– Отличные новости! Расскажу Заку, пусть за тебя порадуется.

– Как там этот шельмец поживает? – с неподдельной теплотой, но как бы слегка между делом, поинтересовался Сэм. – Не женился еще?

– Закто? Шутишь, дядя Сэм? Чтобы Зак женился, женщина должна обладать красотой Брук Шилдс или, на худой конец, Дженис Дикинсон, долготерпением матери Терезы и характером Опры Уинфри.

– От Дженис Дикинсон я бы и сам не отказался, – заговорщицки подмигнув, поделился со мной Сэм. – Да и по возрасту она более мне подходит, чем Заку – старовата для него тетка. Так что передай Заку, чтоб ручонки к Дженис не тянул!

Довольный, он расхохотался.

За те пару часов, что я у него пробыл, он успел мне поведать о несчастье, обрушившемся на беднягу рыжего Джейка – его кабак сгорел на следующий день после окончания действия страховки. Накопления, конечно, какието были, но новую забегаловку на них не открыть.

Потом он вдруг вспомнил о недавних событиях, на которых и сам немножко обеднел:

– Слушай, Сардж, – сказал он. – А как вы перенесли этот чертов “черный понедельник”? Вы же чтото там с бумагами хитрили? Я ведь купил по твоему совету немного Enron и Apple. Они почти ничего не потеряли, но знаешь… читая газеты, я был уже на грани срыва. Как у васто нервы выдерживают?

Я действительно както посоветовал ему прикупить эти бумаги. И сказал, что лет через десять они сделают каждый вложенный цент десятью долларами. Сэм должен был дожить до самой смерти Джобса.

– Привычка, – отговорился я. – Привычка и таблетки. Успокоительные.

– Смотрю я на тебя, Сардж, – вдруг неожиданно Сэм стал серьезен. – Смотрю и думаю: тот ли это мальчик, что оказался в моем доме два года назад? Вроде бы он: те же глаза, нос, рот, вихры, но и не тот совсем – ты стал какойто закрытый и… злой, что ли? Не могу найти слова.

Я улыбнулся ему:

– Для тебя, дядя Сэм, я всегда тот самый. И не принимай на свой счет мою усталость.

Я остался у него до утра – чтобы не садиться за руль нетрезвым. Утром, когда Сэм отправился к своим “лошадкам”, я пообещал ему непременно приехать на Рождество, ну а в следующем году вместе провести пару недель на скачках “Кентукки Дерби”.

Всю дорогу лил тоскливый октябрьский дождь, и на дороге образовались полузатопленные места, где приходилось перебираться едва ли не вплавь. Пару раз на скользких участках машину хорошо потащило в сторону и я исцарапал оба передних крыла и хорошо помял решетку радиатора, въехав в дорожное ограждение.

– Думаю, мы заслужили хороший отдых! – Такими словами встретил меня Захар.

Он внимательно со всех сторон оглядел мою машину – грязную, побитую немного и насквозь мокрую, хмыкнул:

– На Гавайях, а? Очень хочется посмотреть на курорт, бывший русским, а ставший американским. Как Аляска, только история другая. Я здесь журнальчик почитал, пишут, что еще должны сохраниться остатки Елизаветинской крепости, построенной русским немцем Шеффером. Взглянем? ПерлХарбор опять же. Кораблиавианосцылинкоры всякие. Живая история. Единственное место в США, что пострадало от войны.

Я был настолько замучен дорогой, что не стал с ним спорить и еще через три дня мы оказались в самолете “Дельта Эйрлайнз”, следующим до СанФранциско. А там была быстрая пересадка на стыковочный рейс Pan Am, чья показная роскошь подтверждала сплетни о том, что все пилоты там едва ли не наследные принцы, а стюардессы – переманенные из глянцевых журналов фотомодели. Спустя восемь часов, семь из которых я бездарно проспал, мы приземлились в Гонолулу – столице пятидесятого американского штата, что находится в самом центре Тихого океана. На берегу, который прощается с Солнцем последним на нашей планете.

Еще в Луисвилле Захар заказал нам два двухместных номера в Ocean Resort – двадцатиэтажном отеле почти на берегу океана. Мне достался с видом на горы, ему – номер напротив, с видом на пенный прибой. До берега было не больше ста метров по извилистой аллейке.

Если не считать проблемы с часовыми поясами – вставали мы по местным меркам очень рано, а ложились когда приличные гавайцы еще только собирались ужинать – все остальное было просто замечательно. Вполне приличная еда со смешными названиями – вроде локомоко. Бесконечно много фруктов, травок, соусов и приправ создавали тот особенный букет, что запоминается навсегда и сильно нравится женщинам. Но и для нас коечто нашлось. Особенно пришлись по вкусу шашлык из тунца и жаркое из рыбы махимахи.

Я всю неделю пролежал на пляже, попивая коктейли, хотя мне и говорили, что сезон уже кончился и ничего хорошего от такого лежания ждать не стоит. Но так уж вышло, что обычных для этого времени года дождей не случилось, было умеренно тепло, впрочем, здесь всегда +77 по Фаренгейту: я успел слегка подвялиться и ненадолго забыть о делах, оставленных в Луисвилле.

На стоящей у берега спасательной вышке добрейший парень Джон – гаваец, лысый и бородатый, ежедневно по нескольку раз пугал меня ожиданиями цунами и тайфунов. Он вглядывался в небо, прикладывал то бинокль к глазам, то ладонь к бровям, находил какието тайные знаки, о которых ему “старики говорили”, и предлагал мне взять в аренду спасательный жилет – на всякий случай. Но вода была тиха и покойна – будто нарочно издевалась над его страхами. И сотни запахов, доносившихся вместе с ветром с гор, сводили с ума, создавая незабываемую объемную картину рая на земле: цветы, жареная рыба, бриз и свежесть океана. Никакого сравнения с суетой на заваленном водорослями побережье Черного моря под Анапой – единственного курортного местечка (если не считать кратковременного пребывания на Кубе), где мне довелось побывать прежде.

Природа, местные колоритные напевы, ежедневные экскурсии, музеи, мемориалы и ресторанчики – все досталось Захару. Он ходил в зоопарк, где фотографировался с бегемотами и крокодилами, обследовал всю береговую линию пляжей Вайкики – от нашего Капиолани до далекого San Souci, побывал в вулканическом кратере Алмазная голова и еще в десятке мест, от каждого из которых остались подробные фотоотчеты. Огромную часть его памятных фотографий составляли разноцветные рыбы, шевелящие плавниками в прозрачной воде – и не дай бог тронуть хоть пальцем эту растопырившуюся симпатягу – наказание со стороны властей будет быстрым и неотвратимым! Захар говорил, что три месяца тюрьмы за прикосновение дают автоматически. Если рыба захочет потрогать человека – ей можно, а наоборот – нет. Из поездки на затонувший линкор “Аризона” Майцев привез копию кинопленки, снятой неизвестным оператором при налете японцев на ПирлХарбор. Он летал на самолете над действующими вулканами и опускался в океан в стаю акул – в клетке, конечно, безопасно с гарантией, но я бы все равно от подобного развлечения поостерегся.

Он вообще времени зря не терял – помимо красот тропической флоры и фауны в его распоряжении оказались целые толпы красавиц, приехавших сюда найти выгодную партию или же просто, как и я, решивших отдохнуть вдали от цивилизации.

Каждое утро Захар рассказывал мне о замечательных водопадах, лесных тропинках и пустынных белых пляжах: песочных и с рифами. О черных песках Пуналу и церемонии Луау – с песнями, возлияниями и бесконечной обжираловкой. О ботаническом саде Фостера и памятнике Камехамехе I – объединителю Гавайев, тому самому, что долго решал, к кому примкнуть – к русским или американцам, а я, соглашаясь с ним, что все это крайне интересно, брел к своему лежаку, и снова лежал и смотрел на горизонт – туда, где садилось в океан солнце. Иногда лишь прерываясь от созерцания этой величественной картины, чтобы заказать еще один коктейль.

На четвертый день Захар просто не вытерпел и сказал, что если я желаю отдыхать не как человек, а как зеленая травяная гусеница, то так тому и быть – это целиком мое дело, но он не позволит мне загубить его единственный отпуск за три года.

Он прихватил с собой заготовленный с вечера баул и выскочил в коридор отеля. Дверь не успела захлопнуться, как оттуда послышался женский смех.

А я опять поплелся на пляж – к прибою, к пальмам, к птицам и облакам. Мне понадобилась вся неделя, чтобы ощутить, как, наконец, уходит усталость и почувствовать восстановление.

Захар появился только в последний день нашего отпуска – часа за три до вылета, с живой леи (гавайская гирлянда из цветов живых или искусственных) на шее, возбужденный и довольный, будто только что отыскал клад старого пирата Моргана. Наскоро собравшись, мы понеслись в аэропорт, благо, был он совсем недалеко – в какихто пятисеми километрах. В зале, где шла регистрация на рейс, он снова пропал и нашелся только перед самой посадкой.

С ним была какаято очередная подружка – Мэгги, довольно симпатичная блондинка, наряженая в гавайскую травяную юбку и такую же леи, какая была на Захаре. Майцев обещал ей непременно написать, как только доберется до дома. Они посылали друг другу воздушные поцелуи, обменивались томными взглядами, вообще вели себя как расстающиеся молодожены, и если бы я вовремя не потащил друга на посадку – мы бы никуда не улетели в тот день.

Aloha, Hawaii!

## Глава 2

– Второй городской банк Роанока?

– Мимо.

– Торговый банк Александрии?

– Жуть.

– Экспортноимпортный банк Дженкинса?

– Где это?

– В Линчберге.

Я задумался. Мы уже полдня перебирали банки в соседней Вирджинии. Искали достаточно старые, с длинной историей, но при этом они не должны были быть местечковыми сберкассами, чье появление на УоллСтрит вызовет только смех. Нам нужен был хороший, крепкий банк, не хватающий звезд с неба, но вместе с тем достаточно известный в узких кругах финансистов на Западном и Восточном берегах Америки.

Первый шаг к легализации мы уже сделали – на Вануату в оффшорной зоне был открыт хэджфонд “Gyperbore trust” с уставным капиталом в пятьсот миллионов, впрочем, так нами пока и не оплаченным. Мы внесли десять процентов и нас легко зарегистрировали. Теперь наш фонд наполнялся взносами Исааков Левинсонов, Смитов, Бэкхемов и всяких остальных Джонов, Джуди и Джеймсов Доу (так раньше в англосаксонском праве называли неизвестных ответчиков или неопознанные трупы при проведении расследований или судебных тяжб, чтото вроде Иван Иваныч Иванов) и их соседей – Ричардов Роу (соответственно – неизвестные истцы) с семьями. Тамошняя разновидность социализма – меланезийская, устраивала нас совершенно: все в руках чиновников, а они очень любят вкусно кушать. Особенно Уолтер Лини – бывший англиканский священник, бессменный премьерминистр страны аж с самого ее основания и автор учения об особенностях социализма в южной части Тихого океана, с которым договориться было очень просто – больше всего он любил хруст, что издавали свежеотпечатанные купюры с ликами Бенджамина Франклина (100$).

Теперь наш фонд собрался купить банк. Вернее, несколько банков. Два в Европе и пару в Штатах. Затем настала бы очередь страховых компаний и консалтинговых агентств: аудит, юридические услуги и весь остальной букет, сопровождающий цивилизованный бизнес. Потом на очереди стояла маленькая биржа – с введением правил, к которым все остальные придут лет через двадцать.

– Отказать мистеру Дженкинсу. Чтонибудь в Норфолке есть?

– На кой черт тебе сдался этот Норфолк? – спросил его наш новый бизнесконсультант Рони Маккой, часто шутивший над своей фамилией, отзываясь по телефону “Real McCoy (английская идиома, переводится вроде как “подлинная вещь”) у аппарата”.

Наш консультант давно разменял пятый десяток, носил темную “сутенерскую” бородку, имел обыкновение смотреть на людей “рыбьим” взглядом законченного идиота, но вопреки производимому впечатлению недалекого пижона, был очень неглуп и прекрасно информирован. И при этом справедливо считал себя настоящим знатоком финансовых учреждений Восточного побережья – он знал все и обо всем: истинная бродячая энциклопедия.

Нашли мы его буквально по объявлению в газете Investor’s Daily. Вернее, там была его статья, где он проводил сравнительный анализ между традиционными банками Европы и новейшими достижениями банковского дела в Америке. Под статьей были размещены его координаты для связи, которыми мы и воспользовались

– ХэмптонРоудс. Чесапикский залив. Самый крупный порт. Рукой подать до Вашингтона и аэропорта Даллеса. Там должны водиться крупные рыбы.

– Зак, мальчик мой, – когда ктото начинал, по мнению мистера Маккоя, нести откровенную ахинею, старина Ронни становился умильноласков. – В ХэмптонРоудс действительно есть крупные рыбы – докеры, весом под четыреста фунтов, их жены, самую чуточку поменьше. Ты желаешь вести дела с ними?

– С женами докеров? Нет, Ронни, мне нужны акулы из правительства, Конгресса, Уоллстрит. Чтобы можно было непринужденно встретиться за чашкой кофе, или на поляне для гольфа.

– Кто тебя учил разговаривать? – внезапно озадачился Ронни. – Ты разговариваешь не как финансист, а как бросивший школу подросток с мексиканской границы.

Я видел, как Захара начинает раздражать этот самоуверенный мистер Маккой. Я сам не любил, когда меня тыкали носом в очевидные вещи, но Майцев от подобного буквально сатанел.

– Ронни, дружище, мы очень ценим твою заботу, но тебе нужна работа, которую мы тебе предложили или ты решил побыть логопедом? – ядовито осведомился Захар. – Если так, то давай пересмотрим наше соглашение по оплате. Не двести долларов в час, что предусматривает твой статус финансового консультанта, а всего двадцать, для логопеда и это – с избытком. Годится?

– Знаете, мистер Майнце, с вашими деньгами вы можете разговаривать хоть на суахили или щелкать языком как бушмены – вас поймут, – отыграл немного назад Маккой. – В конце концов, на УоллСтрит, одиннадцать (адрес НьюЙоркской фондовой биржи), орут подчас настоящие шифровки. И никого это не беспокоит. Так на чем мы остановились?

– На Норфолке, – буркнул Захар и вышел за дверь.

– Не в духе сегодня мистер Майнце? – спросил у меня Маккой. И не получив ответа, как ни в чем ни бывало, продолжил: – Банки Норфолка не годятся. Это маленькие учреждения, известные только в самом Норфолке.

Мы обсуждали горячий вопрос уже три часа – Ронни был доволен: время шло, заработок рос.

Остановились на двух небольших банках из Кливленда. Оба были в предбанкротном состоянии, но спасать их никто не спешил. Один из них имел сеть филиалов в пятнадцати штатах, второй – места на Чикагской и НьюЙоркской биржах. Их объединение должно было создать новый банк со старыми именами (что очень любили американцы) и с существенно возросшими возможностями. Ронни Маккой взялся за это дело, став представителем нашего фонда. За скромное содержание в пять миллионов в год после выплаты налогов. Когда мы сторговались, я увидел в его глазах безмерное обожание и стремление буквально выскочить из штанов, воплощая наши желания.

На следующий день Захар опять улетел в Европу. Коль уж мы рассудили, что было бы неплохо иметь очень солидные исторические корни для развертывания нажитых капиталов, то итальянские банки, многие из которых были весьма уважаемы в банковской сфере и имели за спиной сотни лет существования, подходили для этих целей как нельзя лучше. Швейцарские тоже были бы вполне подходящими, но… уж больно были они жирными и несговорчивыми.

Вместе с юристами старинного адвокатского бюро “Фабио Чезаре и сыновья” из Вероны Майцев приступил к поиску. У него была такая же задача, какую мы уже решили в Америке – приобрести один “народный” банк для работы с бизнесом и второй должен быть сберегательным – для населения.

У меня тоже был план деятельности на ближайшее время. Всего полгода назад обанкротилась Texaco – один из немногих крупнейших нефтедобытчиков, не принадлежавших еще клану Рокфеллеров. Произошло оно по причине слишком хорошего аппетита у руководства нефтедобытчиков. Это была эра слияний и поглощений – все друг с другом сливались, поглощались. Важно было, что после каждой такой операции руководство обеих – и поглощаемой и поглощавшей компаний получало очень солидные комиссионные. И выходило, что, с одной стороны, росли компании, а с другой – невероятно быстро пухли личные накопления их директоров и президентов. А банки знай выдавали под это дело кредиты, которые без лишнего лукавства распихивались по карманам.

Так и огромная “Тексако”, пожелавшая приобрести в 1984 году крепкую Getty Oil, подавилась куском, оказавшимся для нее слишком большим. Getty Oil – головное предприятие того самого миллиардера Пола Гетти, что был удачно женат пять раз. У которого похитили внука, и он пять месяцев отказывался вносить выкуп, говоря, что на всех внуков у него не хватит миллионов. Образец американского добродушия. Он заплатил. Но только после того как получил по почте ухо внука и кинопленку с пытками. Добрый дедушка.

Сначала империя Гетти должна была отойти к Pennzoil, и все уже было на мази, когда в разгар переговоров как слон в посудную лавку в сделку вломилась “Тексако”, предложив цену повыше. Гетти долго колебались, или делали вид, что колебались, но, в конце концов, уступили более выгодному предложению. И все бы ничего, но американское законодательство – очень своеобразная штука. Подчас компании больше зарабатывают на нем, чем на своей деятельности. Pennzoil обратилась в суд с требованием компенсировать упущенную прибыль, коей насчитали больше 11 миллиардов! И суд удовлетворил требование истца, правда, не в полном объеме, но и тех 10,5 миллиардов, что присудил судья, вполне хватило, чтобы “Тексако” добровольно подала документы о банкротстве – таких денег сама она найти не могла, а банки все как один отказались ей в этом помочь.

В тот день – 10го апреля 1987 года, когда техасская компания объявила о банкротстве, мы тоже приняли всемерное участие в опускании котировок ее акций, прилично на этом заработав. Вместе с “Тексако” подешевела и Pennzoil: общее снижение капитализации двух компаний составило почти два миллиарда долларов. И солидная часть в этом куске была нашей.

Но позже я осознал, что теперь нам предоставляется замечательная возможность получить контроль над очень достойным активом. Правда, противостоять нам в этом споре будет не ктонибудь, а сам дедушка американского бизнеса – Дэвид Рокфеллер, уши которого торчали и за “обиженной” Pennzoil и за Chevron, которой чуть позже досталась обанкротившаяся “Тексако”. Да и сами Гетти уже лет пятьдесят были прочно связаны с семьей Рокфеллеров через “Тайд уотер”, управлявшей в свое время делами знаменитой Standard Oil. Мне вообще казалось, что вся эта афера по включению техасских нефтедобытчиков в империю Рокфеллера, была специально срежиссирована и подготовлена, и, конечно, безукоризненно сыграна талантливым коллективом его помощников. С засылкой агентов в руководство техасцев, с липовыми переговорами с наследниками Гетти… А иначе ничем не объяснить решение суда об удовлетворении иска банды из Хадсон Пайнс, что в Вестчестере (фамильное гнездо Рокфеллеров). Но мало решения – были отклонены и все аппеляции! Почти тридцать пять миллиардов долларов, которые стоила “Тексако” в тот момент, когда стала частью Chevron, упавших в итоге в хозяйство Рокфеллера, окупили все затраты семнадцатилетней операции. Доходность аферы исчислялась тысячами процентов. Вот это размах – все чисто и законно!

Однако я был уверен в своих силах и обладание существенным преимуществом – знанием будущего – делало меня, как мне казалось, неуязвимым перед опытом ушлой семейки. Я собирался перехватить “Тексако”. Я собирался устроить Рокфеллеру цугцванг – пусть посуетится дедушка. И если мистер Дэвид не собирался вообще ни цента платить за разоренную нефтяную компанию, то я был готов пожертвовать миллиарддругой. Так что шансы были. До полного поглощения еще четырнадцать лет – можно успеть слетать на Луну и вернуться обратно.

Но для такого действа нужны подготовленные статисты – журналисты, судьи, сенаторы, конгрессмены, юристы, принимающие важные решения, надувающие щеки и объясняющие интересующимся гражданам суть вещей. Этот ресурс у Рокфеллера был, а у нас нет. И я им озадачился.

И для начала я наведался в местное агентство “Консультация Джона Бригли” – небольшое, но по слухам, распускаемым Сэмюэлем Баттом, хорошо осведомленное об истинных связях бизнесменов и политиков. При этом не чурающееся не вполне законных способов достичь эффекта и умеющее хранить чужие тайны.

Главой его оказался смышленый и безмерно хитрый проходимец Фрэнк Бригли – сын недавно усопшего основателя. Он встретил меня, пыхая сигарой и попивая коньяк из круглого бокала. Дубовые панели на стенах, картина, размером в хорошее окно, с портретом папы – Джона Бригли – основателя фирмы, массивный стол со старинным пресспапье, десяток усердных юристов и бухгалтеров, сидящих за компьютерами на том же этаже в отдельных кабинетиках; все должно было свидетельствовать о том, что я имею дело с респектабельным человеком, который зря словами разбрасываться не станет.

Фрэнку было около тридцати, но седина уже тронула его шевелюру. Одевался он в сшитый на заказ костюм, или же обладал идеальной фигурой, на которую удачно сел магазинный. Я не разбирался в марках модных домов, да и не считал это умение нужным, но мистер Бригли, кажется, был тот еще стиляга – из поколения вымирающих ныне модов (неформальное молодежное движение, отличающееся трепетным отношением к одежде, не одевавшие никогда одно и то же дважды).

Он принял меня в своем кабинете, но не как обычного клиента – за столом, а усадил в кресло у журнального столика в соседней полуотгороженной комнатушке, видимо, предназначенной для послеобеденных медитаций.

– Здравствуйте, юноша, – обратился он ко мне на правах старшего. – Джилл, – это была его секретарша, с которой я договаривался о встрече, – сказала, что у вас ко мне большое дело? На десять миллионов, по ее словам?

Я немного растерялся, потому что мне еще не приходилось самому договариваться с посторонними важными людьми, не будучи им представленным. Сначала этим занимался обаятельный Чарли Рассел, потом опытный Золль и коммуникабельный Захар.

– Смелее, молодой человек, смелее, – подбодрил меня Фрэнк и пыхнул сизым дымом.

Ну, в таком случае, если уж все равно придется об этом говорить, я решил не ходить вокруг да около, а сказать все сразу:

– Мне хотелось бы купить несколько политиков, пятьшесть политических и экономических обозрений, возможно один из центральных телеканалов, пару рекламных агентств из первой сотни, одно охранное агентство, – он поперхнулся своим коньяком и закашлялся, а я продолжал: – Еще десяток популярных журналистов, прокуроров и судей.

– Это все? – Фрэнк погасил сигару в коньяке.

– Ну, в общем да. Я надеюсь, что вы лучше меня понимаете, что мне нужно. Может быть, если я раскрою вам конечную цель, вам будет легче подобрать мне подходящие варианты?

Он вскочил из кожаного кресла, в котором сидел и достал из шкафа второй бокал.

– И какова же цель?

– Я хочу приобрести “Тексако”.

– Вот как? – Фрэнк собирался налить и мне коньяка, но видимо, передумал. – И что вы будете с ней делать?

На этот счет никаких планов у меня пока не было. Не говорить же ему, что за “Тексако” должна последовать Royal Dutch Shell?

– Раздроблю на части и продам, – такое объяснение должно было его совсем устроить.

– Гениальный план, – одобрил мои измышления мистер Бригли. – Идите тогда сразу с ним к старине Рокфеллеру – и будет вам счастье.

Он мне не поверил. Да и трудно ожидать от неизвестного сопляка какойто серьезности. Я вздохнул и положил перед ним на стол файл с документами.

– Что это? – Он остерегался брать в руки чужие бумаги. И мне это понравилось.

– Это ваш пропуск в мир вечного безделья и бесконечного веселья. Вы же хотели купить казино? – Об этом мне сказал по секрету Сэм Батт, встречавшийся с Фрэнком Бригли на скачках прошедшей весной. – Здесь оно и лежит. Берите.

Он вытащил первый лист – выписку из устава нашего фонда. Пробежал его глазами. Достал второй – с банковской справкой. По мере осмысления цифр, глаза его все больше походили на совиные. Третья бумага была доверенностью на имя Серхио Саура с правом представлять интересы фонда “Gyperbore trust” на территории Соединенных Штатов Америки. Все честь по чести – печати, водяные знаки, подписи нотариусов.

Фрэнк вопросительно взглянул на меня, и я послушно предъявил ему свои водительские права.

В его руке мгновенно оказалась отставленная бутылка коньяка. Плеснув в бокал на два пальца, он залпом выпил и сразу налил еще.

– Мистер Саура, что же вы молчали об этих удивительных обстоятельствах?

Я пожал плечами – не орать же с порога: смотрите, сколько у меня денег, можете тратить их как заблагорассудится!

Фрэнк действительно откроет казино – в интернете лет через восемь, а до того ему будет недосуг, он будет колесить по стране, занимаясь нашими делами.

– Давайте сделаем так, мистер Саура…

– Можно просто – Сардж, я еще не настолько мудр, чтобы быть мистером Саурой.

– Не скажите этого в Вашингтоне, Сардж. Там люди должны видеть вашу значительность. А возраст… Что ж, пусть завидуют, а? – Он засмеялся – заразительно и открыто, вызвав и у меня довольную ухмылку. – Кстати, не приоткроете завесу над происхождением денег вашего фонда? А то, знаете ли, некоторые … люди… бывают очень брезгливы. Ни за что не возьмут взятку у колумбийского наркобарона. У торговца оружием – возьмут, а у наркобарона – нет! А что делать? Мистер Рейган объявил наркотикам войну, и теперь работать с колумбийцами не модно и небезопасно. Высокие принципы!

– Биржевые спекуляции в основном. Мы аккумулируем средства десятков тысяч незначительных инвесторов для эффективного размещения. – Вопрос происхождения денег на самом деле был важен. Не дай бог комуто заподозрить нас в чемто незаконном – без должного прикрытия нам быстро наступит карачун.

– После “черного” понедельника ктото еще верит в фондовый рынок? – Фрэнк предложил мне коньяк. И я согласился.

– Мы вовремя вышли из рынка. Наши клиенты не пострадали. Многие оказались с хорошей прибылью. Нам верят.

– Что ж, тогда у меня нет никаких сомнений. Давайте сделаем вот как… – он на несколько минут задумался. В это время он ковырялся в столе, добыл из него коробку с сигарами, прикурил, пару раз приложился к своему бокалу.

Я молчал, следя за его действиями.

– Сделаем вот как: до Рождества в Вашингтоне не до нас. Слышали, наверное, что к нам через неделю, нет, через две, приезжает советский Горби? В Конгрессе сейчас суета. Да и серьезные журналисты тоже там. Пока они с Ронни обсуждают глобальные проблемы – ехать на Пенсильванияавеню бесполезно. Согласны?

Я читал об этом в газетах, да и сам помнил, что Горбачев приедет в США подписывать договор об уничтожении ракет средней и малой дальности. В декабре 87 года Генеральный секретарь вообще развернет невообразимую активность – словно жареный петух его в темя клюнет. Начнется декабрь с Постановления Политбюро “О мерах по расширению гласности в деятельности органов КГБ” – до такого нужно додуматься! Попробовал бы господин Рейган “расширить гласность” в отношении ЦРУ или АНБ! Но Горби уже полюбил быть впереди планеты всей. Практически сразу после выхода этого постановления, парализовавшего нормальную работу Государственной Безопасности, состоится совещание о переводе отраслей, организаций и предприятий на самофинансирование и хозрасчет – потому что в бюджете страны возникла огромная брешь, вызванная антиалкогольной программой, упавшими ценами на нефть и бездумными тратами – теперь люди сами должны были позаботиться о своем пропитании. В сентябре он отпустил в свободное плавание научные учреждения, отказав им в финансировании – вот тогда и наступил конец советской науки и каждый, кто работал в какомнибудь НИИ, задумался о выезде за границу. Теперь пришла очередь остальных. Потом наш дражайший и демократичнейший Генеральный секретарь отправится на встречу к другу Рейгану, попутно заскочив на туманный Альбион за инструкциями. Летом Президент выступил в Берлине у знаменитой стены и призвал Михаила Сергеевича снести стену. Как мог Горбачев не прислушаться к этому совету? Ему понадобилось всего два года. Он сделал это, даже не торгуясь. Я все больше и больше убеждался в том, что то, что делает Горбачев для своей страны – никак нельзя назвать преданным служением. И то верно, что враги не предают. Предают друзья. В этом смысле Горбачев был настоящим другом своей страны.

– Вообще, после скандала с поставкой оружия персам и передачей средств от этого никарагуанским партизанам, у многих в Конгрессе дрожат ручки. И еще эти разборки между ведомствами после октября с судносберегательными кассами (s&l кризис – как называли его в США, длился он едва ли не десять лет, а итогом его было банкротство 747 сберегательных банков и выделение из бюджета на ликвидацию последствий от их деятельности 124 млрд. долларов). А здесь еще и коммунисты едут. Нужно, чтобы все успокоилось. Мистеру Рейгану хочется отчитаться перед народом, выглядеть трудолюбивым и мудрым политиком, победившим заразу коммунизма. А все к тому и идет. Этот лысый русский перед нашим Ронни только что польку не пляшет. – Продолжал Фрэнк. – Пусть все успокоится и все станут довольными и добродушными. А за эти тричетыре недели я смогу подобрать вам всех, кто может оказаться полезным. По рукам?

Он был всюду прав – следовало некоторое время выждать.

Да и нам стоило собраться с мыслями и приступить к вытаскиванию на божий свет наших “золотых мальчиков” из списка Золля.

– Я готов заплатить лично вам, Фрэнк, по пятьсот тысяч долларов за каждого из тех людей, что будут удовлетворять нашим запросам и согласятся с нами работать. Разумеется, это не включает расходов на самих кандидатов.

– Вот как? – было видно, как в мозгу мистера Бригли включился калькулятор: глаза загорелись и чтото щелкнуло. Может быть, суставы, но вполне возможно, что и какойнибудь особенный тумблер. – Тогда я начну работать над вашим заказом уже сегодня!

Он подошел к креслу за рабочим столом, опустился в него, нажал кнопку интеркома и сказал, слегка склонившись над аппаратом:

– Джилл, всех новых клиентов переводи на Шпильмана и Полански – пусть потрясут своими толстыми задами! Я занимаюсь только мистером Саурой!

Наверное, это была обычная демонстрация, своеобразный рекламный ход, но впечатление на меня этим жестом Бригли сумел произвести самое благоприятное: деловитостью и умением схватывать пожелания клиента на лету. Я уже хотел его просить лично заняться моими проблемами, но он уже сам сделал нужные выводы.

– Что? – Фрэнк все еще говорил со своей секретаршей. – Нет, Джилл, если ктото желает со мной встретиться – пусть записывается на… на май! Да, на май! Если Полански может с этим справиться – пусть займется. Переводи все на него, пора уже младшему партнеру расти.

Я прихлебывал его коньяк.

– Ну вот, Сардж, – он положил трубку. – Вроде бы все улажено. К нашей следующей встрече, думаю, это будет, – он пошелестел перекидным календарем, – одинадцатое января, понедельник… Вас устроит одинадцатое? – Я кивнул. – О'кей, к этому числу я соберу для вас подходящих… партнеров. Вы заедете ко мне или мне к вам?

– Я заеду, Фрэнк.

На этом мы и расстались на месяц.

И я решил наведаться в Чикаго – к тем самым парням, что внимательно отследили доходы моих “мертвых душ”. Созвонившись с “Оffice work and secrecy”, где некий мистер Старк уверил, что ждет моего появления уже давно, я стал собираться в дорогу.

От Луисвилла до Чикаго чуть больше четырехсот километров – легкое шестичасовое путешествие с непродолжительной остановкой гденибудь в Индиане. Можно было отправиться и на самолете, но я никуда не торопился и хотел посмотреть на американскую глубинку. Идиот, словно могла она отличаться чемто от окрестностей Франкфорта, где я прожил почти год.

Мой маршрут пролегал через Сеймур, Колумбус, Эдинбург, Франклин, Индианаполис, в который я заезжать не стал – мне хватило блужданий по Гринвуду. Столицу Индианы объехал слева по мосту через Белую реку. Все то же самое, что и в Кентукки – поля, сейчас пустые, а летом – с кукурузой и соей, церкви, дешевые мотели. Только количество аэродромов какоето запредельное: каждая дыра с числом жителей в пять тысяч человек считала своим долгом иметь в окрестностях аэропорт, а то и два. От одной взлетной полосы до соседней часто оказывалось не больше трех минут езды! Отмотав сотню миль, что разделяли Луисвилл и Индианаполис, я насчитал почти два десятка знаков с указателями проезда к аэропортам, потом мне это надоело и я сбился со счета. Только в окрестностях ГринвудаИндианаполиса их была добрая дюжина. Кажется, все население этого “штата верзил”, свободное от отправления религиозных обрядов и копошения на полях, решило заняться пилотированием.

Я проехал мимо водохранилища Игл Крик, оставив справа от себя городок с говорящим названием Сионсвилл, миновал Лебанон – Ливан, в общем, места были сплошь библейские.

В Лафайете остановился перекусить в окрестностях еще одного аэропорта – Арец. Обычный гамбургер с какимто кислым соусом недоел. Этот изыск местной кулинарии показался мне самым отвратным из того, что когда либо попадало ко мне в рот. Прикупив бутылку колы, я снова вывел свой форд на шоссе.

После обеда взгляд “замылился” и всякие мелкие городки и фермы, что мелькали с обеих сторон дороги, уже не так привлекали внимание. Просто ехал на север, пока не оказался перед указателем поворота на Краун Пойнт. Здесь следовало взять левее, что я и сделал. И уже через полчаса въехал в Чикаго со стороны Дайера.

Как это полагается в большинстве американских городов, сначала очень долго вдоль моего пути тянулись кварталы домов, домиков и домишек – пригороды. Я миновал Ленсинг, Хаммонд, Калумет Сити; они были похожи друг на друга как куриные яйца – два цвета, три размера. За озером Вулф, поросшем какимито кустами, с перекинутым поперек него мостом (кажется, даже разводным), начался, собственно, Чикаго – небольшая вывеска над головой “Welcome To Chicago” с указанием имени действующего мэра – Юджина Сойера, говорила именно об этом. Только теперь я оставил за спиной штат Индиана и въехал в Иллинойс. И в этой части он ничем не отличался от пригородов любого другого американского большого города. Такие же домишки, магазинчики, заправки, только лишь справа вместо жилых кварталов потянулись промышленные склады, площадки, да изредка меж ними мелькала гладь озера Мичиган.

Картинка, сложившаяся в моем мозгу о третьем по величине городе Америки была так далека от того, что можно было увидеть за дорожным ограждением, что я даже испытал какоето разочарование.

Дорога поднялась на опоры – метров на десять над землей, и вывела к решетчатому мосту, переброшенному через какуюто речку. Вот тоже интересная черта американского строительства: в России, да и в Европе переправу всегда строят в самом узком месте реки, стараясь направить мост перпендикулярно ее руслу, чтобы снизить затраты. Американцам все эти размышления – до одного места. Они часто строят мост там, где можно. Поэтому коегде встречаются здоровенные конструкции, соединяющие берега под немыслимым углом: там, где требовался мостик длиной двадцать метров, американцы, не морщась, влепили стометровый – почти вдоль реки, но разве это важно? Главное – деньги освоены! О таких инженерных изысках мне рассказывал Сэм. В Индианаполисе он сам ездил по “диагональному” мосту. А я вот сподобился найти подобный в Чикаго. Впрочем, в столице Иллинойса такие мосты не были какойто диковиной. Их оказалась едва ли не половина общего количества.

За спиной остался скелет Скайвэй – пример как раз такого, “неправильного” моста, а “плакатный” Чикаго все еще не начинался. Еще пять миль по дороге, и передо мной открылось какоето невообразимое сооружение. Автострада, магистраль – никакое из слов не передаст впечатление от этой, наверное, двадцатиполосной дороги шириной под сотню метров! Она тянулась еще четыре мили. И я сообразил, что только теперь въехал в столицу штата Иллинойс.

Слева мелькнула громадина бейсбольного стадиона Comickey Park, и впереди показался долгожданный Луп – деловая часть города, куда я так стремился. Небоскребы вырастали прямо передо мной, и было их много! Такое количество шпилей, башен и башенок в одном месте показалось мне чемто необыкновенным, и до этого чудесного места оставалось ехать совсем недолго – буквально рукой подать! Впрочем, чтобы добраться до “Лупа – Петли” мне пришлось изрядно попетлять – видимо, неспроста центр Чикаго получил такое название.

Я припарковался у Сирз тауэрс – и дальше пошел пешком сквозь ущелье стометровых зданий, оглядываясь на каждом перекрестке в его ответвления. Здесь было ощутимо холоднее, чем в Луисвилле или даже Лафайете. И гораздо влажнее. Но вопреки старому прозвищу “город ветров” никакого движения воздуха не чувствовалось.

Банки, страховые компании, федеральные агентства, представительства промышленных гигантов – вывески на небоскребах пестрели знакомыми названиями, с которыми прежде приходилось сталкиваться по большей части виртуально. А теперь они все были рядом – можно было зайти в здание JP Morgan Chase и потребовать свидания с его президентом! Конечно, многие из них имели свои отделения, представительства и филиалы и в Луисвилле, в Гонолулу и даже во Франкфорте, но там все выглядело както… подомашнему, что ли? Мило и провинциально. Здесь же передо мной воочию поднялся тот самый “спрут американского империализма”! И коекакие его части уже принадлежали мне!

А во всем другом Чикаго был фантастически не похож на те большие города, что мне довелось повидать – Москву, Ленинград, Гавану. И здесь, как ни в каком другом месте чувствовался ритм деловой жизни – она прямотаки кипела. Совсем не как в Москве, где каждый занимался своим делом. Нет, здесь все пересекались, звонили, встречались, решали – энергия била ключом во все стороны и на этой животворной энергии вырастали знаменитые чикагские небоскребы: УиллисТауэр, Аон центр, Джон Хэнкок, Plaza IBM, стоящий на отшибе Лэйк Пойнт Тауэр, похожий на “книжку” СЭВ, только больше и черный, красное здание корпорации CNA и несколько десятков других. Каждая громадина была со своим именем, за которым стояли деньги, слава, сила!

Изогнутый фасад 60ти этажной Чейз Тауэр на Дирборнстрит, 10, где обитали ребята из “Оffice work and secrecy”, внизу был похож на настоящий муравейник: толпы народа сновали во всех направлениях и на вопросы явного деревенщины чикагцы реагировали как на назойливую муху: пожимали плечами и бежали дальше. А, может быть, и в самом деле не знали – были такими же как и я – приезжими? Голова шла кругом от навалившихся впечатлений.

Мне все рассказал габаритный чернокожий охранник в вестибюле Чейз Тауэр, созвонился с нужным офисом и даже посадил меня на подходящий лифт.

В светлом офисе на тридцать девятом этаже меня ждала мисс О’Лири – рыженькая невысокая девушка с явными ирландскими корнями, видными не только по фамилии. Бледнокожая и румяная, про таких говорят – кровь с молоком, она выглядела, словно ожившая иллюстрация к какойнибудь саге о фоморах или племенах дану.

– Мистер Саура? – Ее голубые глаза скользнули по моим джинсам, водолазке и клетчатому пиджаку: я совсем не производил впечатление преуспевающего бизнесмена.

– Да, мисс.

– Идите за мной, – она резко повернулась, отчего ее черная юбка взметнулась немного вверх, открыв вид на тонкие коленки, обтянутые черными колготками.

Мы прошли по узкому проходу между столами, за каждым из которых сидели такие же симпатичные молоденькие девицы и непрерывно чтото говорили в укрепленные на головах гарнитуры.

– Мистер Старк ждет вас. – Мисс О’Лири открыла передо мной стеклянную дверь, снизу до половины матовую, выше совершенно прозрачную.

В комнате размером двадцать на двадцать футов стоял обычный конторский стол, и за ним сидел тот самый мистер Старк, с которым я созванивался о встрече. Обычный состоятельный американец – с медным оттенком блондинистых волос. Не красноватым, а с зеленоватосерым – бывает и такая медь. На памятниках. В остальном – просто полноватый улыбчивый поклонник учения Карнеги, следящий за зубами и пробором на голове более, чем за состоянием желудка: на столе стоял набор из “Макдональдс” и были рассыпаны пластинки жвачки Orbit, еще валялись коробочка с зубной нитью, прыскалка для свежести во рту, две баночки зубочисток.

– Здравствуйте, мистер Саура! – Неожиданно глубоким баритоном – по телефону этого не чувствовалось – поприветствовал меня толстячок. – А мы уже заждались! Очень рад! Очень! Меня зовут Джейсон. Джейсон Старк.

Он представился почти как Бонд. Джеймс Бонд. Только что на пальцы не подул, сдувая воображаемый дымок из воображаемого пистолета.

– Здравствуйте, – просто сказал я. – Вот, приехал решить вопросы с парнями с биржи. Знаете, Чарли погиб год назад…

– Дадада, – скорбно отозвался Джейсон Старк. – Такая потеря.

Мне не очень были понятны его страдания – какое ему дело до какогото кентуккийца?

– Мы ведь даже немного дружили с Чарли, – поделился Старк. Врал, наверное. – Недолго, правда, но зато очень… качественно! Ну да ладно, – он сделал жест, словно смахнул слезу, – мир праху его. Хороший был человек. Да. Но после него остались некоторые дела.

– Вотвот. Не могли бы вы мне помочь, мистер Старк…

– Конечно! Я уже созвонился, и завтра нас ждут. На саму биржу, на La Salle street 440, мы не пойдем, там делать нечего, но завтра в обед в итальянском ресторане Тутто – это рядом с биржей, нас встретят. Еще я взял на себя смелость заказать вам номер в БарнхэмОтеле. Это здесь недалеко, – он показал пальцем за спину. – Практически в соседнем доме. Мисс О`Лири вас проводит. Она у нас новенькая, смущается, не обижайте мне девочку! – Он хитро прищурился и погрозил мне указательным пальцем. – А вечером я за вами зайду, покажу вам ночной Чикаго. Лучше, конечно, смотреть на него летом или весной, но и сейчас он тоже хорош.

Расстались со Старком мы практически друзьями. Он пообещал мне партию в снукер, а я ему – научить пить бурбон покентуккийски. Правда, я сам не очень знал, как это, но до вечера надеялся чтото придумать. Или позвонить Фрэнку – уж у того всяких уловок в загашнике было несчетно.

Мисс O’Лири на пару минут заскочила к боссу и вышла от него покрасневшей, будто получила хороший нагоняй.

– Мистер Саура, я провожу вас до гостиницы, – ее каблуки зацокали впереди меня.

На выходе из офиса она накинула на плечи черное пальтишко, сделавшее ее похожей на какуюто смешную птичку – маленькую и красноголовую.

Мы молчали в лифте, молчали, когда вышли из Чейз Тауэр, не разговаривая, дошли до Стейтстрит, повернули на нее и через сотню шагов вошли в Барнхэмотель. Его четырнадцатиэтажная башенка вырастала из угла более обширного здания – Relians Building, в стенах которого нашли себе место и Чикагский театр, и местная радиостанция CBS, и еще десяток известных организаций.

Мисс O’Лири остановилась у стойки регистрации – монументальной, обитой по фасаду кожей, с полированной до зеркального блеска столешницей. Она о чемто разговаривала с портье, а я глазел по сторонам, удивляясь царящей здесь роскоши.

Еще минут через десять мы поднялись в номер – он оказался двухкомнатным. Угловым на седьмом этаже. В гостиной два окна (почти от пола и до потолка) в смежных стенах выходили на разные улицы – и это было очень необычным. Тяжелые темные портьеры, стеклянные двери, кушетка на изогнутых ножках, круглый стол темного дерева – все было дорого и непривычно. Это Захар намотался в своих путешествиях, а я выехал из Кентукки едва ли не в первый раз. Не считать же путешествием поездку в СССР? И каким бы я ни был патриотом своей страны, но то, что было в гостинице “Россия” и то, что я видел сейчас перед собой, различалось как небо и земля. Правда, и цена существенно отличалась.

– Будут ли какието пожелания, мистер Саура? – стоявшая на пороге номера мисс O’Лири видимо, получила какието инструкции, запрещающие ей оставлять меня одного.

– Как вас зовут, мисс? – я положил свою маленькую дорожную сумку в шкаф.

– Оссия, мистер Саура.

– Это ирландское имя? Что оно значит?

– Я бы не хотела об этом говорить.

– И все же? Ведь ирландские имена имеют смысл? Это не английские Джон, Том, Николас, Мэри. Я прошу вас. Если уж Джейсон назначил вас гидом, вы должны всячески помогать мне в этом городе.

– Маленькая олениха, – она теперь смотрела в пол, а щеки стремительно краснели.

Бывают такие люди, что от малейшей неловкости начинают чувствовать себя неуютно. Видимо, Оссия была как раз из таких.

– Замечательно, – одобрил я выбор ее родителей. И тут же соврал: – Я знавал одного араба, его звали Сафар. Он утверждал, что был назван в честь месяца в календаре. Вообразите себе, что, допустим, меня назвали бы родители Февралем. Вот это странно, а Оссия – даже романтично.

– Так звали бабушку, – развела руки мисс О’Лири. – А в школе меня все называли ДаблОу. Оссия О’Лири. И сейчас так зовут.

Я посмотрел в окно и сказал:

– А меня зовут Серхио. Друзья называют Сардж. Но у меня их немного. – Не знаю, зачем я добавил последнее. – Мисс Оссия, вы не покажете мне окрестности моего жилища? Чтоб не заблудиться случайно?

– Здесь невозможно заблудиться, – рассудительно сказала она. – Все параллельно и перпендикулярно. Всюду указатели и вывески. И всегда много людей.

– Может быть, тогда перекусим? Я после долгой дороги немного голоден. Порекомендуете чтонибудь?

Она согласилась и привела меня в какойто итальянский ресторанчик. Впрочем, здесь каждый второй ресторан был итальянским.

После то ли полдника, то ли раннего ужина я уговорил Оссию показать мне знаменитую набережную реки Чикаго.

Уже темнело и становилось прохладно. Моя провожатая ежилась на ветру, но отважно вела меня к реке. В зданиях зажглись окна, и все эти домаутесы раскрасились светляками огней, создающими почемуто новогоднее настроение.

До набережной оказалось совсем недалеко – какихто десять минут быстрой ходьбы, считая и остановки на светофорах.

И не смотря на то, что порядком продрог, а Оссия так и просто стучала зубами от холода, я не пожалел, что увидел это место! Гдето я слышал, что в Ленинграде больше пяти сотен мостов. Очень может быть и так. Не считал. Но в Чикаго каждая улица в Лупе имела свой отдельный мост! И перпендикулярные и параллельные! Мосты через каждую сотню шагов. А вокруг светящиеся коробки небоскребов – понастоящему завораживающее зрелище. Ничего подобного мне видеть прежде еще не доводилось и я, стоя возле громадины здания Лео Барнетта, вдруг понял масштабы своей авантюры.

Они ведь просто так не отдадут мне возможность строить подобные Лупы в Москве, Ленинграде и Свердловске. Нипочем не отдадут. И будет драка.

Наверное, такое ощущение должно возникать у альпинистов, впервые восходящих на Эверест – масштабы реальности внезапно становятся вещественными и поражают воображение: вершина горы уходит кудато в космические выси и начинаешь чувствовать себя мелкой букашкой. Меня в тот момент одолевали именно такие чувства. Я даже попросил Оссию ущипнуть меня. Скорее всего, она решила, что так меня – робкого провинциала – потряс вид ночного мегаполиса. Но это было немножко другое: я сам себе не верил, что решился бросить вызов хозяевам всего того великолепия, что развернулось передо мной.

Я проводил Оссию до метро: она спустилась на станцию “Лейк”, замерзшая и немножко раздраженная.

У стойки регистрации в отеле меня ждал Джейсон Старк.

– Сардж, ну где же ты ходишь, старина? – воскликнул он, едва меня заметив. – Я уже думал, что придется отложить намеченную программу на завтра! Осмотрелся?

– Да, спасибо, Джейсон. Мисс О’Лири показала мне набережную.

– А ты не теряешься, хитрый табаковод! – обрадовался Старк. – За это нужно выпить!

Он поймал такси, и повез меня кудато на юговосток, где было “приличное заведение со снукером”.

Бильярдный кий я взял в руки впервые. Понятно, что никакого сопротивления оказать умелому Старку у меня не вышло. Хоть он и старался, умело подставляя мне очень простые шары. Как я ни пытался копировать его стойку, манеру держать кий и тщательно прицеливаться – красные шары летели во все стороны, кроме нужных. Цветные падали в лузы и снова почемуто выставлялись. Пояснения сложных правил еще больше меня запутали. Наилучший результат дало простое следование подсказкам Джейсона. Он показывал мне каким шаром куда бить, где ждать “выхода” и прочие премудрости, которые почемуто плохо запоминались.

После двух партий, проигранных мною с какимто неприличным счетом, Джейсон отобрал у меня кий и повесил его на стену.

И мы поехали в стриптизклуб.

По дороге Старк поведал мне, что вот уже пару лет как развелся и теперь чувствует себя снова молодым, счастливым и комуто нужным. Что мужчину делают состоявшимся не семья и дети – это женский удел, а собственные успехи. В бизнесе, творчестве, спорте или в чемто другом, мест для приложения сил масса! Но только не семья. Семейный человек, по мнению Старка, был обречен вести полурастительное существование – бесполезное и бестолковое.

– Слушать все эти бабские заморочки и считать тот бред, что они придумывают на пустом месте, за откровения свыше. Домработадомработа. Как маятник в часах! Ну кому это нужно, Сардж? Разве сэр Фрэнсис Дрейк был женат, когда вел свою “Золотую антилопу” через Мировой океан? Разве мы чтото слышали о супруге сэра Уинстона Черчилля? Разве ктото бы знал о жене Сталина, если бы он ее не убил? Единственное зло на этой земле – бабы! – откровенничал Старк. – Любой женатый человек, добившийся чегото, мог бы стать в тысячу раз успешнее, если бы не женился! Я вообще признаю только один вид брака – когда руку богатой наследницы отдают энергичному профессионалу, способному удержать на плаву семейное дело, а то и приумножить его. Поверь мне, Сардж, знаю, о чем говорю: у меня самого две дочери остались с Мэгги, удави ее дьявол!

Я просто улыбался – мне были безразличны его взгляды на эту сторону жизни.

Еще часа два мы с ним слонялись по ночным клубам – мне это было в новинку, да и занятно, а Джейсон чувствовал себя как рыба в воде. Потом, ближе к полуночи, сославшись на усталость после дороги, я уехал в свой отель, договорившись со Старком встретиться в ресторане Тутто за полчаса до полудня.

Следующий день оказался дождливым. У портье нашелся зонт для постояльцев и я, шлепая по лужам, пошел на встречу.

Теперь Чикаго не производил того впечатления, что чуть не раздавило меня прошлым вечером. Да и был он – деловой центр – не так уж и велик. Небольшой островок циклопической застройки, всего три мили на полторы, посреди полей двухэтажных жилых домов простых работяг. Ну, разумеется, еще заводы, электростанции, пирсы, театры, музеи, немножко парков и дороги. Вот и весь город.

Старк пришел раньше. А, может быть, с утра отпивался здесь чаем после вчерашнего карнавала. Он успел немного поохать, вспоминая наиболее яркие фрагменты удавшегося вечера. Потом к столику подошли два гладко выбритых джентельмена – в ладно пригнанных пиджаках, обоим слегка за тридцать, в глазах сталь и вселенская усталость.

– Сэм Фишер, – представился тот, что был повыше. И протянул мне визитку.

– Том Снайл, – сказал второй, чуть постарше, с тонким шрамом на носу. И в моей руке оказалась вторая визитка, на которой значилось “Томас Снайл, вицепрезидент “Чиверс & Co” – важная птица.

И я знал этого человека. Почти так же хорошо, как Захара. Но не в прошлом, а в будущем.

Мы со Старком тоже назвали свои имена, после чего мистер Снайл заказал два кофе и какойто десерт.

– Итак, мистер Саура, насколько мы поняли, дела некоторых наших клиентов, – он назвал несколько фамилий, – уполномочены вести вы?

– Вел до недавнего времени, – уточнил я. – Сейчас счета этих людей будут закрываться, и деньги будут переведены в один из наших банков. Думаю, распоряжения на этот счет вы получите еще до конца текущего года.

– Вот как? Если я правильно понимаю, то общая сумма на этих счетах, – он щелкнул пальцами и в его руке оказался листок, поданный Фишером, – составляет чтото около семидесяти пяти миллионов?

– Трудно сказать. У меня нет точной цифры, – я сделал вид, что не владею информацией. – Вы же понимаете, что я всего лишь посредник, имеющий свои небольшие комиссионные?

– По размеру комиссионного вознаграждения очень легко определить общее количество имеющихся в управлении средств.

– Верно, – согласился я. – И все равно у меня нет точной цифры. Да и важно ли это?

– Не очень. Нас больше заботит причина, по которой ваши и наши клиенты безболезненно пережили всеобщий крах. Поделитесь?

Я задумался. У Снайла была интересная манера вести разговор: он его именно вел, напирая на собеседника, склоняя к нужному направлению. Я так не умел.

– Про удачу вспоминать не нужно? – осведомился я на всякий случай.

– Не стоит. Мы посмотрели историю этих счетов – за два года ни одного цента убытков. Так не бывает. Никакая удача не позволит выигрывать два года подряд.

– Хорошо, мистер Снайл. Могу я поговорить с вами наедине?

– Сэмми, сходи в туалет, кажется, ты испачкал рукав. – Буркнул мистер Снайл.

– Джейсон, вы же мне поможете? – Фишер поднялся.

Старк, хоть и навострил уши, вынужден был подчиниться просьбе.

– Итак, Томас, – сказал я. – Вы же профессионал? И у вас есть свои секреты? Я тоже профессионал и у меня тоже есть тайны. И раскрыть их я смогу лишь тому, кто работает на меня. Помоему, это справедливо?

– Более чем, – согласился Том. – Но всетаки, мистер Саура, не для протокола? Намекните и я буду спать спокойно, зная краешек тайны, а вы сможете и дальше… эээ.

Так и не подобрав слова, он замолчал, и выжидательно уставился на меня.

– Это же не угроза была? – наверное, стоило задать и такой вопрос.

– Бог с вами, какие угрозы? Просто природная любознательность не даст мне спокойно спать. И я буду всегда знать, что есть ктото на рынке, кто никогда не проигрывает по неизвестным причинам. Согласитесь, для настоящего профессионала это повод усомниться в себе, а значит, и начать узнавать больше. А там кто знает, куда приведет меня любопытство? Это же могут оказаться не очень законные вещи? Инсайд, подкуп, манипуляции с компьютерами?

Мне очень нравился его напор, внимательность к деталям; чувствовалась хватка настоящей акулы, лишь по недоразумению оказавшейся в Чикагском садке, а не на Уоллстрит.

– Том, сколько вы сейчас зарабатываете? – я тоже решил взять быка за рога. – Честность за честность.

– За этот год вместе с опционами на акции “Чиверс” мой доход составит около пятнадцати миллионов. Конечно, не Милкен из Дрекслера, но я не жалуюсь; не всем же быть гениями.

– А сколько вы получите в случае досрочного прекращения контракта по своему желанию?

– Немного, – Снайл изобразил уныние. – Почти ничего.

– Мне нужен управляющий одного оффшорного фонда. С активами около трех миллиардов долларов. Я предлагаю вам за эту работу пятьдесят миллионов в год и прикосновение к тайне. – На самом деле я не собирался платить ему ни цента сверх того, что он сможет заработать. Но в то, что он сможет принести пятьдесят миллионов в год под моим руководством, я был уверен. – Но перед этим вы обязаны закрыть все вопросы, которые возникли у “Чиверса” к моим клиентам. Что скажете?

Он отставил свою чашку кофе. Внимательно посмотрел на мой клетчатый пиджак, на покусанные ногти и ободранные кутикулы.

– Мистер Саура, – начал Том, – подобные предложения мне делаются по пятьшесть раз в год. Пятнадцать миллионов, двадцать, двадцать пять. Не хочу сказать, что они меня не интересуют, но немногие в Чикаго могут мне предложить условия, на самом деле лучшие, чем я имею сейчас. И я никогда бы не стал вицепрезидентом и младшим партнером в такой компании, если бы кидался из стороны в сторону, соблазняясь на обещание золотых гор черт знает кем.

Его отповедь была совершенно понятна. Захар рассказывал, что ныне в бизнесе есть и такая практика: успешных менеджеров переманивают конкуренты, а потом через пару месяцев выкидывают на улицу, не выполнив обещаний. Не оченьто честно, но в конкурентной борьбе должны использоваться все способы, сулящие преимущество.

– Мое предложение реально. По пятьдесят миллионов ежегодно ближайшие пять лет и кусочек тайны, – повторил я. – Либо вы проводите свое расследование, тратите очень много денег и в результате получаете дырку от бублика? Ведь, скажу вам честно, тайны, приносящие такие деньги, охраняются очень неплохо.

Он ненадолго задумался.

– Знаете, мистер Саура, что меня беспокоит больше всего?

– Откуда, Том, мне это знать? Я не телепат.

Он усмехнулся.

– А я уже начал сомневаться. Больше всего меня настораживает несоответствие между вашим юным возрастом и произносимыми суждениями. Так не думают в двадцать пять, ведь вряд ли вам больше?

– Двадцать три, – уточнил я. – Но это ничего не меняет. Вы принимаете мое предложение?

– Сколько времени я могу подумать?

– Думаю, ваш Сэмми уже постирал всю рубаху. Сейчас она высохнет и вскоре он появится. Решайтесь.

– Еще один вопрос. Вы работаете на правительство?

– Скорее, на людей из правительства, – уточнил я.

Не обязательно ему пока знать, что правительство это советское, а люди – бывшие его члены. Да и потом это знание будет явно лишним. Но вот обзавестись прикрытием в американском правительстве – совершенно необходимо. Надеюсь, Фрэнк оправдает мое доверие.

– Значит, всетаки инсайд. – Сделал Том напрашивающийся вывод.

– Соглашайтесь, Том, такими предложениями не разбрасываются. Вы же хотите утереть нос Роберту Претчеру, Баффету или выскочке Соросу? У вас будет такая возможность.

– Знаете, мистер Саура, собираясь на эту встречу, я меньше всего рассчитывал поменять работу. Но, если все, что вы мне рассказали – правда, то… Я согласен.

Я дал ему две недели на то, чтобы закрыть все дела по моим “мертвякам”. Потом он должен был взять недельный рождественский отпуск и приехать в Луисвилл – ознакомиться с принимаемыми делами. Если его все устроит, то у нашего фонда появится официальный глава.

Я знал, что все будет хорошо.

Отказавшись от предложения Джейсона заглянуть к нему в офис перед дорогой, я передал привет мисс О’Лири и в тот же вечер отправился назад, только в этот раз маршрут пролегал через штат Иллинойс: ЧикагоКэнкэкиШампейнПарисВашингтон (тот, что в Иллинойсе) – Луисвилл.

## Глава 3

– Мы не успеваем! – Сказал я. – Мы ни хрена не успеваем! Мы взяли на себя слишком много.

– А помоему, дела идут успешно, – возразил Захар. – Посмотри, мы здесь всего три года, а уже у нас есть банкифондыагентства. Мистер Твистер, бывший министер, Мистер Твистер миллионер! Владелец заводов, газет, пароходов…

– Мы здесь уже три года, и чем ближе становится день, когда нужно будет тратить деньги, тем отчетливее я понимаю, что просто не знаю – куда их тратить! И как?!

Захар вернулся через неделю после моей поездки в Чикаго. Он выполнил свою часть задачи, и теперь сберегательный банк в Вероне и народный в Бари принадлежали нашему фонду. Еще он приценился к немецким и швейцарским банкам, но все это была проза жизни, ставшая уже почти рутиной, потому что настоящий восторг вызвал у Захара полет на “Конкорде” “Эйр Франс”. Он немного попенял на тесноту в салоне и запредельную дороговизну – стоимость билета практически в три раза выше, чем за обычный перелет. Но все остальное приводило его в какойто священный трепет: темносинее небо за непривычно маленьким иллюминатором, бегущие цифры скорости, выведенные на табло в пассажирский салон, высота полета в шестнадцатьвосемнадцать километров. Но больше всего восторгов было связано с тем, что переход на сверхзвук никак не чувствовался! И хоть и говорил я Майцеву, что если движение равноускоренное, то почувствовать скорость не получится и взывал к его инженерному самосознанию – все было бесполезно. Ему казалось, что в салоне должно было “хлопнуть”, за окном непременно должен был случиться фейерверк, а все пассажиры надуться как воздушные шарики. Но и тем, что ничего подобного не произошло, он тоже восторгался. Единственное, что омрачило его полет – на борту не было ни одной стюардессы! Только мужики, а Захар очень трепетно относился к тому, кто наливает ему виски, приносит подушку и одеяло или стрижет голову: в первом случае это должен был быть мужчина, в последних двух – женщина. Иначе возникал дискомфорт.

– Как это не знаешь? – Майцев даже отставил в сторону коробку с пончиками. – Мы же изначально планировали тратить доходы на создание там, – он кивнул головой в сторону, – всяких конструкторских бюро, институтов. Вроде Кремниевой долины? Вот, кстати, пока летел с одним чудаком из Массачусетского технологического института, узнал много нового о своей стране. Он, оказывается, завидует тому, что у нас есть научноисследовательские институты. Они специально создают такие технопарки, вкладывают огромные деньги, ищут спонсоров, а у нас они по умолчанию в каждом крупном городе уже есть! Только, как обычно, используются через жопу. Бери и внедряй! А ты говоришь – “не знаю”! Что изменилосьто?

– Захар, неужели непонятно?! – Меня раздражало, когда приходилось объяснять очевидное неглупому человеку. – Что ты знаешь о химии? О медицине? О промышленном дизайне? О микроэлектронике? О ядерной физике, о генной инженерии, о космонавтике? Как мы сможем оценить, что одно исследование – полезно, нужно и перспективно, а второе – бестолково, затратно и служит для отмывания денег?!

Я на самом деле не понимал многих вещей.

– Представь себе, накопили мы море денег, вся экономика Штатов, а значит, и большей части мира работает на нас с тобой, а мы эти деньги зафигачиваем в наши, российские НИИ? И при этом ни черта не понимаем в предмете? Чтобы ты сделал, будучи директором такого заведения?

Захар прошелся по офису, почесал затылок и весело ответил:

– Я бы придумал тысячу всяких дурацких, псевдонаучных тем с миллионом обещаний! Под каждую получил бы соответствующий грант и через пару лет вышел бы на пенсию миллионером и всемирной знаменитостью.

– Вот ровно так и будет, – посулил я. – Не только здесь люди научились втирать очки. На Родине водятся умельцы ничуть не хуже. А то и лучше. Вспомни дело узбекских хлопкоробов! Они же едва не двадцать процентов своей экономики на бумаге рисовали. И получали за это вполне реальные доходы. Здесь будет то же самое. Как только им станет понятно, что инвесторы ни ухом, ни рылом в теме – будет ровно то, что ты описал. И наши с тобой потуги канут в небытие.

– Однако, я както об этом не успел подумать, – стушевался Захар. – Мне казалось – будут деньги, и ты сможешь их направить туда, где будет выгоднее всего?

Я даже беззвучно рассмеялся.

– Захар, посмотри назад. Представь, что ты в шестьдесят первом. Расскажи тамошнему химику, что такое фуллерен! И попроси воспроизвести. Насколько понятным будет твое объяснение, чтобы он серьезно задумался о вопросе?

– А что это такое – фуллерен?

– Не знаю, – просто ответил я. – Используется в аккумуляторах, лекарствах. Но что это – бей меня лопатой, я сказать не смогу! Понял мысль?

– Не, ну давай, тогда, думать о том, в чем мы чтото понимаем?

Мне стало смешно. Потому что ято точно знал, что единственное, в чем Майцев чтото понимает – это насущная задача: “как снять телочку”. А все остальное, в чем он мнил себя специалистом – на самом деле безнадежно устарело еще в тот момент, когда он начинал писать по этой теме курсовую работу. Я был таким же.

– В томто и дело, что ничего. Мы с тобой дилетанты широкого профиля. Имеем представление о многом и не имеем знаний ни о чем. Просто потому что не успели. Потому что щенки. И теперь два щенка начнут раскидываться деньгами! Надолго нас с тобой хватит?

Захар поднялся из кресла и направился к бару, в котором хранились наши алкогольные запасы.

– Без поллитры не разобраться, – посетовал он мне.

После первых пятидесяти грамм он резонно заметил:

– Вряд ли Лаврений Берия досконально разбирался в цепных ядерных реакциях! Но както же у него получалось отделять зерна от плевел?

– Нам нужна прокладка! – удивительно, но такое простое решение раньше не приходило мне в голову. – Нам нужен институт, фонд, не знаю, как это назовут. В общем организация вроде патентного бюро, которая сможет оценить перспективность того или иного предложенного исследования!

Захар невесело усмехнулся:

– А кто будет контролировать контролеров?

– Независимый институт… Понимаешь, Зак, я не сомневаюсь, что смогу обеспечить любые исследования деньгами – это сущая ерунда. В ближайшие годы будет так много возможностей, что здесь нет места опасениям. Но то, как мы станем тратить эти доходы – это важно! Мы можем потратить триллион долларов на разработку фотонного двигателя для космического корабля и через десять лет остаться ни с чем. Потому что потом выяснится, что он принципиально невозможен. Мне это не нужно. Мне нужно, чтобы с моей страной считались, чтобы у моих правнуков была возможность говорить в любом городе мира на русском языке и при этом никто вокруг не морщился! Но всего этого не будет, если мы просто засыплем наших сограждан деньгами. Русские останутся для всего мира “белокожими богатыми чурками”. Мы должны выработать некий условный рефлекс – ты полезен другим, поэтому достоин жить хорошо. Понимаешь?

– Идеалист ты, Серый, – усмехнулся Майцев. – Но твой посыл, я, кажется, понял. Ты думаешь, нам нужен ктото еще?

– Твой папаша – обязательно. Еще, наверное, стоит переговорить с Изотовым – пусть придумывает, кто будет воплощать его замыслы. Мы вдвоем не всесильны. К Павлову, Кручине и всяким остальным Шелепиным лезть теперь не стоит – они слишком сильно привыкли руководить. Но я готов сожрать собственные тапки, что они еще меньше имеют понятие, чем и как им руководить. Несколько человек, что мы с тобой нашли здесь – Фрэнк, Том Снайл, Маккой – они будут работать, пока будут понимать свою задачу. Теорем вроде “иди не знаю куда, принеси хрен знает что” – они решать не станут. И пока мы будем им платить.

В конечном итоге мы договорились, что в этот раз едем в СССР вместе. Едем как представители фонда, который весьма заинтересован в научных разработках советских институтов.

Еще через неделю приехал Том Снайл, и ему я с легким сердцем поручил руководство фондом. Он был волен набирать персонал, разработать документацию и решить еще тысячу вопросов, которые всегда кажутся поначалу неочевидными, но всегда оказываются обязательными.

После утомительных переговоров о личном вознаграждении Том развернулся с истинной англосаксонской основательностью: он купил целое здание, разместил в газетах объявления о найме на работу, приобрел оргтехнику. Его помощник – Сэм Фишер, которого он притащил с собой и навязал нам – мотался по стране, как сумасшедший лось: сегодня он был в Бостоне, завтра в Сиэтле, а послезавтра в Далласе покупал билет до Кливленда. Понаблюдав за ними несколько дней, я понял, что мое вмешательство на текущем этапе будет только мешать.

Но внимания потребовал сам Снайл. Както раз он пришел ранним утром и спросил:

– А что у нас с аудиторами?

А у нас ничего не было с аудиторами – бухгалтерию клиентов вели несколько, почти полтора десятка, мелких фирм, переписку с ними вели наши девчонки, фонд только что создался…

– Ничего, – пожал я плечами. – Мы же не американская компания. А на Вануату наши декларации никого не интересуют. Плати ежегодную пошлину и будь хоть самым жирным фондом на свете.

– Так дело не пойдет, – возразил Том. – Если мы рассчитываем заниматься серьезным бизнесом, нам нужны будут аудиторы.

– Что ты предлагаешь?

– KPMG, Deloitte, Price Waterhouse, Сoopers и Lybrand, Ernst и Young? – он с безразличным видом перечислил представителей “Большой пятерки”. – Выбирай. Они все профессиональны и безупречны.

Я улыбнулся – это сейчас их имена безупречны, еще не было скандалов с Enron, WorldCom, Satyam Computer Services. Не было еще сказано замечательных слов по поводу Lehman Brothers: “за уровень кредитной задолженности банка отвечает его менеджмент, а не аудитор”.

PW скоро должны были объединиться с СL и стать крупнейшим аудитором, контролирующим четырех из каждых пяти компаний из списка пятисот крупнейших в мире. Кто контролировал эту частную непубличную английскую контору? Кто держал руку на пульсе крупнейшего бизнеса и знал все схемы, методы и приемы – законные и не очень? Не хотелось мне связываться с этим монстром – если они получат команду “фас”, всем моим хитростям быстро настанет карачун. А в том, что при необходимости они легко организуют нужную нашим врагам утечку информации – я не сомневался ни секунды.

Примерно такого же мнения я был и об Эрнсте с Янгом – тоже мутная контора с неясным происхождением и тоже английская. Нет, с ребятами из Сити мне связываться вообще не резон пока, тем более, доверять им часть своего бизнеса – пусть и самую официальную.

Оставались швейцарцы KPMG и “родные” Делойт из НьюЙорка. Последние, кстати, вроде бы не участвовали во всех этих аферах с Энроном и ему подобными.

– Давай сделаем вот как, – предложил я: – Остановимся на Делойт. Заключи с ними договор и создавай агентство, которое войдет в их партнерство. В нем должны сидеть наши люди и заниматься только нашими делами. И наверх от них должна идти только та информация, которую мы с тобой одобрим.

– К чему такие сложности? Тысячи крупных компаний работают с ними и у всех все хорошо.

– А я, Том, параноик. Я им не верю. И не хочу делиться ни с кем своими технологиями. Сегодня их знаю я, завтра Делойт, послезавтра использует вся Америка. Увольте. Этого не будет. Да и разве плохо иметь карманного аудитора? Мне нравится идея.

– А я ее не понимаю, – настаивал Снайл. – Объясни!

Я встал изза стола, подошел к нему сзади, приобнял за плечи:

– Том, дружище, иногда в нашей работе появляются моменты, о которых нельзя говорить даже любимым собакам. А ты хочешь пустить в эту сферу посторонних людей.

– Разве нам есть, что скрывать? У нас же честный бизнес?

Что я должен был ему ответить?

– Честный, Том, и временами прозрачный. Но не стеклянный. Чуть позже я тебе все покажу и расскажу, – пообещал я. – А сейчас займись аудиторами, раз уж нашел в них необходимость. О'кей?

– Сардж, я буду с тобой честен ровно до тех пор, пока ты будешь честен со мной. Если есть в нашей деятельности чтото криминальное, незаконное, лучше скажи сейчас.

– Том, не выкручивай мне руки. Вся наша деятельность абсолютно законна, – соврал я. – Мы платим налоги, не воруем, не торгуем наркотиками и даже оружием. Все чисто. Но я не люблю быть прозрачным. Не их это дело. Работай иди.

– Хорошо, Сардж, я тебе верю, – сказал Снайл таким голосом, что мне стало ясно, что веритьто он верит, но проверять все станет с трехкратным усердием. Ну и хорошо. Если что и нароет – я узнаю об этом первым.

А потом навалились другие заботы.

Горбачев уже уехал в Москву, обнадежив американский народ сокращением ракетных вооружений и испугав советский поднятыми перед Ронни Рейганом руками. Мы с Захаром, обзаведясь верительными грамотами, дипломами и визитками, собрались ехать следом за Генеральным секретарем.

Две недели до и после Нового Года у нас оказывались почти свободными – рынок едва шевелился, все готовились к Рождеству, а провести их в России – среди снега и мороза – уже несколько лет было нашей самой большой мечтой. Правда, сразу после Нового Года ожидалось принятие Канадскоамериканского соглашения о свободной торговле, с чем некоторые аналитики связывали возможный рост биржевых индексов, но я знал, что ничего подобного не случится – не та страна Канада, чтобы можно было ожидать серьезного влияния на местный рынок.

Только восьмого января ожидалось существенное падение ДоуДжонса – на семь процентов, с чем должен был справиться робот Бойда. Наши девочки должны были получить распечатки его прогнозов и сообщить их Тому и в те виртуальные офисы, что еще работали самостоятельно, а Снайл, ознакомившись с результатами расчетов детища Бойда за прошлые периоды, свято в него уверовал, и можно было не сомневаться в том, что все будет выполнено. Да и мы рассчитывали вернуться к тому времени.

Сам Эндрю к концу года совершенно успокоился. Поначалу практически никто не стал искать в его программе внедренное нами “ноухау” – заинтересованным лицам было не до того, все пытались вернуть потери “черного понедельника”, а клиенты Бойда, выполнившие рекомендацию программы, оказались даже в приличном выигрыше, что было поставлено ему в заслугу. И, вопреки его ожиданиям, количество клиентов у него даже прилично выросло. На волне этого успеха он провел очень успешные переговоры по поглощению MicroProse, мы подкинули немного деньжат, и теперь знаменитый в будущем Сид Мейер трудился под началом нашего Эндрю и уже даже показал первые концептуальные наброски Civilization, вызвавшие горячее одобрение Захара.

Захар настоял на том, чтобы перелет в Европу до Лондона совершить на “Конкорде”. Я согласился, но мне такое путешествие не пришлось по душе: слишком быстро. Ни поспать, ни поесть. Из АлмаАты самолет в Москву дольше летит, чем из НьюЙорка до Лондона. Не серьезно это както и сильно уменьшает размеры планеты.

В Хитроу шел дождь, вымачивая грустные пальмы, а в Шереметьево наш аэрофлотовский “Ил86” сел практически в сугроб – снега выпало много и по расчищенной бетонке аэродрома мела поземка из мелкой снежной крупы.

Самолет нам с Захаром очень понравился – большой, светлый, с двумя проходами между креслами, он представлял собой разительный контраст с длинной трубой салона “Конкорда”. Нам достались места в среднем ряду и полет прошел практически незаметно – мы не видели ни взлета, ни посадки.

– Цель визита? – таможенница, та же самая, что пропускала меня год назад, почемуто уже не была столь же доброжелательной, какой я её запомнил.

– Секстуризм, – привычно пошутил Майцев.

По его рассказам с этим секстуризмом он проходил любую таможню и везде его выдуманная миссия вызывала улыбку и расположение – даже в чопорной Британии, но здесь его не поняли.

– Иван Семеныч, – порусски окликнула инспектор своего начальника. – Товарищ советник! Здесь американца принесло с секстуризмом какимто. Что мне с ним делать?

– Мой друг шутит, мэм, – вмешался я. – Он не хотел сказать ничего плохого. Мы здесь по делам. Бизнес. Инвестиции. Совместное предприятие.

– Не нужно шутить, – мрачно посоветовал подошедший Иван Семенович. – Здесь не цирк. Пропускай их, Клара.

С собой разрешалось провезти товаровподарков на сумму всего в сто рублей. Всю фото, видео, звуковую технику надлежало задекларировать и потом непременно вывезти, либо заплатить пошлину в случае их отсутствия при выезде. Но мы ничего подобного с собой не везли, ведь по легенде все эти годы мы обустраивали монгольскую пустыню, и значит, сувениры должны быть тоже монгольские. Все это мы решили еще в Луисвилле и поэтому собирались заехать в какуюнибудь “Березку” и приобрести там для домашних чтото похожее на монгольское. В аэропорту ничего такого не нашлось.

Мы вышли на стоянку такси: в снежной метели легко узнавались многочисленные “Волги”, но ближе стояли те самые новые “Москвичи”, что так не понравились Захару.

– Прокатимся? – По его глазам было понятно, что он просто горит желанием провести натурные испытания флагмана отечественного автомобилестроения.

Сговорились с немолодым уже водителем, очень прилично лопотавшим на “русском” английском, за двадцать долларов добраться до Изотова – первый визит наметили к нему.

– Как агрегат? – Спросил Захар, разместившийся на переднем пассажирском кресле.

– Вот скажите мне, господа американцы, почему все, что у нас делается – все делается отвратительно? – взбеленился вдруг таксист. – Ведь дня не проходит, чтобы я чтото не менял в этом дырявом ведре! Он начал сыпаться еще на площадке в магазине! А стоит почти как “Волга”! Вот почему ваши “Форды” по двадцать лет не ломаются, а наши еще на конвейере хлам?

– Сардж, разве твой “Форд” ни разу не ломался? – обратился ко мне Захар.

– Шутишь, Зак? – в тон ему ответил я. – Из автосервиса не вылезаю! То отзовут – неисправно крепление ремней безопасности, то тормозная система сбоит, то не заводится. Я бы с удовольствием поменял свой “торэс” на эту … как это называется, шеф?

“Москвич”, будь он проклят! – зло отозвался водитель. – Не, ну такто машина хорошая, салон удобный, чистый. Её бы до ума довести. Движок посильнее, гидроусилитель руля поставить. Знакомый привез из Польши “Трабант” немецкий – вот это убожество. А “Москвич” вполне можно было бы до ума довести. Только стоил бы он как хороший “Мерседес”, но “Мерседесом” при этом еще бы не стал. Так что имеем то, что имеем. Не “Трабант” и то хорошо.

– Всегда приходится выбирать между желаемым и возможным, – философски заметил Захар. – Но любое дело состоит из множества маленьких шагов. И если их не делать, то ничего и не сделается. А вы где так научились разговаривать на английском?

– Я кандидат технических наук, бывший начальник лаборатории. СоюзДорНИИ, – с немалой гордостью пояснил таксист. – В аспирантуре язык учил. Технический, в основном. Переводы там, статьи в ваших журналах.

– Почему русский ученый возит людей на такси?

– Это… Михаил Сергеевич нам хозрасчет и самоокупаемость внедряет повсеместно. А мы выкручиваемся, чтобы ноги не протянуть.

– Что такое хозрасчет и самоокупаемость? – переспросил Захар.

– Это социализм с человеческим лицом, – непонятно ответил водитель. И добавил порусски: – Будто раньше он был с рыбьим?!

– Не понял я, – повернулся ко мне Майцев.

– Семья у меня большая, приходится подрабатывать, – придумал оправдание таксист. – Жене нужно шубу из соболя и кольцо с бриллиантом, сыну новую машину. Дочь замуж собралась, тоже нужно подарки купить. Понимаете, товарищи буржуины?

– Дада, – покивал головой Захар. – Сколько русский таксист должен ездить в Шереметьево и обратно, чтобы купить кольцо с бриллиантом в один карат?

– Да вот к вечеру уже и наберу нужную сумму, – усмехнулся водитель.

– В России очень дешево стоят бриллианты, Сардж, – сделал моментальный вывод Захар, играя роль недалекого прощелыги. – Если простой водитель за один день может приобрести жене кольцо с камнем. Давайка делать здесь алмазный бизнес?

– Ненене, – услышав его, отказался от своих слов водитель. – Вы неверно меня поняли. Я целую неделю копил!

Понятно было, что хочется ему выглядеть достойно в наших глазах, а может быть, боялся проверки, но врал он достаточно неуклюже. Всем доволен, все нравится – со слышимым зубовным скрежетом почемуто. Тричетыре года назад люди были куда более искренни. Или мне так казалось?

Спустя час мы стояли перед дверью в квартиру Изотова.

Звонок отозвался знакомой трелью, но дверь в этот раз открыл сам Валентин Аркадьевич.

– Сережа? Захар? Что случилось?

– Добрый день, – мы поздоровались синхронно, словно давно репетировали приветствие.

– Ничего не случилось, приехали погостить, посмотреть, – успокоил пенсионера Захар.

– Проходите, хлопцы, – Изотов настороженно посторонился. – Чай будете пить?

– С великим удовольствием, – опять вместе ответили мы.

– Ладно, тогда идемте на кухню, а то Юлькато моя к родителям на Новый год уехала, так что я здесь один хозяйничаю, сервировать вам стол некому.

Часа через два, когда мы поведали Изотову о своих достижениях, наслушались текущих новостей и буквально под горлышко наполнились чаем, я, наконец, не выдержал:

– Валентин Аркадьевич, мы ведь не просто так приехали.

– Да понял я, – ответил Изотов. – И в чем же дело?

– Помните наш разговор о том, какую экономику следовало бы развивать в России? В общем, у нас возникло несколько вопросов, которые не нашли очевидных решений.

– Нет мне покоя ни в старости, ни по смерти не будет, – посетовал Изотов. – Так что там у вас?

Я посмотрел на Захара – он всегда лучше умел формулировать и понятнее объяснять.

– Самое сложное, пожалуй, это определить перспективность тех или иных разработок наших ученых. Если две лаборатории в институте работают над разными темами – какая из них более достойна нашего участия, если ни я, ни Серый в их темах вообще ничего не понимаем? Кого поддержать, а кого перенаправить на другое? Где взять технологическую базу для опытного производства? Конечно, Серый может чтото подсказать о тех направлениях, о которых чтото слышал…

– Стойстойстой, – замахал руками Изотов. – Насколько я понял, вы не желаете выделять деньги на тупиковые исследования? Вам хочется, чтобы капиталы тратились с максимальной эффективностью? Чтобы вложенный доллар возвращался пятью?

– Ну, в общем, да, – согласился Захар. – Первая трудность, наверное, в этом. Вот представьте: в стране десяток институтов, исследующих антибиотики. Гдето темы пересекаются, гдето взаимоисключаются, какието нужные вообще не поднимаются, а другие устарели еще позавчера, но до сих пор по ним ведутся исследования. Как быть?

Изотов задумался. Слышно было, как он изредка прихлебывает чай и гдето у соседей надрывается телевизор. Мы с Захаром молчали, ожидая совета.

– Думаю так, – минут через десять вдруг сказал Валентин Аркадьевич. – Человеческая деятельность очень обширна и многогранна. Знать всё невозможно. Давайте представим, что у нас появился инструмент определения будущей коммерческой эффективности. И из какихто десяти научных тем, что предлагается профинансировать, мы видим безусловную привлекательность одной, болееменее практическую ценность еще трех и непонятное будущее у оставшихся шести. Кому нужно дать деньги?

– Тем, кто сможет их воплотить в реальные проекты, – отозвался я.

– Да? А вот я думаю – наоборот. Если на свободном рынке появляется некое знание, которое легко конвертировать в постоянный доход – будьте уверены, инвесторы найдутся. Но вот остальные проекты, оставшиеся шесть, нуждаются в поддержке, потому что: вопервых, кроме вас ее никто не окажет. Во вторых: в процессе одного исследования подчас находится нечто постороннее, невидимое поначалу. Историю пенициллина, я думаю, нет нужды пересказывать? Втретьих: наука – это не только открытия, но и разработка методологии.

Он поднялся со стула, подошел к книжной полке и взял с нее журнал “Наука и жизнь”. Раскрыв его в середине, показал нам какуюто серую фотографию со статьей:

– Вот пишут про сверхпроводимость. Первые сверхпроводники работали при температуре около абсолютного нуля. Теперь уже подобрали материалы, позволяющие добиться эффекта всего лишь при температуре в минус двести градусов. Теории, объясняющей такое поведение материалов, пока нет. Но мне кажется, что это только по причине небольшого количества накопленной статистики. Будет больше материалов – будет легче найти общие черты и объяснить явление, чтобы, в конце концов, создать сверхпроводник, работающий при комнатной температуре. Представляете эффект от такого изобретения?

Захар наклонил голову, а я промолчал.

– Но неужели вы думаете, что все лаборатории, получившие сверхпроводимость при температуре в минус двести пятьдесят или в двести тридцать градусов, работали зря? Нет, хлопцы. Конечно, нет. Без них не появилось бы теории и конечного успешного исследования. Согласны?

– Ну, наверное, так, – протянул Захар. А я кивнул, соглашаясь с доводами Изотова.

– Таким образом, в деле эффективного размещения капиталов ваша задача состоит лишь в прекращении явно дурацких, псевдонаучных или идеологическизависимых исследований. С их распознаванием справится практически любой профильный аспирант. Создадите фонд, который будет финансировать всех подряд, отказывая явным шарлатанам от науки – пусть ими занимается государство, если захочет. В то же время ваш фонд будет рекламировать те проекты, что сулят выгоду уже в ближайшее время, привлекать для них сторонних соинвесторов, поднимать престиж русских ученых, инженеров, врачей. Отправлять их на учебу, стажировку в те мировые центры науки, где они смогут повысить свою квалификацию и понять дальнейшее направление своей работы. Привлекать в наши центры зарубежных специалистов. Но работать потом и те и другие должны здесь. Слово “русский” должно стать синонимом слов “образованный”, “успешный”. Так же и с нашими НИИ – фирме Intel должно стать интереснее заказать исследование русским институтам, чем самим тратить невообразимые деньги на неочевидные проекты. Конечно, следует понимать, что нынешняя наука без соответствующей технологической базы – просто оксюморон. Невозможно исследовать сверхпроводимость, если не умеешь сжижать гелий. Каждый институт, каждое конструкторское бюро должно обладать своей производственной базой. Здесь она будет или в Сингапуре – нужно смотреть. Не вижу ничего плохого, если, скажем, сплавы для нового самолета Антонова или Ильюшина будут производиться в Малайзии, планер собираться на Филлипинах, лопатки для турбин – на Украине, моторы и авионика в России, а салон – во Вьетнаме. В результате править бал будет тот, у кого будет весь объем знаний – бюро Антонова или Ильюшина. Не какойнибудь Вьет Нгыок из Ханоя. У наших авиаторов заводы и сейчас разбросаны по всей стране. Лететь из Москвы, где стоит чертежная доска, в КомсомольскнаАмуре или в Хошимин, где собирают фюзеляж – одинаково затратно. Поэтому разницы нет. Но если в Хошимине сборка обойдется вполовину дешевле, то прибыль будет вдвое выше. Ну и как премия за успешную работу – нагружать самых достойных из отличившихся задачами, что “вспомнятся” Сергею, тех, кто сможет их быстро и качественно реализовать…

– Это нереально, – Захар успел вставить в его речь два слова.

– Это нереально для тех, кто не хочет делать. – Жестко ответил Изотов. – Этого не сделать за пять лет. Даже за двадцать не сделать. Может быть, за пятьдесят управитесь. Но если начать движение в нужном направлении – это уже будет большое дело. Впереди у вас, хлопцы, по крайней мере, еще двадцать пять лет безбедного существования. Ставьте перед собой большую задачу. И когда вы ее выполните – тогда и фундамент под обществом будет тверже и эффект продлится дольше. Размещайте заводы там, где они стоят дешево, но все управление должно вестись отсюда. И начинайте уже сейчас. Многие институты, оставшись без государственного финансирования, нынче пытаются чтото заработать, но не у всех есть возможность донести до возможных инвесторов свои идеи. Идите навстречу людям. Сделайте совместное предприятие – Горбачев будет счастлив, если увидит перед носом хотя бы один миллиард. Не стесняйтесь, они сейчас любому американцу с деньгами будут рады до самозабвения.

Вот с Изотовым всегда так: наговорит, наговорит, а мы потом разгребай. Но, как обычно, в его размышлениях было рациональное зерно, которого мы с Захаром прежде не видели. И только ради него следовало совершить эту поездку.

– И вот еще что я вам скажу, – продолжал Валентин Аркадьевич, – Очень важный аспект высокотехнологичного производства – безопасность. Чтобы никто не мог повторить того, что вы сделали. Есть такое понятие – монопсония. Слышали?

Захар кивнул – он не зря посещал два года курсы МВА, а я пожал плечами.

– Это противоположность монополии. Когда покупатель на рынке всего один. Станьте таким покупателем для высокотехнологичных производств, производящих для вас комплектующие, размещенных за пределами страны, и можете быть спокойны за безопасность своих разработок. Если турбина состоит из сотни деталей, то нет беды, когда восемьдесят процентов производства ее элементов размещается в десяти разных странах – никто из них не сможет собрать вашу турбину. И никому кроме вас их продукция неинтересна. Они будут привязаны к вам сильнее, чем вы можете себе вообразить.

– Заодно и платить им можно будет столько, сколько хочется, а не сколько просят?

– Ну да, примерно так. Есть, правда, одна существенная деталь во всей этой конструкции. Экономика в нашем мире достаточно стабильна. Что это значит для нас? А это значит, что любое массовое производство нужно будет втиснуть в рыночные условия. Понятно?

– Не очень, – здесь стушевался даже мой ученый Захар.

– Ну вот смотрите: в мире есть два десятка автопроизводителей, работающие на весь мир – американцы, японцы, немцы, остальные европейцы, все представляют на свободном рынке по тричетыре компании, остальное – мелочевка, вроде нашего ВАЗа. Эти двадцать компаний полностью охватывают все сегменты рынка. Они им просто владеют. И рынок не потерпит появления еще даже одного подобного производителя – ему просто негде будет пристроить свою продукцию. Если, конечно, рынок не развивается. Но когда он растет – географически, экономически, то и у новичка появляется шанс. Поэтому для завоевания рынка, нам, наверное, прежде всего, нужно озаботиться его развитием. Когда я работал в Вене, часто приходилось слышать: “в Китае и Индии такой огромный рынок, так много покупателей, они вытащат нашу экономику из той дыры, где мы оказались!” Действительно, вместе Индия и Китай составят, наверное, треть, а то и больше от населения Земли. Добавьте сюда Африку и получите больше половины. Казалось бы – огромный рынок! Но он нищий – у маленькой Европы денег в сотни раз больше! Если его не развивать, давая людям возможность заработать, то и не нужно ждать от него чудес – их не будет. Но поставьте там заводы, на которых будут работать индусы и китайцы, где они смогут получить свои сто долларов в месяц и увидите, как ваш прежде нищий рынок начнет искать способы прикупить продукцию ваших заводов.

Мы говорили еще долго и Валентину Аркадьевичу приходилось объяснять нам такие очевидные вещи, что было трудно понять – как мы сами до такого не додумались?

Постепенно разговор свернул на жизнь внутри Советского Союза:

– Теперь каждый новый день я просыпаюсь в предчувствии чегото нехорошего. Как год назад в АлмаАте запахло национализмом, мне стало понятно, что обратной дороги нет, – поделился Изотов. – У меня приятель хороший там уже лет двадцать обитает. Прилетал летом. Если то, что рассказал мне Владимир Павлович – правда, то Союзу и в самом деле недолго осталось жить. Слишком велики внутренние напряжения. Конструкция их не выдержит. И, думаю, у Горбачева на самом деле нет времени. Даже если он не такая скотина, какую ты мне описал, то ничего реформировать он уже не успеет. А старая максима большевиков гласит: не можешь контролировать процесс – возглавь его! Никто же не объяснит ему, что на пожаре нужно спасать самое ценное, а от остального избавляться с радостью. Он будет либо спасать все, либо пусть все сгорит! А потом спляшет гопака на пепелище своей избы: смотрите, как здорово я придумал сжечь этот грязный, вонючий хлев! Герой.

– Вы все еще верите, что этот человек работает на благо Родины? – удивился я.

– Не мог же он быть сорок лет коммунистом, влезть на самый верх иерархической лестницы и в одночасье переродиться?

– История знает немало подобных примеров.

– Да уж, Иуд она наплодила, – согласился Изотов. – У вас деньгито наличные есть, голодранцы?

Захар достал из портмоне пятьсот долларов. Я порылся в своих карманах и добыл столько же.

– Я про рубли спрашиваю, – уточнил Изотов. – Это не деньги, это валюта.

– А, – первым сообразил Захар и вынул из того же портмоне десяток фиолетовых четвертаков, что обменяли мы в Шереметьево. У меня было три сотенных, полученных там же.

– Пятьсот рублей на две недели? – Валентин Аркадьевич тяжело вздохнул. – Всетаки бестолковые вы оба. Отдохнула на вас матьприрода.

Он подошел к книжной полке, достал какуюто книжку и раскрыв ее, высыпал на стол ворох купюр. Среди денег там появлялись какието непохожие на рубли бумажки.

– Что это такое?

– Чеки Внешторгбанка, – ответил Изотов, собирая их в кучку. – Когда получил их для покупок в “Березке”, подумал – зачем сейчас приобретать чтото, если лет через пять товар будет поновее, да поинтереснее? Вот, отложил.

– В следующем году “Березки” по всей стране закроют. Купите лучше новый телевизор сейчас. – Посоветовал я. – Или холодильник – что там в этих магазинах есть? Скоро ничего не будет. Тратьте все. А то выйдет, что вы зря работали, зарабатывая эти фантики.

– Спасибо, – поблагодарил Изотов. – Вот вам тысяча рублей, потом отдадите при случае.

Мы поговорили еще полчаса и стали собираться – поезд не стал бы нас ждать. Валентин Аркадьевич пригласил заходить на обратном пути. Но и без приглашения мы собирались это сделать.

Закупившись “монгольскими” подарками, мы поехали на площадь трех вокзалов.

Дорога через заснеженную страну на поезде – то еще удовольствие: тыдыктыдык, тыдыктыдык, за окном белая пелена, в щели иногда ощутимо дует с улицы, проводник – золотозубый узбек, напихивающий в купе по шесть человек. Впрочем, этого и стоило ожидать от поезда “МоскваТашкент”, на который нас угораздило взять билеты. Мы смогли отстоять свое купе от злобных поползновений хитрозадого хлопкороба – помогли американские документы, но выходить в коридор лишний раз остерегались. Казалось, что весь Узбекистан едет в этом вагоне.

– Интересно, если они все здесь, то кто остался в Ташкенте? – спросил я у покрытой снегом равнины за окном.

Малая родина встретила нас оттепелью – часто капало с крыш, на дорогах машины устроили жуткое месиво из грязи и снега, прямо возле вокзала ктото поставил двухметрового снеговика, сейчас перекошенного и лишившегося одной из “рук”.

– Ты к маме? – спросил Захар.

Мы не обсудили детальную программу поездки.

– Нет, Захарыч, я пойду навещу свою первую воспитательницу в детском саду! Ну что за вопрос?! Ты же тоже не в кружок авиамоделизма сюда приехал?

– Гыгы, – ответил Захар и побежал к подходящему автобусу N22. – До вечера, Серый!

А мне от вокзала было и пешком недалеко идти. Только двадцать восьмого декабря 1987 года на тротуарах было очень грязно и скользко. Но я радовался даже этой возможности испачкать ноги.

Конечно, мамы не было дома – зачем ей быть дома в понедельник? Но запасной ключ всегда хранился у бабы Вали – соседки.

После недолгого допроса перед закрытой дверью: “А кто там? А к кому? А Сережи нет уже давно! Ты – Сережа? Не морочь мне голову, иди отсюда!”, она все же решилась выглянуть из квартиры, и я едва успел ее подхватить – впечатлительная бабуся лишилась чувствс, упала в обморок, сомлела – и все это она сделала сразу. Я всегда говорил матери, что не стоит сильно полагаться на соседку: она из тех людей, для которых даже укус комара – событие вселенского масштаба. А закипевший чайник бабка была готова обсуждать неделю. Со всякими подробностями, которые нормальный человек и не заметит: “вот и когда огоньто газовый зажегся, я услышала как мусорная машина приехала. Думаю – не Степка ли это? Ан нет, Степкато на автобусе ездит! Али может, перевели на мусорку? Вот и думаю – Степка или не Степка? Даже Марьванне позвонила – в окното выглянуть боязно. Мы со Степкой прошлый раз так полаялись! Что ты! Прибить меня, старую, обещал. И здесь вдруг… как мой чайник закипит!!!!!!!!” Вот этот баб Валино “чайник закипел” я и приклеил к подобным людям – излишне эмоционально переживающим мелочи.

– Ой, и правда – Сережа! – закудахтала баба Валя, когда пришла в себя.

Получить ключ мне стоило больших усилий, и, обуваясь захлопывая за собой входную дверь ее квартиры, я услышал:

– Аллё, Марьвана? Здравствуйте, Марьванна! А у насто представляете какое случилось только что? Сережка приехал! Да нет, не Степкин, Степкин сам еще не ездит! Соседки моей Фроловой Таньки Сережка, который в Монголии был четыре года…

Дальше я не дослушал, захлопнул дверь, но был стопроцентно уверен, что о моем приезде очень скоро будет знать весь наш миллионный город.

В доме ничего не изменилось; тот же телевизор, та же кухня, те же диваны. Книги в одном шкафу и обязательный хрусталь – сокровище любой советской хозяйки – в соседнем; все было то же самое. Авиамодельки на моем шифоньере аккуратно протерты от пыли – только в паре мест отклеились и оборвались наклейки. Даже пиджак все еще висел на спинке стула – наверное, так мама хранила память…

Я как будто провалился в прошлое. За плечами было почти четыре года, а здесь время застыло в далеком восемьдесят четвертом – беззаботном, веселом, молодом.

Ностальгия мучила меня около получаса, потом отпустило.

Я позавтракал, немного разорив мамин холодильник. Захар обещал заглянуть вечером и до того времени делать было совершенно нечего. Разве только прогуляться по местам былой “боевой славы”?

Ноги занесли меня сначала в кинотеатр имени Маяковского, где шли три фильма: отечественная “Танцплощадка” с Дворжецким и Яковлевой, судя по названию – редкая муть на псевдосоциальную тему, французские “Папаши” с кудрявым Ришаром и какаято индийская веселая бодяга вроде “Зиты и Гиты”. Рядом висела афишка с репертуаром видеосалона, расположившимся в подвале кинотеатра. Здесь, напротив, выбор был велик: очередной гонконговский “Железный кулак, убивающий насмерть всех”, вернее даже три “железных кулака”, но с разными названиями. Хмурый Чарльз Бронсон крушил челюсти уличному отрепью в третьей “Жажде смерти”, знойная итальянка наставляла мужу рога в “Скандальной Джильде”. Майкл Дудикофф наказывал негодяев в “Американском ниндзе2”, Луи Сефер морочил голову харизматичному Рурку в “Сердце ангела”. И на десерт предлагалось насладиться “Садом камней” – самым свежим фильмом от Копполы.

У входа в видеосалон торчали несколько подростков, время от времени изображавших чтото из арсенала китайских боксеров – всех этих Джеки Ченов, Брюсов Ли. Вернее, им казалось, что они это изображают. Помоему, выглядело все коряво и смешно.

Я брел по знакомым с детства тротуарам – мимо того самого Завода технического углерода, мимо магазина, в котором продавали вкусное пиво “Бархатное”… Город был узнаваемым, родным и при этом совершенно чужим. Я остановился под светофором, и, пока горел красный, принялся разглядывать улицу, украсившуюся несколькими новыми вывесками и киосками.

– Сергей? – женский голос с нотками сомнения окликнул меня на перекрестке. – Фролов?

Я оглянулся – на середине пешеходного перехода стояла Нюрка Стрельцова. Похожая на ту, что я помнил и не похожая одновременно. Ее стрижка стала короче и кончики светлого каре выглядывали изпод кокетливой шапочки из меха неведомого зверя, на лице появилась косметика, а на плечах устроилось импортное пальто в крупную зеленую клетку – отечественный Легпром удавился бы, но такой “попугайской” расцветки в продажу не допустил бы никогда. Да и сама прежняя Нюрка предпочла бы чтонибудь попроще.

– Привет, Ань. А я вот… приехал.

Она быстрым шагом вернулась на мою сторону дороги:

– Ты откуда?

Она действительно сильно изменилась – в ней ничего не осталось от той комсомолкиактивистки, какую я знал прежде. Только лишь тот же тонкий нос, навечно удивленные чемто глаза, да круглые щеки.

– Из Монголии. Помогал братскому народу строить горнообогатительный комбинат. Вернулся вот.

– А я смотрю: ты это или не ты? Пока красный горел – все присматривалась, а ты головой по сторонам вертишь, никак не понять. Только когда близко подошла – поняла, что это ты, Фролов.

– Ты всегда была глазастая, Ань.

– Пошли в кооперативное кафе? “Серебряный рог”, а? Здесь недалеко, полквартала. Посидим, кофе выпьем, расскажешь, где был, что видел?

Я внимательно посмотрел на нее, и кажется, ей на самом деле было это интересно. Времени у меня было навалом и можно было часокдругой потратить на воспоминания.

– Веди меня, я все забыл уже. Четыре года прошло. Не узнаю города.

Она подхватила меня под руку и повела в обещанную кофейню. Оказавшуюся отремонтированной столовкой N6, в которой раньше кормили неплохим борщом. А теперь варили отвратный кофе из пережженных зерен – совсем не в Starbuсks закупался хозяин заведения. Но Нюрка была рада и мерзкому пойлу и стограммовой порции фруктового мороженного.

– Как вы тут живете? – успел я спросить, пока она не обрушила на меня свое любопытство.

– Ууу! У нас такие здесь дела! Помнишь Леньку из комитета комсомола? Он кооператив открыл: джинсы варит, значки всякие с музыкантами или актерами делает! Капиталистом заделался. А этот, болтун Сашка Дынькин, у вас в группе учился – помнишь?

– Конечно, Ань.

– Дынькин теперь в горкоме комсомола сидит. Замуж меня звал, между прочим.

– А ты что? Все меня ждешь? – я улыбнулся.

– Дурак ты, Фролов, – ответила она уже знакомой фразой. – Даже монголы тебя ничему не научили!

– Отчего же? Я на лошади скачу теперь как Чапаев (и это было почти правдой – Сэмюэль Батт предоставил мне тысячу возможностей научиться сидеть в седле). Могу по засохшим какашкам определить численность овец в отаре (а это откровенная ложь). Еще научился тушканчиков жарить и бить уток стрелой в глаз. Правда, нужно чтобы утка его пошире открыла, а то промахнуться могу.

– Точно – дурак, – настаивала на своем диагнозе Стрельцова, но при этом счастливо улыбалась и облизывала ложку с мороженым.

– Сама ты дура, Анька, – я никак не мог остаться в долгу.

– Ну и пусть, – непонятно ответила Нюрка. – А Хорошавин с вашей кафедры умер. Представляешь, сидел на крыльце летом, курил, встал, выбросил сигарету и умер. Инфаркт. Сорок три года. Жена осталась и две дочери. Старшая тоже у нас училась на три года младше.

Хороший был дядька Хорошавин. Лекции читал живо, увлекательно.

– Колька Ипатьев в Чернобыль поехал по разнарядке с завода, на три месяца – сыпала подробностями местной жизни Стрельцова. – У нас на работе шепчутся, что теперь у него детей не будет совсем. Вот скажи – зачем ему эти деньги?

– Лечиться будет. Остатки в детский дом отдаст.

– Ипатьевто? Нет, не отдаст, – покачала своей красиво стриженой головкой Анька. – Он же жадный как куркуль.

– Да и бог с ним. Ты самато как?

Анька задумалась ненадолго, видимо размышляла о степени откровенности своего рассказа. Ложечка, которой она ковырялась в тарелке, противно скрипела.

– Осенью того года, когда вы с Майцевым уехали в свою Монголию, у меня умерла мама. Несчастный случай на производстве, – она шмыгнула носом. – Она же на цепном заводе работала. Там какойто трос лопнул и ее этим тросом прямо по голове. И каска не помогла. Я осталась одна. Спасибо комитет помог. Закончила институт, по распределению попала в НИИ систем управления. Только приработалась, как объявили хозрасчет. Теперь вот нашу лабораторию сокращать, видимо, будут. Както застыло пока все – ничего не понять.

– Соболезную, я не знал, – я накрыл ее ладонь своею.

– Я уже привыкла, – ответила Нюрка. – Потом Дынькин решил взять надо мной шефство. Обещал звездами засыпать, – она улыбнулась. – Только врал все. Как на горизонте появилась дочка второго секретаря горкома – всю его романтику как ветром сдуло.

Так вот в чем был секрет карьерного роста Сашки Дынькина! А ято грешным делом думал, что это он такой полезный для комсомольского дела оказался. Дочка секретаря горкома партии – вот и вся полезность!

– А вы с Захаркой что все это время делали? – перешла в наступление Стрельцова.

– Работали, Ань, работали как проклятые папы Карлы. Карьер видела когданибудь? Самосвалы, шагающие экскаваторы?

– Только на картинках в Гипрошахте.

– А мы его копали. Вот этими руками, – я показал ей свои отнюдь не землекопские ладони без единой мозоли.

– Правда? – Было видно, что поверить мне она не может. Не был я похож на горнопроходчика.

– Нет, неправда, Ань. На самом деле мы занимались разведывательной деятельностью…

– Не хочешь говорить?

– Не хочу. Потом какнибудь.

Она замолчала, отвернувшись к окну, за которым неожиданно пошел снег. А я посмотрел на нее внимательнее, скользнув в будущее. И то, что я там увидел, меня удивило.

– Мне сейчас пора, Ань, – сказал я. – Давай завтра встретимся? В кино сходим?

– Давай! – мгновенно отозвалась Стрельцова. – А где?

– Я зайду за тобой часов в пять.

– Ты же не знаешь, где я живу?

– Знаю, Ань, знаю.

Я положил на столик червонец, что раза в два превышало стоимость счета.

– Пока.

– Пока, – отозвалась Нюрка и голос ее был весел.

Пока я бродил по городу, да трепался со Стрельцовой, уже подкрался вечер – пришла пора возвращаться домой и встречать маму.

Но я зря недооценил таланты бабки Вали – мама уже три часа была дома, пытаясь выглянуть во все окна одновременно. Соседка позвонила ей сразу после Марьванны, и, отпросившись на работе, мама понеслась домой.

Мы долго стояли в прихожей, просто обнявшись, не говоря друг другу ни слова, да и к чему слова, если их все равно будет недостаточно?

Потом был чай, домашнее печенье, что она успела напечь, пока я болтал со Стрельцовой, подарки – красивый свитер из альпаки (я сказал, что это монгольская овца) пришелся впору, а маленький кухонный телевизор Sharp вызвал целую бурю восторгов.

У нее все было по старому: работа, партийные собрания, где теперь они искали гласность и правду, дом. А о себе я почти ничего и не рассказал. Отсутствие фотографий объяснил режимностью объекта, а о работе сказал, что наша партия по достоинству оценила мои таланты и теперь я занят в большой государственной программе. Маме этих неуклюжих объяснений было достаточно, чтобы больше вопросов на подобные темы не возникало.

Поздним вечером “на минутку” заскочил шумный Захар, слопал остатки печенья и сообщил, что его отец ждет нас завтра в своей клинике.

– Как вы оба изменились, – сказала мама, когда он ушел. – Выросли. Когда я вас видела в прошлый раз, вы оба были мальчишками.

Она была не первой, сделавшей такое наблюдение.

Мы еще недолго поговорили, обсудили мой “монгольский” загар “брынзового” цвета – я так и не успел выбраться на солнце из офиса. Выяснилось, что присылал я ежемесячно четырестапятьсот рублей, которые она откладывала на сберкнижку и “скопила уже на три машины”, только машин в магазинах нету. Я посоветовал купить кооперативные однокомнатные квартиры, штуки тричетыре – сдавать их приезжающим в город студентам. Мама вооружилась счетами и древним “Феликсом” и принялась рассчитывать экономику своего будущего “бизнеса” – теперь в стране становилось модным “работать на себя”. А я пошел спать в свою старую кровать, от которой долго не мог отвыкнуть, а теперь уже не смогу привыкнуть.

Сергей Михайлович Майцев принял нас всё в том же кабинете, где мы уже были осенью восемьдесят третьего. Помещение блистало свежестью – совсем недавно был сделан ремонт, а стол и кресло остались теми же самыми.

– Ну, здравствуй, тезка! – Сергей Михайлович здорово раздобрел за прошедшее время. Но мало того, он обзавелся шкиперской бородкой и трубкой. И если бородка ему шла, то трубка отвратно воняла и освежитель воздуха, стоявший на столе, видимо, со своими функциями не справлялся.

Проследив за моим взглядом, Майцевстарший усмехнулся:

– Не обращай, это я курить бросаю. Ношу с собой как постоянное напоминание о том, какой мерзкой гадостью дышал двадцать лет. Стоит дома забыть – и тянет сигаретку высмолить, а пока она со мной – и желания нет. Чтото вроде овеществленной памяти.

Я слышал про разные способы отвыкания от этой привычки – от лузганья семечек до вымачивания сигарет в молоке и знал, что ни один из них не сработает, если курильщик сам не решил расстаться с сигаретой.

– У меня не так много времени, рассказывайте, что вы там надумали? – С места в карьер погнал разговор Сергей Михайлович.

Захар еще дома успел рассказать ему в основных чертах обо всем, чем мы занимались эти годы, и Майцевстарший, видимо, собирался обсудить какието проблемы, не видимые нами, но нам требовалось не обсуждение. Нам нужен был не совет, а он сам.

– Ну, понимаешь, пап, – начал Захар. – Мы ничего не успеваем делать. Я даже на курсы по таймменеджменту записывался – толку нет. Потому что элементарно не хватает рук, ног и голов.

– В Америке люди, что ли кончились?

– Нет, людей там полно. Просто только мы двое знаем о даре Серого. И если еще когото посвящать, то можно здорово промахнуться и облажаться – потом замаемся расхлебывать. А ты все знаешь, представительный, умный. Мы бы Изотова тоже взяли, но он старенький совсем.

– Вот как? – Сергей Михайлович поднялся со своего места и прошелся по кабинету. – И что же я стану там делать? Я ни в финансах, ни в политике ничего не понимаю. Если только за вашим душевным здоровьем следить? Но там квалифицированных психиатров не меньше, больше, скорее.

– В экономике у нас Захар разбирается получше иного министра, – вступил и я в разговор. – А вы нам нужны как представитель, как переговорщик. Вас же хрен проведешь? Вы же любую ложь на счет “раздва” вычислите? Самое нужное для нас на нынешнем этапе качество. Просто комуто придется встречаться со многими официальными лицами, до которых мы ни возрастом, ни фактурой пока еще не доросли. А между тем часто необходим именно такой человек – знающий обо мне, о будущем и в то же время достаточно самостоятельный. Станет ли разговаривать товарищ Лигачев с Захаром? Или со мной? Даже если нас представить миллиардерами? Вряд ли. Скорее, станет Егор Кузьмич искать того, кто стоит за спиной юнца, а никого не обнаружив, решит, что это его английская или израильская разведка на крепость пробует и потом можно пытаться до морковкина заговенья вытягивать его на серьезный разговор – толку не будет. Нужно было, наверное, вас еще тогда вытаскивать вместе с нами, но… всего не предусмотришь, даже с моим даром. Опыта и умения он не дает. Только знание о будущих событиях.

Майцевстарший повертел в руках свою трубку:

– Мда… Неожиданно. Вы предлагаете мне все бросить и ехать в неизвестность?

– Паап, не городи ерунды. Что бросить? Психов твоих? Они тебе благодарность никогда не выскажут. Ты здесь будешь сидеть или Иван Иваныч Иванов – им без разницы. Кабинет вот этот? Машеньку? Пенсию в сто рублей? Квартиру двухкомнатную площадью в пятьдесят квадратных метров? Что бросить?! Мы тебе весь мир предлагаем, жизнь, а не ее имитацию. Так что тебе бросить? Нечего. Бросать нечего – только приобретать. И нам ты поможешь здорово и сам чегото добьешься. Не вечно же тебе здесь сидеть? Подумай: через пару лет, когда здесь начнется сущий бардак, кому ты будешь нужен вместе со своей… – Я пнул друга в ногу под столом, и Захар оборвал свой монолог, поняв, что начал говорить чтото не совсем соответствующее моменту. Еще чутьчуть и Майцевстарший начал бы орать, что он не продается, что давал клятву Гиппократа, что он советский врач.

На самом деле нужно быть сущим идиотом, чтобы вот так заявить человеку, что он тридцать лет занимался черт те чем. И я понял еще отчетливее, что теперь, когда пришло время непосредственной работы с людьми, которые действительно чтото решают, мы с Захаром можем завалить весь план – просто потому что однажды скажем фразу не вовремя и не тому человеку.

– … в общем, папа, подумай – быть полезным для пяти десятков психопатов или для всех остальных сограждан, которые вскоре хлебнут лиха полной ложкой. Потом будешь локти кусать, но исправить ничего будет нельзя. И мы шишек набьем и сделаем хорошо, если половину из того, что сделать могли бы, и ты так и останешься провинциальным врачом. И даже те несколько публикаций в “Здоровье”, которыми ты так гордился, просто забудутся. Через пять лет уже никто о них не вспомнит. Думай. – Закончил свою сложную мысль мой друг.

Сергей Михайлович уселся в свое крутящееся кресло, погромыхал ящиками в столе и досталтаки откудато пачку “Космоса”. Шмыгнул носом, скрутил кончик сигареты – чтобы не высыпался пересохший табак и прикурил от стоящего на широком подоконнике калорифера с раскаленной спиралью.

– Когда в первый раз вы сюда заявились, у меня появилось предчувствие, что в тот день моя жизнь подошла к какомуто рубежу. – Он выпустил под потолок струю дыма. – Наверное, не стоило бросать, если я с такой радостью и легкостью вернулся к курению?

Мы молча смотрели на него, ожидая решения.

– Когда я вам буду нужен?

– Вчера, – мы ответили хором.

– Если бы я дал вам ответ прямо сейчас, я бы признал, что все мои жизненные достижения – только мираж. Но, даже если это так, он мне дорог, мой мираж. Я не могу с ним проститься, не оплакав его, – он пустил к потолку еще одну дымную дорожку.

– Сколько времени вам нужно на “похороны”?

Сергей Михайлович достал еще одну сигарету, прикурил ее от тлевшего “бычка”:

– Вы выкручиваете мне руки, молодые люди.

– Папа, если бы это помогло, я бы с удовольствием выкрутил тебе еще чтонибудь, – доверительно сообщил Захар. – Не кокетничай.

– А как мама?

– Уговоришь ее, – без тени сомнения заявил Майцевмладший. – Тебе всегда это удавалось. К тому же это не навсегда. Года через трипять, ты сможешь вернуться сюда. В смысле – в Россию. В Москву или Ленинград. Если хочешь, мы можем купить ей квартиру в Москве уже сейчас, а ты будешь часто бывать в столице. В общем, можно придумать любые варианты.

Сергей Михайлович поднял трубку телефона и сказал в нее:

– Машенька, нам три кофе. И коньяк дагестанский, чтото нервы расшалились. – Он повернулся к нам. – Значит, вам хочется, чтобы я стал представителем ваших миллиардов в России? Почему не ваши московские стариканы? У них ведь уровень влияния и доступа куда выше?

– Новое мышление, перестройка, гласность, – объяснил я. – Они в глазах реформаторов – пережиток прошлого, с которым и здороватьсято противно, потому что выкормыши Сталина. Да и не вечные они. Им уже сейчас по семьдесят и маразм уже совсем близок. По крайней мере, у некоторых. Мы всяко думали, лучше вашей кандидатуры и нет никого.

Еще полчаса мы проговаривали всякие технические подробности и, в конце концов, Сергей Михайлович дал свое принципиальное согласие.

– Видите, какой из меня неважный переговорщик, если я так просто согласился со всеми вашими предложениями? – Пошутил Майцевстарший.

– Так ведь и предложение было не из тех, от которых можно отказываться? – рассмеялся Захар.

– Это – да… Но вот было бы мне лет на пять побольше и никакая сила не сдвинула бы меня из этого кресла. И еще – я не знаю английского языка. Немецкий бытовой или медицинский, немного польский – от деда досталось, и все.

– Пусть это будет последнее горе, которое случится у тебя в этой жизни, – отмахнулся Захар. – Месяца за три тебя натаскают. А память у тебя профессиональная, медицинская. Даже не думай о такой ерунде.

– В самом начале восемьдесят восьмого, примерно через недельку, будет принято какоето ваше медицинское правило о новостях в лечении психиатрических больных. Про борьбу с “карательной психиатрией”. Очень у многих врачей вашего профиля возникнут серьезные проблемы, – подлил я масла в огонь. – Работать нормально долго не дадут – задолбят проверками и перепроверками. А коекого и выпрут на улицу. Так что, не жалейте о принятом решении, с нами будет веселее.

На этом мы и расстались с Захаровым отцом, пообещав ему скорый запрос на выезд в один из американских университетов на стажировку. А там и до гринкарты по ходатайству этого же работодателя рукой подать.

Бредя с Захаром по грязным улицам родного города, я вдруг понял, что мне совершенно не достает того ритма, в котором мы жили последние годы: каждый день и час расписан, времени всегда не хватает, и мы везде опаздываем – такой и только такой виделась мне нынешняя жизнь. И теперь, когда никуда не нужно торопиться, я почувствовал себя как рыба на берегу – беспомощным. Я не знал чем себя занять. Я сказал об этом Майцеву и он со мной согласился: трудно после той круговерти, что осталась на другом континенте, оказаться словно в какойто тягучей патоке, где ты практически никому не нужен и от тебя именно в эту минуту ничего не зависит.

Мы зашли в облезлую столовку, где у самого порога вальяжно развалились два кота – рыжий и чернобелый, наглые, раскормленные, и на удивление чистые. Эти мохнатые рожи даже не соизволили открыть глаз, когда мы по очереди перешагнули через них. Весь их вид говорил: жизнь удалась!

Захар кивнул на парочку и сказал:

– Вот так нужно – просто жить и не сношать себе мозг.

– Какой бы дурак еще кормил за это? – спросил я, не ожидая, впрочем, ответа.

Захар пожал плечами и носком ботинка подвинул рыжего на полметра в сторону. Котяра разлепил глаза, недовольно глянул на раздражитель, протяжно зевнул, перевернулся на другой бок и снова попытался заснуть.

– Вот так и в наших институтах большинство работает, – прокомментировал Захар поведение безразличного кота. – “Где бы ни работать, лишь бы не работать”, как говорил завхоз Бубенцов. А нам их пинать и шевелить придется. А они будут сопротивляться, потому что думают, что то, что они делают – это и есть работа. И этот рыжий зверь наверняка думает, что столовку охраняет от плохих уличных котов. А без него все разграбят, кухарок изнасилуют, а крыша внутрь провалится.

В меню нашелся суп с клецками и щи с кислой капустой, какието шницели и тефтели с гарниром из слипшегося риса или почти забытой нами гречки, обязательный компот из сушеных яблок и клюквы, пирожки с повидлом и ватрушки циклопических размеров – примерно как кепи Фрунзика Мкртчяна из “Мимино”. Было все заметно дороже, чем раньше, и вид имело какойто вчерашний.

Я отважился только на пирожок и компот, а Майцев еще взял порцию гречки с рыбной котлетой. Он позвал кошаков, привлекая их внимание котлетой, но обожравшиеся бездельники остались глухи к его “кискискис”.

– Я видел Аньку Стрельцову, – сообщил я.

– Здорово, молодец, – принюхиваясь к гречке, откликнулся Майцев. – И что?

– Хорошенькая она стала. Тоже в институте работает. Системами управления занимается.

– Да ну, скажешь тоже – системами управления занимается! Что она там может делать? Баба, да еще и молодая. Комсомолка. Плакаты со стендами рисует, да чай подает. Ну, может быть, еще по общественной линии.

– Зато хорошенькая.

– Этого добра – как грязи под ногами на Родине, – подмигнул мне Захар. – И хорошеньких, и не очень, и даже откровенно страшненьких, только знай – выбирай. Юленька Сомова тоже была хорошенькая. Кстати, она здесь сейчас. Не хочешь свести знакомство поближе?

Я залпом выпил компот, а пирожок засунул в стакан.

– Пошли, Казанова. Знаток половых отношений, елки…

– А я что? Сам же просил напомнить при случае? Больно теплым стал твой голос, – он придурковато улыбался. – Вот я и… того.

Поход в кино, обещанный Нюрке, состоялся, но продолжения не имел – я сослался на чрезвычайную занятость и пообещал зайти “какнибудь до отъезда”, чего делать, разумеется, не собирался.

А потом был Новый Год, куранты и Михаил Сергеевич Горбачев под елкой – без шампанского, деловой и энергичный.

Третьего января мы стали собираться в обратный путь: отпуск не может продолжаться вечно.

Мама похлюпала носом, хорошенько всплакнула и перекрестила меня на дорогу – теперь это стало модно даже в среде идейных коммунистов. Летом страна собиралась отметить тысячелетие крещения и, в свете новой политики партии, приобщение к церковным таинствам перестало быть чемто недопустимым.

Назад, наученные опытом путешествий в обычных вагонах, мы поехали на фирменном поезде N 9 “Байкал”, следующим от Иркутска до Москвы.

Конечно, в нем было ехать гораздо комфортнее: двухместное купе СВ, чистота, любезные проводники, и даже белье, обычно волглое, в этот раз оказалось сухим. В общем, в городгерой Москву мы въехали в самом бодром расположении духа, готовые свернуть любые горы.

А у Изотова нас ждал сюрприз – спустя час после нашего появления на пороге нарисовались Воронов и Павлов. Конечно, это для них в большей мере был сюрприз, ято сказал о нем Захару еще в поезде. И все равно их визит стал приятной “неожиданностью”.

Геннадий Иванович сильно сдал за прошедшие годы – он придерживался рукой за Георгия Сергеевича, лицо стало худым, да и номенклатурный костюм висел теперь на нем, как на пугале огородном. Павлов, напротив, со дня нашей последней встречи стал выглядеть гораздо лучше – то ли лечился весь год, то ли тогда я застал его во время болезни.

Старики обняли нас поочередно и Воронов, так и оставшийся самым “заводным”, начал нам петь дифирамбы: и дело мы делаем великое, и трудно было ожидать такого от двух мальчишек, и теперьто он видит, что молодому поколению все по плечу. Говорил долго, витиевато и напыщенно – наверное, долго готовился.

Павлов посмеивался и поощрительно хлопал меня по плечу. Захар сидел красный как рак – так его не хвалили еще никогда в жизни.

– Ладно, Геннадий Иваныч, прекращай молодежь развращать, а то еще возгордятся без всякой меры, потом устанешь в чувство приводить.

– Так, Георгий Сергеевич, за большое дело не грех и похвалить! Мы же с тобой такого не сделали. Завидую, можно сказать. Но! – Воронов погрозил в воздухе указательным пальцем. – Побелому!

Они все вместе рассмеялись.

– Аркадьич, сообрази чтонибудь на стол. И коньячку, – попросил Воронов. – Мне, сказать честно, эскулапы запретили спиртное, так хоть понюхаю.

– Так ведь где ж его взять? Коньячокто? Боремся же с привилегиями, сухой закон опять же.

– Ну и черт с ним, чай тогда тащи.

Валентин Аркадьевич поманил за собой Захара и на кухне они вдвоем загремели посудой.

– Николай Ефимович велел передавать привет, – напомнил мне Павлов о существовании партийного казначея Кручины. – Он в полном восторге и спрашивает, когда мы сможем повторить чтото подобное?

Я задумался, “вспоминая” будущее.

– Так же быстро – не скоро. Будут эпизоды, и с валютой и с бумагами. Сейчас рынок деривативов начнет развиваться. Доткомы опять же толькотолько начинают поднимать головы. Все только в рост. Если у Николая Ефимовича есть возможность вложить средства в дело на пятьсемь лет, то доход будет приличным.

Говорил ли я правду? Нет. Мне просто чертовски не хотелось иметь за спиной очередного надзирателя вроде незабвенного ЗолляЛапина – теперь уже на постоянной основе. Всему свое время. Но и отказывать напрямую я не имел права.

Павлов с Вороновым переглянулись – видимо, старые волки почувствовали в моих словах какуюто фальшь, и Георгий Сергеевич сказал:

– Хорошо, я передам Кручине твои слова.

А Воронов добавил:

– Но приехали мы на самом деле не за этим. Прошло достаточно времени, чтобы спросить – когда можно будет приступить к реализации второй части нашего плана? К инвестициям в наше народное хозяйство?

На этот вопрос у меня была “домашняя заготовка”:

– В августе девяносто первого группа инициативных товарищей отстранит Горбачева от власти. Борис Пуго…

– Прибалт? – Воронов мне, кажется, не очень поверил. – Хотя, он же, вроде бы из госбезопасности?

– Понятия не имею, кто он сейчас, – ответил я. – Он станет министром внутренних дел. Дмитрий Язов…

– Этот может, – качнул подбородком Воронов. – Кременьчеловек. Кто еще?

– Янаев, не помню ни имени, ни отчества…

– Генка? Массовикзатейник? Как же, помню. Молодежью все занимался. Ничего про него сказать не могу. Вроде бы совсем безобидный. Еще кто?

– Бакланов…

– Машиностроитель? Серьезный мужик. Еще?

– Еще ваш однофамилец, Георгий Сергеевич. Павлов Валентин… не помню отчества – финансист. Первоначально ставленник Горбачева и тех людей, что стояли за Михаилом Сергеевичем. Проведет очень непопулярную в народе денежную реформу, вызвав в массах буквально бешенство. Притом, что прекрасно знал на примере Бирмы, где такая же реформа была проведена в прошедшем – восемьдесят седьмом – году, что, кроме народных волнений, никакого эффекта она не даст. Думаю, эта реформа была ценой за назначение на пост Премьерминистра. Потомто он поймет, куда тащут страну “перестройщики”, примкнет к заговорщикам. Ну и еще Крючков Владимир… отчества тоже не помню.

– КГБ?

– Да.

– Ну этот понятен. Креатура Андропова. Странно, что пошел против Горбачева, видимо, окончательно всех говорун достанет. Все?

– Нет, там еще ктото будет от аграриев, промышленников – не помню точно. Они для массовки и придания перевороту видимости законности и народности.

– Понятно, – заключил Павлов. – И тогда, ты считаешь, будет лучший момент для нашего выхода?

В комнату вошли Изотов с Захаром, принесли пахучий чай и уселись на свои места за круглым столом. Зазвенели ложечки по стаканам.

– Ну, другого времени пока не вижу, – ответил я. – Раньше – просто отберут деньги, позже – своруют.

– Наши – могут, – подтвердил мои ожидания Воронов. – И отобрать и своровать.

– Эх, надеялся поучаствовать, – вздохнул Павлов. – Видимо, не успею. Старость не даст.

– Да тыто, Георгий, еще огурец хоть куда, не то что я, – Геннадий Иванович положил на стол свои руки – с искривленными артритом, дрожащими пальцами. – Видишь, какие клешни себе отрастил?

– Знатные, – похвалил его Павлов. – Но, помнится мне, хотели мы с ребятками еще кое о чем поговорить.

И старики на нас навалились. Они говорили странной разноголосицей: начинал фразу один, подхватывал другой, а заканчивал ее третий. Они помогали друг другу, развивали мысль – кажется, давно отрепетировали свое выступление.

А начал Павлов:

– Когда вы пришли к нам некоторое время назад, сказать честно, мы восприняли вас как забавную диковину и решили рискнуть. Валентин придумал вам занятие. И нужно отдать вам должное, вы смогли нас удивить. Скажу больше – мы несколько раз собирались и решали, что с вами делать дальше? Потому что те возможности, что теперь открываются, просто так отпускать нельзя. Сейчас вы сосредоточены на увеличении капитала. Это хорошее и важное дело, но одним капиталом ничего не решить. Как бы разумно его не разместить. Валентин наговорил вам много всего и его план в общих чертах вполне рабочий… Был бы, если выпустить из внимания несколько моментов. Вопервых: не надейтесь, что вам разрешат свободно накачивать Россию деньгами. Обязательно будет противодействие тех, кто надеется на костях нашей Родины усилить свое влияние в мире. На мировой арене слишком много соперников, желающих играть первую скрипку. И так уж вышло, что пока наши соперники сильнее и могут диктовать общие правила. Это понятно?

Я кивнул головой:

– Я знаю немножко людей с Уоллстрит. Если их собственный капитал станет угрозой их влиянию, они, не моргнув глазом, поменяют правила – проведут девальвацию, отменят доллар, устроят революцию или еще одну Великую Депрессию. Способов много и народ там сидит изобретательный. Я потому и хотел разместить капиталы в долевом участии в их флагманах экономики, а не тупо на банковских счетах. Но это тоже будет только до тех пор, пока они не вычислят точки приложения наших усилий – потом эти предприятия начнут банкротить, придумывать законы, не позволяющие им развиваться. А то и нас просто прибьют. Ну и так далее.

– Хорошо, что это понятно. То есть к этому нужно быть готовым. Вам нужна какаято структура, которая будет заниматься вашей безопасностью, добычей информации, противодействием их проискам на низовом уровне. С этим, пожалуй, и мы сможем вам немного помочь. Если не побрезгуете отставниками из Первого управления КГБ, я поговорю с Федей Мортиным. Пожалуй, еще стоит поговорить с людьми из Шестерки – они на промышленном шпионаже собаку съели и из Девятки – вашу личную безопасность тоже нужно обеспечивать. Что, Валя? Управление “З? “Защитники социалистического строя”? Нет, не нужны эти раздолбаи – они всю страну прошляпили. Думаю, к лету смогу вам найти полдюжины очень толковых мужиков.

– Может быть, проще местными обойтись? – Мне не понравилась мысль о постоянном присутствии надсмотрщиков. – Вы не представляете, насколько лояльными делает американцев хорошая зарплата.

– Основной контингент из них и наберут, а вот руководить ими должны наши. Для моего спокойствия.

Я был совсем не согласен с его положением, но решил пока промолчать.

– Теперь дальше. Пропаганда “ужасов коммунистического режима” там уже семьдесят лет поставлена на такую широкую ногу, что редкий инженер или ученый согласится ехать к нам даже за очень приличные деньги. И это значит, что нужно огромное внимание уделить развенчанию этого мифа. Иначе все останется на своих местах, только в случае открытия границ, как ты обещал, наши ученые уедут туда, потому что помимо оснастки научных заведений, зарплат и грантов, еще очень важен момент самой академической среды: открытия лучше делать там, где занимающихся определенной темой ученых больше. И здесь статистика работает против нас. И для того, чтобы инициировать процесс развенчания этих антикоммунистических заблуждений, Горбачев сейчас делает очень много, хоть и с другими целями. Вам следует ему помочь, нажав на болячку с другой стороны. Соображаете? Только имейте в виду – лгут они постоянно, всем и по любому поводу. Про английскую королеву слышали байку, что она “царствует, но не правит”?

– А разве нет? – Захар чуть не подавился чаем. – Тогда почему наши газеты и журналы поддерживают такую точку зрения? Не пишут правды?

– Потому что конституционная монархия для нас меньшее зло, чем абсолютная. Признавая успешной страну, в которой нет вообще никакой демократии, либо ее имитация, мы тем самым противоречим Карлу Марксу о развитии производственных отношений. На самом деле существует такое понятие как “королевские прерогативы”, согласно которым британский монарх может заключать международные договоры, посылать послов, созывать и распускать Парламент, объявлять войну и подписывать мирные договора, за ним последнее слово при принятии любого закона, назначение министров и тайных советников, судей, духовных лиц и многое, многое другое. Даже нашему Генсеку такие полномочия не снились. Ограничения на эти прерогативы может наложить только совет министров, назначаемый королем, да еще новые налоги вводить по своему усмотрению монарх не может – требуется одобрение Парламента. И если король или королева не пользуются этими правами – то только потому, что давно эта старая монархия пережила детскую болезнь самолюбования. Проще назначить премьерминистра, которому делегируется часть полномочий, и если он не оправдает доверия – выпнуть его вон, оставшись самому во всем белом. И поддерживать в мире миф о “конституционной монархии”. Но если возникнет необходимость – права английского монарха будут реализованы в полном объеме! При этом практически все осколки Британской Империи имеют своим верховным правителем именно английского монарха, который назначает главу исполнительной власти на месте. Канада, Новая Зеландия, Австралия, ПапуаНовая Гвинея, Ямайка и еще много чего – личные владения английского монарха! Это тоже только имитация независимости. Да и с Североамериканскими Штатами не все так просто. Но это вы уж сами покопайтесь, если интересно. Поэтому нам так трудно влезть во все эти Родезии и Ботсваны. И вся эта отлаженная машина лжи и присвоения чужого богатства будет противостоять вам.

– Мы собирались приобрести несколько влиятельных газет, журналов и телеканалов…

– Молодцы, – похвалил нас Павлов. – Лет за десять вы сможете изменить основной тамошней массе сознание, если будете настойчивы и убедительны. Дальше. Ресурсная база. Насколько я понял, и Гена меня поддержит, большое развитие в будущем получит китайская добывающая промышленность?

– Да. Вся мировая электроника будет завязана на Китай. А это такой объем – голова кружится. Компании, занимающиеся электроникой, превзойдут по капитализации не только нынешних гигантов от нефти, газа, машиностроения, но и банки, страховые компании и прочий традиционный бизнес. А материалы для элементной базы их продукции – почти на девяносто процентов будут китайскими. Практически монополия. Причем все добываемое ими сырье будет расходиться быстрее, чем добываться. Спрос ажиотажный.

– Значит, уже сейчас вам нужно влезть в это дело, чтобы обеспечить себе какуюто часть их добычи. Или найти альтернативу. Есть такая?

– Чтото про Вьетнам говорили и, помоему, Пакистан. Да еще японцы гдето на дне Тихого океана найдут чтото подобное. Но это все либо крохи, либо труднодостижимо.

– Вывод? Вы должны оказаться в Китае. Это очень хорошее место для торговли за политические уступки. Или на Гваделупе. Или где там еще нужно? Словом, не оставляйте без внимания те узловые точки, надавив на которые только слегка, можно достичь многого. Пожалуй, это в основном все. И приготовьтесь к такой отчаянной драке, какой мир еще не видел.

– Когда имеете дела с тамошней публикой, не полагайтесь на слова, обещания и даже документы, – добавил Воронов. – Я этих деятелей хорошо изучил. Обязательно нужно держать в руках реальный рычаг воздействия на ситуацию. К примеру, если вы строите с кемто из них завод, то, по крайне мере, земля под ним должна полностью принадлежать вам. Иначе – выпрут из участников. Размоют долю в акциях, устроят уголовное преследование, обвинят в скотоложестве, хрен отмоешься. Осторожнее с этим.

– И, вот еще что, – хлебнув остывшего чая, сказал Павлов, – Чтобы иметь реальное представление о том мире, которому вам придется противостоять, я считаю, совершенно необходимым для вас встретиться с некоторыми людьми. Почти все в Европе, так что много времени это не займет.

Он открыл кожаную папку, что принес с собой и извлек из нее лист писчей бумаги, на котором было отпечатано несколько строчек: имена, фамилии, адреса. Немцы и французы. Шесть человек.

## Глава 4

Первое знакомое лицо, встретившееся нам по возвращению в Луисвилл, было до невозможности похоже на самодовольную физиономию Фрэнка Бригли из “Консультаций Джона Бригли”. Да, собственно, это он и был. Только теперь, прохаживаясь перед закрытыми дверями нашего офиса, он выглядел воплощенным нетерпением.

– Сардж! – воскликнул Фрэнк, едва меня увидев. Он вынул изо рта жвачку и бросил ее в урну. – Ну наконецто! Я не дождался одинадцатого. Хорошо хоть визитка ваша у меня осталась. Я вчера позвонил и мне ответила одна из ваших девченок – Мария, кажется, что ждут вас сегодня. И что хоть и суббота, но вы появитесь. Вот я и приехал сам.

– Знакомьтесь, Фрэнк, – я представил ему Захара: – Это мой компаньон и друг, мистер Закария Майнце, можно просто – Зак. Если я не могу чтото решить, вы всегда можете справиться у него. А это, Зак, наш проводник в запутанном мире округа Колумбия – мистер Фрэнк Бригли, глава семейного консультационного предприятия. Он обещал устроить нам встречу с важными птицами, гнездящимися на берегу Потомака.

Парни пожали друг другу руки и Фрэнк серьезно продолжил:

– Вот собственно, ради этого я и приехал. Дело в том, что поначалу я хотел заняться вашим поручением лично, но обзвонив коекого, наведя справки, понял, что гораздо продуктивнее окажется обращение к моему старому приятелю Уилкоксу. Это очень влиятельный лоббист, иногда ведет в Колумбийском университете факультативный курс Government Relations, ради этого даже ездит на несколько недель ежегодно в НьюЙорк. Говорил, еще гдето планируют такой курс открыть. Тоже заведение из Лиги Плюща, ну, знаете, все эти Йелли, Гарварды, Принстоны – тамошний нород тоже не прочь научить своих питомцев правильному обращению с нашими чиновниками, но пока такой курс только в НьюЙорке. С регистрацией (все лобби должны зарегистрироваться у секретарей Палаты Представителей и в Сенате, объявив цели своей деятельности – очень милое решение: теперьто коррупция поставлена на службу закону – с нее платятся НАЛОГИ – священная корова американской действительности). Он и живет в Кэпитол Хайтс, а это почти что Вашингтон, у него офис неподалеку от Белого Дома, буквально в трех кварталах – не Кейстрит. Я готов даже поступиться большей частью обещанного вознаграждения, но, поймите меня правильно, с Бенджи мы сделаем все быстро и надежно, а в одиночку мне с вашей “Тексако” не справиться. Поэтому, поговорив с Уилкоксом, я пришел к выводу, что вам с ним нужно встретиться. В общем, он нас ждет одинадцатого числа.

– Значит, Фрэнк, поступим вот как: нашими делами занимаетесь вы и только вы. Если нужны помощники – набирайте, если нужно встретиться с ними – всегда с радостью. Но дело ведете вы. Вы получаете деньги, вы составляете отчеты, вы несете личную ответственность за этот участок работы. Как и с кем вы будете делиться обещанными вам гонорарами – меня не трогает совершенно. Хоть сразу в сейф к мистеру Бушу складывайте – это ваши дела и ваши проблемы. Мне есть чем заняться и помимо беготни по кабинетам и дележа этих денег. Мне нужен результат, а не наблюдение за процессом. Наблюдать будете вы. Если вас такое положение вещей устраивает, мы готовы продолжать разговор. Если нет, мы поищем других людей, готовых принять на себя ответственность.

– Да! – ни секунды не раздумывая согласился Бригли. – Я закажу билеты на завтрашний десятичасовой самолет. Не опаздывайте на регистрацию!

Восьмое января начавшегося года принесло нам еще около семи миллиардов – даже не понадобилось личное вмешательство. Линда выросла в приличного распорядителя и все наши пожелания были выполнены с необыкновенной тщательностью. Такое рвение не осталось незамеченным и пятерка наших помощниц в качестве запоздалого подарка на Рождество получили на свои счета по полмиллиона. Теперь в их лояльности можно было не сомневаться абсолютно. Только Линда заработала чуть больше. И мы уже подумывали о том, чтобы дать девочке какоенибудь самостоятельное направление. Получив подробные инструкции, она могла справиться с любым делом, что уже неоднократно доказывала. А вместо нее у нас бы осталась Марта.

Раздумья эти были отложены до возвращения из Вашингтона.

Полтора часа на самолете от Луисвилла до Вашингтонского Национального аэропорта – въездным воротам Вашингтона, округ Колумбия, прошли под болтовню Фрэнка о “Великой снежной буре” 11–12 февраля 1899 года. Он непрерывно восторгался этой Blizzard, что засыпала снегом все Восточное побережье от Флориды до Мэна, установив на долгие годы рекорды низких температур и обилия осадков.

В руках Фрэнк держал какойто журнальчик, в котором была статья с леденящими душу подробностями того катаклизма. Леденящими – в буквальном смысле.

– Ты представляешь, Сардж, – Фрэнк тыкал пальцем в какуюто строчку, – Высота снежного покрова в НьюДжерси составила тридцать четыре дюйма (86 см)! Это вот так, – другой рукой он возюкал по груди гдето в районе нижней границы кармана на рубашке, – представляешь? Если бы ктото сел на землю, он вполне мог оказаться под слоем снега! Невероятно!

– Дада, – поддакнул я, вспоминая российские сугробы, – совершенно невероятно! Если такое еще раз повторится, Америка замерзнет навечно!

– А вот еще, – он сунул мне под нос старинную фотографию, на которой несколько человек кидались снежками, стоя на какойто мраморной лестнице. – Флорида! Снег во Флориде! Вот не зря я всегда жду зиму как конец света! А вдруг такой ужас снова обрушится на Америку? Льдины на Миссисипи! Господи, помилуй Америку! В Вашингтоне тогда отметили минус 15 по Фаренгейту (26С)! В Санди Хук, Кентукки вообще минус 33 (36 С)! Как они выжили?

Фрэнк сидел между мной и Майцевым, и вертелся в обе стороны, стараясь показать таблицы и картинки сразу обоим.

– Они были настоящими американцами, которым все нипочем, если есть чем заняться. О таких героях писал Джек Лондон. Не то что мы, изнеженные белоручки, – сказал Захар, но глаза его говорили совсем другое: “как же достал ты меня, мистер Бригли! Хочется впечатлений – съезди в Свердловск в феврале любого года и тогда сможешь утверждать, что лично видел Великую снежную бурю! А еще можно ехать туда же в январе, декабре, марте и ноябре – разницы с февралем не почувствуешь! Не раз в столетие такая беда, каждый год по пятьшесть месяцев!”

– Да, Зак, ты чертовски прав! Мне рассказывал мой дед, он был тогда совсем маленьким мальчишкой, – принимал слова Захара за искренность Фрэнк, – а жил он тогда с родителями в Питтсбурге. Так вот, говорил мне дед, что его старший брат в тот день не пошел в школу, потому что дверь в доме завалило снегом до половины! А я еще не верил. А вот еще чего пишут! Замерз порт Нового Орлеана! – никак не унимался Бригли, вычитывая все новые подробности феномена столетней давности. Представляете, что было бы с нашей торговлей, если бы вдруг в одночасье замерзли бы все порты страны? Все эти танкеры, сухогрузы, контейнеровозы вдруг – раз! И замерли, скованные льдом!

Мне уже хотелось заорать: “Нет, елки зеленые, ничего подобного мы представить не можем!! Мы же двадцать лет в тропиках жили, снега не видали нигде, кроме как на картинках о Швейцарии, и лед – только в стакане с виски!”

Но я улыбался и качал головой:

– Не просто замерли, Фрэнк. Лед – штука обманчивая. Мне тоже дед рассказывал, как китобоил гдето у Алеутских островов. Так вот, лед при замерзании расширяется и сдавливает со всех сторон корпус корабля. Как яйцо в кулаке. А помнишь, что бывает, если хорошенько сжать яйцо? Куриное, разумеется.

– Лопнет? – недоверчиво покосился на свой кулак Бригли.

– Точно! – Захар хлопнул ладонью по подлокотнику. – И брызги во все стороны!

Бригли отшатнулся:

– Избавь нас, Господи, от такой доли! Тьфу на вас, вруны. Вы так специально говорите, чтобы напугать меня. Да, Сардж?

Я не стал спорить. Вруны так вруны, деловто…

Он еще несколько раз порывался сообщить нам какуюнибудь “страшную” подробность, но видя наше равнодушие, постепенно утих. А перед самой посадкой уже даже немного похрапывал.

В холле аэропорта – длинном двухэтажном строении со множеством круглых световых окон в крыше, похожей на вытянутое осиное гнездо, с окрашенными в желтое ажурными несущими фермами – нас встретил какойто знакомец Фрэнка, назвавшийся Майком. Был он черен как ночь, и слегка проглатывал окончания слов, как бывает с людьми, которые вечно кудато торопятся. А, может быть, это был какойнибудь местный говор, на которые так богаты Штаты.

Майк проводил нас к машине – это был серебристый “Линкольн Таун Кар”, уселся за руль и повез нас на обещанную Фрэнком встречу.

Справа катил свои воды серозеленый Потомак – шириной меньше километра, он не производил впечатления чегото большого. Мы недолго прокатились вдоль него, потом свернули на Мемориальный мост через реку, и в переднем стекле показалась стрела Монумента Вашингтона – длинный белый гвоздь, воткнутый в синее небо. Справа от нас – метрах в ста – по мосту несся белый поезд, дальше виднелся еще один мост.

– Пентагон, – показал пальцем за спину Майк, заметив, как живо мы оглядываем окрестности. – Недалеко отсюда. А впереди мемориал Джефферсона. Скоро увидите.

И еще через минуту объявил:

– Въезжаем в округ Колумбия.

Столица США меньше всего похожа на любой из крупных городов этой страны. Здесь нет деловых центров высотой в пятьдесят этажей, нет огромных площадей той самой “Одноэтажной Америки”. Как пояснил нам Майк, большинство людей, работающих в городе, живут в его окрестностях. В выходные город пустеет, если не считать толп бродящих по центру туристов, зато в будни его население удваивается.

Мы проехали по 14стрит мимо огромной псевдоегипетской стелы монумента Вашингтона, мимо Национального музея американской истории, мимо украшенного строгой колоннадой здания Министерства торговли, справа мелькнули Мэрия и Совет округа Колумбия, расположившиеся в одном доме. Майк иногда кивал на здания и называл их.

На тротуарах было много чернокожих американцев.

– Наша негритянская столица, – сообщил Фрэнк. – Здесь негров едва ли не больше, чем в Африке, не так ли, мой чернокожий друг? – от толкнул Майка в бок локтем.

– Раньше еще больше было, – буркнул водитель. – Сейчас хоть немножко посветлела улица. А лет десять назад только черномазые здесь ходили. Из белых – только Президент, да люди из Капитолия с помощниками.

Вдоль Четырнадцатой улицы стояли невысокие – пять, шесть, иногда восемь этажей – дома, очень похожие на те, что в изобилии были понастроены в Москве. “Сталинские” мотивы – монументализм, приземистая величественность – были очень знакомы и пробуждали ностальгическую тоску. А улицы, прямые и широкие, очень напоминали многокилометровые ленинградские проспекты, только без панельных девятиэтажек. Впечатление от Вашингтона было странным – ничего подобного я увидеть не ожидал. Был он одновременно и маленький и огромный. Весь целиком – маленький, в каждом отдельно взятом месте – огромный.

– Даунтаун, – сообщил Майк и на светофоре повернул направо. – Кейстрит. Нам сюда.

– На этой замечательной улочке расположились все лобби Америки. – Сообщил нам Бредли. – Если вам нужно протолкнуть закон, притормозить расследование, отменить поправку, вам сюда. Не в Капитолий, не в Белый Дом – там вас и слушать не станут, а только на Кейстрит. Здесь вам назовут действующие прейскуранты, опишут подробные процедуры принесения благодарности политику, хоть конгрессмену, хоть сенатору – от пожертвований в его избирательный фонд до выплаты гонорара за ненаписанную книгу: знай только считай доллары. Здесь можно встретить глав различных комитетов и советников самого президента. Когда они хотят кушать, они приходят сюда сами. И у меня здесь обретается старинный дружок. Сосед по университетской скамье, можно сказать, Бенджамин Уилкокс. Вот уж поистине, чертов дар у него – сводить знакомство со всеми этими важными господами из Палаты Представителей или Сената. Наверное, от папаши достался, тот тоже был не промах. Если его условия вас устроят, считайте, что в Конгрессе можете открывать любую дверь ногой!

Фрэнк цинично рассмеялся, а Майк поддержал его.

Мы остановились, миновав красивое трехэтажное здание из красного кирпича – Школу Франклина, как назвал его Майк, почти на перекрестке Кстрит с Двенадцатой улицей.

– Ну вот, господа, мы и приехали. Бенджи должен бы нас ждать, – выходя из машины, сказал Фрэнк. – За мной, Зак, Сардж, покажем этим столичным снобам, что умеют делать люди из Кентукки!

Вслед за ним мы вошли в высокие двери офисного здания. Будь на нем медная табличка с надписью “Госплан СССР” – я бы даже не удивился, то того оно было похоже на какоенибудь московское, стоящее на улице Горького. Видимо, во всем мире власть любит одинаковые строения: помпезные и при этом невысокие – чтобы были пути отхода, если чтото пойдет не так.

Майк остался снаружи.

Бенджамин Уилкокс легко мог бы стать звездой американского футбола. В нем было шесть футов и пять дюймов роста, и весить он должен был, обладая такой бычьей шеей, фунтов под двести восемьдесят. Человекгора с обворожительной улыбкой снежнобелых зубов.

На расстегнутом воротнике дорогой сорочки болтался какойто детский галстукбабочка с мелкой красной искрой. Подобные аксессуары я в последний раз заметил на утреннике в своем детском саду. Но американцы такое надевали на себя часто. Подтяжки в красносинюю клетку, с маленькими человечками и собаками придавали ему вид … я бы сказал – глупый, но такому большому человеку нельзя говорить такие откровенные вещи. Пусть будет – эксцентричный.

Еще он был лыс как айсберг и так же ярко, как ледяная глыба, отбрасывал всюду отблески с лоснящегося черепа.

– Фрэнк, дружище! – Заорал он, едва увидев нас на пороге своего кабинета. – Как я рад снова тебя увидеть! Вместе с тобой всегда в мою жизнь входит… аромат глубинки! Запах прерий и дешевого виски!

Он облапил Бригли и захохотал, колотя своим монструозным кулаком несчастного Бригли в спину. Я ужаснулся: в его лапе легко можно было бы спрятать небольшую собаку. С каждым ударом раздавался слышимый гул и Фрэнк, както поймав паузу, с трудом выдавил из себя:

– В Кентукки нет прерий!

– Да и дьявол с ними, с прериями! Кого ты мне привез?

– Бенджи, помнишь, я тебе перед Рождеством звонил? Про парней, которым нужно помочь? Вот, знакомься, это Сардж Саура, – и моя рука утонула в медвежьей лапище здоровяка, – а это Закария Майнце, – и теперь сморщился Захар. А это, парни, мой старый приятель Бен Уилкокс. Большой знаток вашингтонской жизни и простых способов повернуть к себе лицом американскую политику. А не тем местом, каким она обычно смотрит на рядового обывателя.

– Ну, будь вы обывателями, вам вряд ли нужно было здесь появляться, – ухмыльнулся Уилкокс. – Виски, ром?

– Нет, Бен, спасибо, – отказался я. – Мы только что с самолета и не хотелось бы становиться уставшими в середине дня. А с алкоголя я всегда совею. Может, сразу к делу?

– Нет, Сардж, – теперь отказался Уилкокс. – Политика спешки не любит. Я должен понимать вас, ваши цели, в общем, пока мы не сможем друг другу доверять, больших дел не будет. Мне неприятности ни к чему.

– Тогда ром, – быстро нашелся Захар.

– Вот это верный подход, – одобрительно потер руки Бен. – В Американской Лиге Лоббистов народ сплошь прагматичный и простой. И я такой же. Думаю, мы сработаемся.

Часа полтора мы разговаривали ни о чем – о представительстве Республиканской партии в Сенате – Уилкокс оказался республиканцем, о навых инициативах “ослов” (“народное” прозвище членов Демократической партии), о последних заявлениях парней из Федрезерва по поводу развернувшейся истерии на тему s&l – кризиса. Они успокаивали общественность и обещали тотальный контроль над ссудосберегательными кассами, но им мало кто верил: кассовый разрыв уже достиг в этих учреждениях пятидесяти миллиардов долларов. Да и то верно – вкладывать все активы в выдачу “длинных” денег, проживая только на вклады клиентов, не удастся никому. Малейшее шевеление власти на тему стимулирования экономики и любое s&lучреждение станет испытывать трудности. Наивны те, кто думает, что банки живут на разнице процентных ставок по вложению и кредитованию. На эти крохи не способен выжить ни один банк, да и задумывались эти учреждения вовсе не с целью собрать несчастные 2–3 % прибыли в год.

Потом Уилкокс попросил нас показать ему документы нашего фонда и долго качал головой: ему не нравилось зарубежное происхождение капиталов. И если итальянские банки еще на чтото годились, то деньги из такой дыры как Вануату вызывали массу вопросов.

– Нужно чтото иметь здесь. Я понимаю ваше стремление минимизировать налоговые отчисления, но поймите и моих клиентов: одно дело проталкивать нужные Америке и американцам инициативы и решения, и совсем другое – быть на содержании у коммунистов! Пусть даже у таких безобидных как Уолтер Лини. Нужно чтото иметь здесь, – повторил Уилкокс. – Думаю, учреждение двухтрех фондов гденибудь в Далласе и Сиэтле сможет помочь проблеме.

– Хорошо, это не проблема. К тому же на днях в нашу компанию должны влиться два банка. В Кливленде. Маккой обещал уладить это дело до весны.

– Ронни Маккой? – переспросил Бен. – Из Investor’s Daily?

– Да. Вы его знаете?

– Кто же не знает старину Ронни? Значит, он теперь работает на вас? А ято думаю – куда подевались его статейки? Что ж, парни, вы сделали очень неплохой выбор. Этот человек знает что к чему. И если он согласился работать на вас, то и у меня вопросов нет. А если вы еще убедите его при случае дать мне автограф… Фрэнк, что же ты молчал про Ронни?

Бригли пожал плечами:

– Сам только что услышал. Удивлен не меньше твоего.

– Что ж, это не то чтобы полностью меняет дело, но многое упрощает, – заявил Бен. – Коли дела обстоят именно так, то можно поговорить и о бизнесе. Итак, Фрэнк чтото говорил о “Тексако”? Я все верно расслышал?

– Верно, – кивнул я и отставил в сторону свой ром. – Нам нужна “Тексако”.

Бен положил свои лапы на стол, и они заняли все свободное пространство на нем.

– Парни, эту конфету готовит для себя дядя Дэвид. Боюсь, отобрать ее у старого бульдога будет сложно. Как вы это себе видите?

– Антимонопольное расследование, реструктуризация выплат по долгам перед Pennzoil, внесение двухтрех миллиардов в ближайшие два месяца с параллельной апелляцией и встречными исками, заинтересованность профильного комитета в Палате Представителей. Тихий сброс бумаг дядюшки Дэвида на биржах всего мира. И покупка приличных пакетов самой “Тексако” разными институциональными инвесторами. Этим занимается Том Снайл. Думаю, Гринпис тоже будет кстати – нужно припомнить все эти нефтяные катастрофы вроде разлившихся танкеров, провалившихся под землю озер (в 1980 году усилиями подрядчика Texaco “Wilson Brothers” было уничтожено пресноводное озеро Пенёр, слившееся в заброшенные шахты. После экологической катастрофы оно восстановилось как соленое, но вся прежняя экосистема вокруг него была разрушена), хотя, про озера, наверное, не нужно – там сама “Тексако” испачкалась. Лучше пусть пишут про “Амоко Кадис” (танкер, расколовшийся на скалах у берегов Франции с 230 тысячами тонн нефти), “Амоко” – это ведь индианский филиал “Стандард Ойл”? Газетчики будут очень уместны, и мы не станем на них скупиться. Пусть роют, ищут ошибки, антиобщественные заговоры. Нам нужна вся эта грязная пена, что может плавать вокруг Chevron и ее сестер. Общественность должна быть настроена против участия Chevron и вообще когото из Хадсон Пайнс в деле “ТексакоГетти”. Пара десятков возбужденных дел о недоплате налогов и сговоре с коррумпированными диктаторскими режимами в Ираке или Индонезии – будут весьма полезны. В общем, не мне вас учить.

Уилкокс откинулся на спинку кресла:

– Что ж, я, признаться, не ожидал, Сардж, не ожидал. Вы не производите внешне впечатление матерой акулы. Вы представляете, сколько это может стоить? И что при всех тратах успех отнюдь не гарантирован. И сразу у меня появился второй вопрос: если представляете, то кто стоит за вами? И третий: если раньше вы занимались биржевыми спекуляциями, как намекнул мне Фрэнк, и у вас это неплохо получалось, то за каким чертом вы лезете в реальный сектор?

– Я хорошо представляю, Бен, размер предстоящих трат. Бюджет кампании по отъему “Тексако” на этот год предполагает расход до пяти миллиардов. Половину из которых мы выплатим ее растущими бумагами или, вернее, опционами на эти бумаги. Бюджет следующего года будет зависеть от наших с вами успехов в этом году. И мой наниматель хотел бы пока остаться неизвестным – так война обойдется ему дешевле. Что же касается вашего третьего вопроса… воздухом хорошо торговать, когда есть материальная база, которая не позволит уничтожить торговца. А когда ее нет – он просто тень, дым, туман – дунь и его не станет.

– Впрочем, думаю, ваш наниматель – ктото из европейцев: БиПи, Шелл? – заметив удивление в моих глазах, он погрозил пальцем: – а вы думали, я не догадаюсь?

Захар тяжело вздохнул.

Мы еще долго беседовали о всяких частностях и только к концу дня заручились поддержкой Бенджамина Уилкокса:

– Что ж, – сказал он, – даже если у меня ничего не выйдет, обо мне, по крайней мере, будут говорить как о человеке, “который хотел сломать старика Рокфеллера”! А это дорогого стоит. Я с вами, господа!

Мы не стали задерживаться в Вашингтоне, потому что начатых дел, требующих нашего участия, было несчетно.

И первый же день нашего возвращения в офис это доказал: мы несколько раз поговорили с Томом Снайлом и отдельно два раза с его помощником Сэмом Фишером – утром он был в СанДиего, а вечером дозвонился из Далласа; отметился длинным отчетом, присланным по факсу, Рональд Маккой; европейские контрагенты Захара расспрашивали о какихто договорах – Майцев разобрался с ними сам. Эндрю Бойд сообщил, что вышел на объем продаж в один миллион долларов в месяц и в дополнение к своим роботам впервые предложил покупателям программуклиент, которая сама могла проводить операции на Чикагской бирже – флагмане по устройству автоматизированных торгов, разрабатывающей эту тему еще с 1982 года. От объединения этих двух программ его клиенты были в полном восторге, и Эндрю всерьез рассматривал возможность увеличения работников его фирмы “Программы Бойда и Компании” до сотни человек. “Компания” – это мы с Захаром, чему я немало удивился. Майцев без лишнего шума устроил нам владение контрольным пакетом акций фирмы Бойда – на карманные расходы. И Бойд этому обстоятельству (если верить Захару) был чрезвычайно рад, потому что отлично понимал, кому на самом деле обязан своим успехом и надеялся получить еще больше.

После обеда Линда сообщила нам, что Эми собралась замуж и испрашивала наше на то согласия, но сама обратиться постеснялась.

– Я ей разве папочка? – спросил у Линды Захар. – Хочет – пусть идет хоть замуж, хоть в конкубинат, это ее личное дело…

– Зак, ну как ты не понимаешь! – сказала Линда. – Девчонки на вас молиться готовы, а ты вот так! Все, на что она могла рассчитывать в этой жизни без приличного образования – удачно выйти замуж и всю жизнь плестись за своим мужем. А теперь она очень завидная невеста с хорошей зарплатой, приличным счетом в банке. И этим она обязана не папаше – алкоголику и игроку с ипподрома, а вам! Как ей не спросить вашего мнения о предполагаемом замужестве?

– Понятно, – отмахнулся Майцев. – Что мы должны сделать? Открытку написать или кольца купить?

– Просто пообещайте прийти на свадьбу, ну и подарок какойнибудь.

– Хорошо, – пообещал я. – Напомни нам за пару дней до события. Знаешь же – памяти нет ни черта. Мы приготовим подарок.

Довольная, Линда упорхнула за дверь.

– Кстати, о Бойде, – вспомнил я. – Пришло время заняться мобильной телефонией. Скоро ожидается бум на этом рынке и нам нужно бы застолбить свое присутствие.

– А при чем здесь Бойд? – спросил Захар.

– При том, что в нашем с тобой окружении это едва ли не единственный специалист по технике. Просто напомнил. Нужно всерьез заняться этим делом. Но я не знаю, как нам пополам порваться. Мы просто загнемся под ворохом обязательных дел, не успев сделать ничего.

– Не ной. Скоро отец приедет, разгрузит немного. Так что там с мобильной связью? Почему ты думаешь, что она комуто интересна? Разве не достаточно обычных телефонов? Да и цены – три тысячи за аппарат и по доллару за минуту разговора – сильно кусачие. Откуда возьмется много клиентов?

– Понимаешь, Зак, очень скоро все изменится. Цены упадут в сотню раз и у каждого человека в цивилизованном мире будет по мобильному телефону, а то и по три. Эти аппараты заменят портативные компьютеры, часы, будильники, записные книжки – все будет в одном телефоне размером с сигаретную пачку.

И гдето на час я погрузился в пучину “воспоминаний” о будущем цифровой телефонии, станциях сотовой связи, возможностях операторов и разведывательных служб, и прочих прелестях компьютеризации коммуникаций.

– Звучит как фантастика, – сказал мне Захар, и открыл рекламную газету, лежавшую на столе.

Отыскав в ней чтото, позвал по интеркому Марту.

Когда та вошла, он сказал:

– Съезди, солнышко, вот по этому адресу и купи нам с Сарджем по мобильному телефону. А вам по пейджеру. Будем осваивать перспективные направления. И вот еще что, по дороге заскочи, купи какойнибудь подарок для Эми. На свой вкус. А мы потом подарим.

Дисциплинированная внучка немецких эмигрантов кивнула и едва не щелкнув каблуками повернулась через левое плечо.

Вернулась она только к вечеру, и мы стали обладателями двух кирпичеобразных аппаратов от “Мотороллы” с контрактами AT&T. Они умели звонить, пожирая при этом средства со скоростью хорошего пожара и больше ничем похвастаться не могли. Но для начала и это было совсем неплохо.

До самого вечера мы забавлялись звонками друг другу: из соседнего помещения и из туалета, изпод стола и из подвала, Захар не поленился, съездил в Сейнт Мэттьюз – однако и там связь была! Тогда уже я поехал в Кларксвилл и все равно мы слышали друг друга! Только когда я оказался в Селлерсберге, а Закар – в Мидлтайне, мы не смогли прозвониться: связь пропала. Не помогли влезания на крышу машины и въезды на ближайшие холмы.

Наверное, мы бы баловались и дольше, но январь даже в Кентукки для уличных забав время не самое подходящее.

Но демонстрация возможностей мобильной связи убедила Захара, да и самого меня, что вложение средств в эту отрасль должно принести колоссальный успех.

– Нужен ктото понимающий в этой канители, – подытожил наши развлечения Майцев. – Сами мы, боюсь, таких дров наломаем! И хорошо бы уже разработку такой технологии переложить на какойнибудь НИИ связи.

Я рассмеялся.

– Ничего смешного не вижу, – надулся Захар.

– Солженицына знаешь?

“Вермонтского затворника”? Этого пасквилянта?

– Да никакой он не пасквилянт. Писал о том, что видел вокруг и о чем другие молчали. А он не молчал. Он хорошего ничего в советской власти не усматривал, но это не вина его, а беда. Да и трудно его винить в том, что не видел хорошего – ты знаешь, как наши могут постараться, чтобы выбить из человека оптимизм. Папаня твой про всяких Снежневских, помнишь, рассказывал? И это еще побожески. Но все неважно. В солженицынском “В круге первом” как раз и описан такой НИИ связи – “Марфинская шарашка”. Вот я и вспомнил. Прочитал пару глав както случайно.

– Понятно. Игра слов. К делу не относится. Если сейчас эту шарашку нагрузить таким заказом – пусть и не выдадут приличного результата, но хоть заняты будут чемто полезным, а не разработкой очередного электромагнитного кибернетического дешифратора кодированных телеграфных сообщений. И к тому времени, когда понадобятся – у нас будут какиеникакие, а специалисты!

Идея была неплоха, да и пора бы уже с чегото малого начинать, чтобы потом не обжечься на большом. А связь – это здорово. Если вместо Nokia на рынке появится какойнибудь “NIIs” из Москвы – я буду только рад. Да вот, кстати, и на Nokia пора бы обратить внимание – она сейчас как раз в очередном кризисе, собирается разделяться и преобразовываться – наверное, стоит прикупить и саму Nokia и ее “резиновый” кусок. Подбросить деньжат, указать новые пути развития. Телевизоры, так и быть, пусть себе оставляют. А нам телевизоры и “Рубин” с “Изумрудом” сделают отличные. Да и пусть русские ездят в Эспоо на стажировку. И нам здесь спокойнее будет и им проще общаться. От Ленинграда вообще четыре часа на машине. А там рядом еще и Ericsson – наверное, самый мощный производитель мобильных сетей, со временем подмявший под себя большую их часть. У них головой оборот сотнями миллиардов исчисляться будет – очень лакомый куст: крупнейший в будущем производитель телекоммуникационного оборудования и крупнейший производитель телефонов.

Я рассказал свою мысль Захару и тот пришел от нее в полнейший восторг. Он принялся убеждать меня, что тянуть и дальше с финнами и шведами не стоит, и нужно уже сейчас браться за разработку Скандинавского участка.

И я был с ним в этом согласен. Оставалось только найти человека в Союзе, который взялся бы устанавливать научные контакты с выбранными компаниями. Эту задачу я повесил на Захара – назвался груздем, пищи, но тащи. В Европе ему теперь предстоит бывать очень часто.

– Заодно заедешь к тем товарищам, из вороновского списка. Помнишь?

– Заеду, – пообещал Майцев и опять набрал мой номер на телефоне.

Мой аппарат звякнул пару раз и, тихонько пискнув, умолк – кончился заряд батареи.

## Глава 5

Мой компаньон снова улетел в Европу на своем любимом “Конкорде”, а я остался решать текущие дела.

Мне все больше не нравилась скорость, с которой текло время, и я все чаще ощущал, что если все продолжиться так же и дальше, нам не успеть ни к девяносто первому, ни к девяносто пятому. Нам требовалось создать эффективный механизм циркуляции денег между двумя экономиками. С доходной частью еще болееменее было понятно – деньги текли полноводной рекой отовсюду: от наших банков, фондов, от тех трех сотен фирм и фирмочек, что весь прошлый год учреждал и перекупал Захар по всему миру. Они работали на всех биржах, чей дневной оборот превышал миллиард долларов, и с настойчивостью пылесоса собирали излишки капиталов. Американской их частью занимался теперь Снайл и здесь успехи были более всего заметны. Впрочем, это было совсем неудивительно – возможности фондового рынка в США и в любой другой стране мира отличались кардинально. Только в Токио, где непрерывный рост капитализации эмитентов продолжится еще три года, выведя ее по этому показателю едва ли не на первое место в мире, Торонто и Лондоне оперировали сравнимыми объемами. Причем японцы, несмотря на лидерство в области электроники – и бытовой и промышленной, очень не спешили компьютеризировать свою биржу и к электронным торгам на ней придут только в 1999 году – одной из последних. В будущем к этим площадкам присоединятся Гонконг, Шанхай и Мумбай, а все остальное так и останется региональной мелочью, чей годовой оборот едва превышал объемы торгов в НьюЙорке за пару недель. Впрочем, все как обычно – относительно. Американские компании, которые в большинстве и торговались на местных площадках, имели огромную капитализацию при очень невысоких в сравнении с японцами или европейцами прибылях и товарообороте. Легко могло оказаться, что компания с годовым оборотом в двадцать миллиардов долларов имеет капитализацию в сто миллиардов долларов, в то время как в Европе все было наоборот – компания стоимостью в десять миллиардов легко могла выпустить продукции на сто. Поэтому основная прибыль европейцев и японцев – от прямой деятельности: сколько SONY выпустит Walkman'ов, такую прибыль и получит, сколько Siemens сделает электродвигателей и сможет пристроить – на такую сумму перед акционерами и отчитается. В то же время в США прибыль компании в большей степени определялась ее успехами на фондовом рынке. Этим мы и пользовались – оторванностью биржевых спекуляций от промышленных реалий.

А вот что делать с расходами – ясности так и не возникло. Я очень надеялся на приезд Майцевастаршего, и ему уже было отправлено приглашение от местного университета, в рядах спонсоров которого с недавнего времени значилась и “Первая торговая компания Смита”, но вместе с тем прекрасно понимал, что организовать чтото масштабное за столь короткое время уже практически невозможно. Даже будь ты четырежды гением – в одиночку это сделать не получится. К тому же я очень боялся нарваться на какихнибудь Петриков и упустить тех, кто действительно мог совершить прорыв в науке.

На той волне обожания и любви к Горбачеву, что одолела практически все западные круги, можно было попытаться это сделать, но уже чуть позже – года с девяностого это с каждым днем станет делать труднее, потому что вакантные места “советников” займут не наши люди. Следовало начинать превращение капитала во чтото более весомое, вроде опытных предприятий и исследовательских центров, но страшно было отдавать в чужие руки даже незначительную мелочь – как сказал один из инвестбанкиров: “если бы я давал деньги кому попало – я никогда не стал бы миллионером”.

Но стоящая перед нами задача все чаще виделась мне в образе здоровенного валуна, который вроде бы и подъемный – по весу, размерам, однако как за него ухватиться? Я не знал и это меня бесило! Все мысли ежедневно крутились только вокруг этой простой мысли: с чего и как начать? И ответов не было – за что бы я не схватился, я обязательно выпускал из виду другую важную часть решаемой задачи, которая сводила мои усилия по подъему валуна к нулю. И сколько бы я не думал – задача казалась неразрешимой.

В общем, когда в конце февраля офисе торговой компании Смита появился некий Дэннис Блэк, я уже находился в предистеричном состоянии: почем зря срывался на девчонок, звонил Снайлу, Уилкоксу и Бригли и требовалтребовалтребовал, не очень соображая – чего хочу от них добиться.

Мистер Блэк вошел в офис около полудня, очаровал своей непосредственностью Марту и напросился ко мне на беседу, сославшись на неотложное дело.

Я успел подумать о многом: и о всемогущей SEC, надзирающей за фондовым рынком и о ФБР, учуявших чтото незаконное в нашей деятельности; мелькнула мысль о возможном ко мне интересе со стороны АНБ, созданном американцами разведывательном монстре в мире коммуникаций – трафик международных переговоров скромной “Первой торговой компании Смита” уже давно превысил все разумные пределы, и мы всерьез задумывались о переходе на круглосуточный график работы.

Но все оказалось куда проще – вместо рукопожатия он протянул мне визитную карточку, на которой значилось: “Кооператив “Павлов, Воронов, Изотов”, торговый представитель на территории Северной Америки”. Мне стало смешно, и я не знал как на это реагировать.

– И еще вам велела передавать большой привет Юля Сомова, – добавил мистер Блэк. – Мне и моим коллегам необходимо встретиться с вами в приватной обстановке, где нам никто не помешает. Знаете, все эти звонки, уши в стенах… Береженого бог бережет.

И камень с моей души свалился. Теперь я знал, что и как буду делать.

В тот же вечер, когда дежурно позвонил Майцев, я сообщил ему свою отличную новость. Но он воспринял ее без особого энтузиазма – весь был погружен в свои хитромудрые операции.

Мы встретились с “коллегами Блэка” через два дня на ферме, купленной одним из них. Их оказалось восемь человек примерно одного возраста – около сорока пяти. Два майора, четыре подполковника и два полковника. Немного единиц, но достаточно опыта, мозгов, знаний и умений. Разведчики, контрразведчики, два специалиста по охране, один по информационной борьбе.

Подполковник Борис Киричев – Уильям Донован и майор Игорь Лапин – Алекс Вязовски представляли Девятое управление – охрану советских вождей. Уильям был высок, блондинист и внешне немного нескладен, Алекс – крепко сбитый мордатый живчик, обладавший цепким взглядом, который выдержать было почти невозможно. Майор Евгений Жуков – Гарри Зельц, кучерявый очкарик, отдаленно похожий на любимого всем Союзом “Шурика”, последние годы подвизался на ниве информационного обеспечения в Отделе Правительственной связи. Полковник Николай Старый – он и был самым старшим по возрасту во всей группе – немного за пятьдесят, невысокий, невзрачный, как актер Филозов, носил псевдоним Теодор Берри и всю жизнь прослужил в Первом Главном Управлении – во внешней разведке. В группе нашелся его коллега – Андрей Рахманов, улыбчивый, хитроватый татарин в чине подполковника с канадским паспортом на имя Эндрю Циммермана. Еще два подполковника – Семен Будаев – Саймон Белл и Александр Козлов – Алан Пике, внешне сильно похожие, но с разными темпераментами, представляли “Шестерку” – экономическую безопасность. Дэни Блэк – так он просил себя называть – оказался полковником Черновым из той же Шестерки. Он был старшим в этой группе и поэтому говорил со мной в основном он:

– Сергей, – начал он, – нас отправили сюда вам в помощь, но четкие инструкции получили только Борис и Игорь. Они займутся твоей охраной. И Захара – как секретоносителя. Но что делать остальным?

Наивные, они ждали от меня какихто распоряжений, а я приготовил для них самый большой геморрой, какой только мог придумать: они сами должны были найти себе занятие. И я не зря плохо спал целый месяц – я уже решился идти до конца.

– Да, сейчас я вам все расскажу, – ухмыльнулся я. – Наверное, долго можно ходить кругами и придумывать черт знает что, можно вас какоето время обманывать, можно найти тысячу объяснений и условностей, но все это будет работать до поры, до времени. Ктонибудь слышал о Гарри Берзыньше?

– Это тот малохольный физик из Университета Макгилла, что собирается путешествовать во времени? Вроде бы заглохло у него все, – показал свою осведомленность Эндрю Циммерман. И я вспомнил, что он – Андрей Рахманов – обладатель канадского паспорта.

– Точно, тот самый Берзыньш. У него все получилось, немного не так, как виделось изначально, но результат есть. Я и есть его результат. Все дело в том, что я вижу будущее.

– Хорошая шутка, – мгновенно нашелся похожий на Шурика связист Евгений. – Когда Горбачева скинут?

Остальные засмеялись.

– Это не шутка, – я прошелся по комнате.

Было очень странно видеть перед собой восьмерых битых жизнью мужиков, сидевших вокруг меня с самым унылым видом. И я должен им чтото рассказать, во что они обязательно должны поверить. Где найти такие слова, если во всякой информации они привыкли видеть игры противника, если привыкли анализировать все встречающиеся детали, если… Я долго мысленно готовился к этой встрече и все равно оказался не готов.

– Ему действительно коечто удалось. Не знаю, один ли я такой или есть еще, но вот он факт, которым нужно пользоваться. Почти всех из вас я сегодня вижу впервые. И, тем, не менее: у товарища Лапина под правой лопаткой два шрама от пулевых ранений. И он никому никогда не признается в настоящих причинах их появления. У вас, товарищ Жуков, есть дочь, о которой вы не любите вспоминать, потому что родилась она, когда вам было пятнадцать лет, да и отцовство ваше сомнительно. Не сомневайтесь – через двадцать лет вы сделаете тест ДНК – она ваша дочь. У вас, товарищ Рахманов в следующем году умрет отец, а вы не сможете быть на похоронах, потому что будете лежать в провинциальной больнице в Колумбии с пневмотораксом после скоротечной стычки с людьми Даниэля Барреры. Вы, Денис Чернов, – я обратился к Дэни Блэку, – в восьмилетнем возрасте послужили причиной гибели вашего двоюродного брата, случайно обрушив на него оползень в горах гдето в Киргизии. Апшир называется место, если я правильно помню? Вы расскажете мне об этом в две тысячи первом году, когда отправитесь в Киргизию вытаскивать тамошнего президента Акаева из его резиденции, окруженной тамошними исламистами.

– АрсланБоб, – поправил меня Блэк. – Его засыпало камнями в АрсланБобе.

– Вам лучше знать. Так пойдет? Или требуется еще чтото?

В полной тишине Дэни Блэк постучал по столу пачкой Lucky Strike, вытряхивая из нее сигарету. Еще одну сигарету он вложил в протянутую руку Уильяма Донована, остальные достали свои сигареты.

– Что дальше? – спросил Дэни, прикурив от протянутой Донованом зажигалки.

– А дальше вот что…

Мой рассказ занял три часа. Первый час я рассказывал о том, что будет в ближайшие десять лет с Союзом и его осколками, второй – что придумали мои старперыкоммунисты и что мы уже сделали. Третий час был отдан вопросам по частностям.

Сигаретный дым сделал комнату похожей на коптильню. Резало глаза и даже частое питье не очень спасало ситуацию. На втором часу беседы Блэк попросил своих коллег курить по очереди, потому что я начал часто кашлять.

По мере рассказа лица светлели, и я заметил, что мне начинают верить. По крайней мере, некоторые из них.

Возникший было спор о том, что в моих словах правда, что на нее похоже, а что я полностью придумал, Дэннис погасил в зародыше, объявив, что ничто из мною сказанного не противоречит складывающейся действительности, а только нуждается в проверке и дополнительной информации, которую найти вовсе не трудно, если, конечно, знать, что и где искать.

– О'кей, – заключил Блэк, когда я закончил. – Все это просто замечательно, но в чем состоит наша задача?

– Кажется, я понял, – второй полковник, Теодор Берри, поднялся из плетеного кресла. – Наш юный начальник не имеет понятия как ему подступиться к России, так, чтобы никто его не вычислил. Как разместить в ней заказы, как заставить людей заниматься делом, а не болтовней и дележом государственного пирога, как и где подготовить кадры для преобразований, как отсечь конкурентов от страны, как наладить институт собственников. Не знает и желает нагрузить разработкой оперативного плана нас – тех, кто на подобных вещах собаку съел, по его мнению.

С каждым его утверждением я согласно кивал, потому что это были именно те вопросы, которые я многократно задавал себе и не находил на них исчерпывающих ответов.

– Все верно, мистер Берри, это именно те вопросы, что не дают мне спокойно спать.

– Мне теперь тоже. – Он достал из стоявшего в углу шкафчика бутылку виски и плеснул в чашку. – Только ты должен понимать, Сергей, что мы не боги. Подобными глобальными задачами никто из нас не занимался. Да о чем я говорю! Такими задачами даже Чебриков с Андроповым не занимались, а уж у нихто аппарат был – будь здоров!

– Есть хорошее подспорье, – сказал я. – У нас нет никаких ограничений в деньгах, в фантазии, идеологии, мы не связаны надзирателями и законами, мы видим большую часть того за что беремся в действительной перспективе и…

– Это все верно, – Берри бесцеремонно прервал меня. – Но, вопервых, я пока еще не поверил в твое предвиденье. Скорее, я склонен считать, что ты оперируешь выводами приличных аналитиков и сведениями отличной агентуры. А вовторых, мы не сможем обещать тебе обязательного успеха. Квалификация не та. А нам нужен только успех. Не так ли? “Я не шмогла” – не вариант?

– За неимением гербовой пишут на чем попало, – нашелся я. – Не обижайтесь, про “что попало” – это не в ваш адрес, но у меня на самом деле невелик выбор. Мы все в жутком цейтноте. И если мы не приступим к делу в ближайшие пару месяцев, потом станет просто поздно. А довериться кому попало я тоже не могу. Если в вопросах зарабатывания денег я еще могу положиться на американцев, то в вопросах их трат – пока не очень, потому что это вызовет массу вопросов, на которые пока нет ответов. Конечно, англосаксы позже полезут в Россию, но со своими целями. Одно дело быть одним из многих и другое – оказаться первым. Поэтому я был в тупике, пока не появились вы. Теперь нам всем нужно из него выбираться.

Я нагло ухмыльнулся, потому что знал, что эти люди не откажут. Не стал бы Павлов присылать ко мне непроверенных товарищей.

Все дисциплинированно молчали, ожидая решения полковников.

– Сделаем вот как, – после недолгого размышления сказал Блэк. – Задача в целом понятна? Сформулирую еще раз: каким образом начать инвестиции в Россию и республики, чтобы не привлечь внимания тех, кто стоит за Перестройкой? Основные направления деятельности: кадры, их подготовка, воспитание. Второе – субъекты инвестиций. Третье – противодействие уходу государственной собственности и активов в руки всякой шушеры вроде того товарища, который вроде как в будущем будет платить партийных взносов по миллиону рублей. Четвертое – вывод активов из тех республик, что обязательно захотят отделения: Прибалтика, Закавказье. Пятое: информационные вбросы. Здесь цели – дискредитация Горбачева и его окружения, освещение его антинародных действий, информирование общественности о деталях его переговоров с Рейганом и Тэтчер. Мне совсем не понравилась история с разбазариванием имущества ЗГВ в Германии. Если Коль может и хочет за него заплатить – он должен заплатить! И никакое мнение Горбачева этому помешать не должно! Значит уже сейчас нужно начать информационный вброс на эту тему: мы из ГДР уйдем, но не просто так. Коля, есть чем дополнить?

– Да, конечно, – Берри почмокал губами и пригубил из своей чашки виски. – Думается, нужно обратить внимание на преобразование законодательства, но здесь Сергею карты в руки, освещение в мировой прессе событий под нужным нам углом, формирование общественного мнения в США и Англии. Остальные с радостью им подпоют, потому что других таких голосистых как англосаксы – во всем мире нет. Работа с иностранными советниками – они обязательно появятся и это должны быть наши люди. Хотя бы наполовину. Еще, думаю, стоит обратить внимание на Афганистан. Крупнейший производитель героина под боком России совсем не нужен. Понятно, куда будет направлен весь наркотрафик.

– Сергей, есть, что сказать? – Блэк обратился ко мне.

– Годятся любые меры. Если чтото кажется вам слишком дорогим – позвольте сначала оценить затраты мне. Если чтото выглядит бесчестным, – они все дружно улыбнулись, и я понял, что пытаюсь учить не тех людей, но закончил, – оно таким не является. В общем – побольше креатива и неожиданных ходов. Важен результат. Здесь не Олимпийские Игры и нам противостоят такие сволочи, воюя с которыми нельзя остаться в белых перчатках. И помните, против нас практически весь мир. Частью купленный, частью обманутый, частью – отказывающийся думать. Пока все. Если чтото упустил – потом дополним.

– Хорошо, – кивнул Блэк. – Тогда послезавтра собираемся здесь же в шестнадцать часов, и хочу видеть от вас, коллеги, планы оперативных мероприятий, которые мы обсудим и назначим исполнителей. Андрей, обязательно придумай, как вытащить этого Берзыньша из Канады. От тебя, Сергей, потребуется экспертная оценка и коррективы, поэтому присутствие обязательно.

– Вот еще что, – со стула поднялся КиричевДонован, – с этого дня твоей личной безопасностью будет заниматься Алекс, – он показал подбородком на коллегу. – Я займусь внешним кольцом угроз, а он будет непосредственно с тобой работать. Нам совсем не нужно, чтобы ты попал в случайную аварию или подавился рыбной костью. Так что привыкай.

– А с Захаром?

– А для Захара мы найдем местного специалиста, – ответил Блэк, – из аборигенов. Здесь тоже полно профессионалов. Не хуже наших. Просто с нашими мне за тебя спокойнее будет.

– Я так не согласен, – мне не казалось такое решение правильным. – Пусть лучше Борис с Игорем со мной и Захаром будут, а местные займутся внешним… чем там? Кольцом? Вот.

– Сегодня первый и последний раз, Сергей, когда мы спорим с тобой о твоей безопасности. – Жестко осадил меня Блэк. – Если профессионал говорит тебе “стой”, значит – стой! Скажет “прыгай” – будешь прыгать. Не лезь в область, где ничего не смыслишь, и будешь жить долго. Твой Захар – всего лишь секретоноситель. В случае его потери ничего непоправимого не случится. Но если мы потеряем тебя, потому что не контролировали дальние подступы – можно будет закрывать лавочку. Это не только мое мнение. Георгий Сергеевич Павлов думает так же.

– Но Майцев знает ничуть не меньше меня! За то время, что он со мной, он знает о будущем всё! Если он погибнет – да, ничего страшного не произойдет, хотя придется долго все восстанавливать, ну а если его похитят? Тогда вам придется иметь дело с новой силой, знающей будущее!

– Ерунда, – подумав минуту, вынес вердикт Дэни. – Он знает только о том варианте будущего, что вероятен сегодня. О том, что более вероятно станет завтра – он не знает ничего. И как пророк будет бесполезен, если не сказать – вреден. На этом и закончим. Игорь едет с тобой!

На том мы и расстались и нужно ли говорить, что впервые за долгое время я почувствовал, что та гора, что висела на моих плечах, уменьшилась практически вдвое? Или впятеро? Неважно – я возвращался в свой офис воодушевленный как никогда: эти суровые и знающие мужики не дадут скатиться моей мечте в тупое обогащение! Слово папочка пришел и сказал: все будет хорошо, сынок, я знаю, что делать! И это было важнее всего!

Машину вел Вязовски. И делал это так уверенно, красиво и умело, что я почувствовал себя неполноценным. Я смотрел на его маневры, и мне становилось ясно, что такого уровня мастерства мне не достичь еще очень долго. Он видел сразу все и контролировал одновременно дорогу, подступы к дороге, участников движения, машину, меня и еще бог знает что. С ним попасть в аварию было практически нереально. И, конечно, я позавидовал такому умению, ведь я считал себя уже опытным водителем, однако по сравнению с Алексом был как ученик в автошколе перед бывалым таксистом.

Добравшись до офиса – было уже близко к десяти вечера, я застал в нем девчонок, за время работы на нас привыкших сидеть допоздна: Марта вроде бы гдето училась, а Мария доделывала очередной недельный отчет. Майцев просто двинулся на этих отчетах, требуя от девчонок отчитываться по поводу и без… Наверное, это было правильно и дисциплинировало не только наших девчонок, но и нас самих, но выглядело так, словно никакого доверия между работодателем и работником нет в принципе. Видимо, этот прием он подхватил в МВА.

Бесцеремонно перевернув учебник Марты, я прочитал название: “Вестминстерский статут 1931 года. Комментарии” и, разумеется, спросил:

– Марта, ты на самом деле хочешь это знать?

Она стушевалась и потянула книгу к себе, но бюст четвертого номера, лежавший на столе, сильно ей мешал:

– Нет, сэр, – ответила Марта и потянула книгу еще настойчивей. – Просто задание.

Я хмыкнул и отпустил книгу. Какое мнение может составить двадцатидвухлетняя девица о трудах лорда Бальфура? Да еще с комментариями? Только самое восторженное.

– Сделайте мне чай, Марта, и не нужно здесь ночевать, ступайте потом домой. Это Алекс Вязовски, – кивнул я головой на остановившегося чуть правее входной двери Игоря. – Он будет заниматься нашей безопасностью. Если о чемто попросит, постарайтесь выполнить без непременного обращения ко мне или Заку. Еще ему нужно организовать рабочее место. Завтра он сам расскажет, чего ему понадобится. Алекс, это Марта, а вот эта красавица – Мария. Располагайтесь.

Вязовски кивнул сначала одной девушке, потом другой, Мария подняла голову над столом и улыбнулась ему в ответ.

Войдя в кабинет, я не стал включать свет, а подошел к окну – большому, чистому и необыкновенно близкому. Я стоял перед окном в Луисвилл, окном, полюбившимся мне с первого дня нашего здесь пребывания. Оно стало мне даже ближе, чем тот заброшенный пустырь на улице Дундича, на который я любовался первые двадцать лет своей жизни.

Мы уже давно не платили арендную плату – здание принадлежало “Луисвилл табакко инкорпорейтед” – одной из тех “контор”, что открыл Захар. Аренду платили теперь нам, и последний год этими вопросами занималась Линда. Впрочем, это была такая мелочь, которую, наверное, даже не стоило упоминать.

В темной ночи сверкали огни большого города, кудато спешили машины, люди занимались своими ежедневными делами, и все было так знакомо, привычно и понятно, что на минуту я почувствовал себя дома, а, может быть, этот город уже и стал моим домом. Я успел пожалеть, что рядом нет Захара, которому я мог бы сказать об этом, когда дверь отворилась и вошла Марта:

– Ваш чай, сэр, – она поставила серебряный поднос на мой стол и застыла рядом, ожидая указаний.

– Марта, что вы думаете о нас? – спросил я.

– Простите, сэр?

– Вы работаете здесь уже почти полгода, у вас должно было сложиться какоето мнение. Так что вы думаете?

Она открыла и закрыла рот. Похоже, первоначальное мнение ей раскрывать не хотелось, а другого еще не придумала.

Я терпеливо ждал у окна.

– Сэр, мы все вам очень благодарны…

– Спасибо, Марта. Это понятно. Но что думаете вы? Ведь те ежедневные распоряжения на перемещение достаточно больших сумм не должны оставить вас равнодушной?

Она закрутила головой по сторонам, словно надеясь отыскать какуюто поддержку, но ничего, кроме голых стен с портретом Мэрилин Монро от Энди Уорхола не нашла.

– Эта достойная женщина вам не поможет, Марта. Говорите.

Она склонила голову, сцепила пальцы.

– Я думаю, что вы, Сардж, гений. И мистер Майнце тоже. Но он веселый, а вы – как… как будто ждете, что каждый вечер вас будут бить.

Мне стало смешно – второй раз за один день, а такого не случалось уже очень давно!

Я смеялся в полный голос и лупил ладонями по подоконнику, словно это была коленка Захара или… Впрочем, ничьих других коленок уже долгое время рядом не было и быть не могло! И я подумал – почему? Теперьто я не один! Теперь есть кому поручить свою головную боль!

– Спасибо, Марта, – сказал я вслух, – ваша характеристика трогательна и правдива, но на самом деле я очень веселый человек.

– Ага, – согласилась Марта, – как Друпи. I”m happy, – голосом, очень похожим на мультяшного пса, изобразила она.

Я отвернулся к Луисвиллу: там никто надо мной не издевался.

– Идите домой, Марта, и Марию заберите – нечего столь юным красавицам делать в этот поздний час на работе. Когда свадьба у Эми?

– Вы обиделись, Сардж? – ее ладони легли на подоконник рядом с моими.

Я оглянулся:

– Вовсе нет. Каждому свое – ктото радуется малому, а другому недостаточно и Вселенной.

– У Эми свадьба будет в следующую пятницу, она просила ее отпустить с четверга. И… если вы с сэром Майнце не сможете… Она какнибудь обойдется. Не грустите, что бы ни было причиной – оно того не стоит!

– Сможем, Марта. Конечно, сможем. Идите. Ваш подарок для Эми нам понравился. Красивое колье, если бы у меня была подружка, я бы непременно подарил ей такое же.

Она процокала каблуками к выходу, а я, порывисто развернувшись, смотрел ее вслед и думал:

– Что ты, маленькая, глупая американка, можешь знать о причинах моей тоски? И о её цене?

Домой меня тоже отвез Алекс.

А еще через день мы собрались на ферме, принадлежавшей, как выяснилось, КиричевуДоновану, и Блэк сунул мне в руки толстую папку с исписанной бумагой:

– Читай. Здесь наши соображения на заданную тему.

И я погрузился в изучение планов оперативных мероприятий, набросанных моими умельцами.

Пока я читал, они вполголоса разговаривали между собой, выходили курить на улицу по очереди, Донован и Вязовски совещались о чемто у школьной доски, поставленной у стенки – Борис изображал на ней какието рисунки и блоксхемы, а Игорь, часто соглашаясь, иногда вносил в них исправления.

Первым планом, с которым мне довелось ознакомиться, был труд “Шурика”, ЖуковаЗельца, посвященный в первой части необходимым связям между частями нашей организации, во второй – мерам по их сокрытию, в третьей – способам противодействия их обнаружению. Сказать, что я не понял ничего – наверное было бы самым верным определением сложившегося впечатления. И я сделал пометку на последней странице: “Свести с Бойдом”, подразумевая, что один Жуков со всем задуманным не справится, а в помощниках у него Эндрю будет на своем месте.

Второй в стопке оказалась совместная работа БеллаБудаева и КозловаПике. И вот она оказалась именно тем, что я больше всего ожидал увидеть. Практически полностью их опус был посвящен работе внутри СССР и предусматривал многое: устройство совместных предприятий, размещение во всех областных центрах обществ “Содействие перестройки” из числа отставников КГБ и МВД и МО, не запятнавших себя мздоимством, имеющих в числе действующих членов этих обществ трех поручителей – они должны были взять под опеку нарождающийся бизнес, избавив страну от “фальшивых авизо”, национальных мафий и прочего блудняка, что всплывет на просторах Родины; раздачу грантов по институтам и отраслям – от животноводства до среднего машиностроения и космоса с разбивкой по годам и размерам; учреждение негосударственных пенсионных и медицинских фондов и беспроцентных касс взаимопомощи; программы обмена студентами и восстановление брежневской нормы оплаты расходов на образование в случае переезда за границу, при этом рыночную стоимость этой платы они планировали поднять практически до уровня Гарварда; подкуп действующего чиновничества и персональную работу с каждым из тех “прорабов Перестройки” из прежней реальности, кого мне удастся вспомнить – от Яковлева до Собчака и Росселя; поэтапную приватизацию Легпрома, Агропрома и Росконцертов и Союзпечатей; освещение в печати тайных помыслов руководящей верхушки КПСС – каждого их шага; особое внимание предполагалось уделить договорам СНВ, Афганистану, Восточной Европе, новым договорам о границах с Японией, США и всякими ЛитвамиЛатвиями – до распада СССР России должны были отойти российские земли, щедро розданные прежними правителями своим сателлитам – Крым, Нарву, Семипалатинск и Целиноград… Всего было так много, что уже к пятой странице этого плана мне стало понятно, что сам я до подобного комплекса мер не додумался бы вовеки – последним значился пункт под номером 92 с шестью подпунктами. А без многого из перечисленного Будаевым и Козловым все мои потуги оказались бы половинчатыми и бестолковыми. Все в голове сразу не укладывалось и, хотя в целом возражений сразу не родилось, я все же решил позже рассмотреть все предложения тщательнее.

Дальше лежало два конверта, в каждом из которых обнаружилась пара листков, скрепленных булавками: размышления Николая СтарогоБерри и Андрея РахмановаЦиммермана. Мистер Берри решил заняться легальной деятельностью – пиаром обновленного Советского Союза, а Эндрю Циммерман брался за скрытую от внешнего наблюдателя деятельность: работу с рейтинговыми агентствами, подкуп чиновников в политических кругах “вероятных противников” и в разведывательных ведомствах, дискредитация действующей валютной системы и несколько “оранжевых” революций, о которых я рассказал мимоходом. Хитрый татарин прекрасно понял центральную мысль их идеолога Джина Шарпа – “настойчивость, массовость, законность” и решил немного потрясти страны второго эшелона капиталистического мира – Испанию, Португалию, Данию, Бразилию и им подобные. Смешнее всего мне показалось то, что подобная рецептура “народного гнева” годилась в применение только там, где с мнением народа считались, и была совершенно бесполезна в настоящих тоталитарных обществах вроде Китая или Кореи – хоть Южной, хоть Северной. Что Китай и докажет уже через год на площади Тяньаньмэнь, составив для поверивших в рецептуру философа из Института Альберта Эйнштейна около тысячи смертных приговоров. Это предложение показалось мне спорным – я вовсе не хотел начинать благоустройство своей страны с рубки сука, на котором сидел: чем пушистее овца, тем больше с нее можно состричь шерсти! С другой стороны, этих зажравшихся политиканов стоило на время отвлечь от России.

Последние бумаги, лежавшие на самом дне, были написаны Денисом Черновым и содержали не очень много пунктов, часть из которых поразили меня своей кровожадностью. Он предлагал ввести одну форму наказания для государственных чиновников, начиная с уровня главы района – за коррупцию, нецелевое расходование средств, пренебрежение обязанностями и превышение полномочий – смертную казнь. И пояснение было простым: высокий уровень прав диктует необходимость высочайшей степени ответственности. Ответственность – это не отстранение от исполнения обязанностей, ответственность – это не пять лет тюрьмы условно, ответственность – это не досрочный уход на пенсию. На их уровне принятия решений ответственность может быть только одна – смерть! Не может быть равной ответственности за кражу мешка сахара и закупку ненужных станков на пару миллионов долларов, и любой, желающий сделать карьеру, должен понимать: либо честная работа, либо смерть. Кроме того, он собирался протащить закон об ОБЯЗАТЕЛЬНОМ судебном преследовании любого выборного лица после окончания его полномочий. Презумпция невиновности в их отношении отменялась. Если выбрали тебя депутатом – будь добр, работай – ты сам этого хотел: быть полезным стране и решать ее проблемы! И знай, что через пять лет обязательно и неотвратимо будет суд присяжных, случайно набранных на твоем избирательном участке, и избиратели будут решать – был ли ты полезен, бестолков или прямо вредил их интересам. И здесь предлагалось три варианта вердикта: полезному разрешалось принять участие в следующих выборах, бестолковому давалось пять лет тюрьмы – ровно столько, сколько провел он в высоких креслах, а признанному вредным – вышка. Добрейшей души человек Денис Игоревич! Для осужденного к расстрелу оставалась одна возможность остаться живым – обратиться с прошением к “Президентской комиссии по делам чиновников” и просить снисхождения, которое могло быть вынесено после расследования только с конфискацией имущества и выдворением фигуранта из страны. Впрочем, действенные усилия на поприще служения обществу Чернов предлагал награждать необыкновенно высокими доходами, обширными правами при выходе на пенсию и всемерным содействием продвижению близких заслуженного человека – в бизнесе, искусстве, спорте – по умениям. Лучшие места в учебных заведениях, лучшие тренеры в лучших спортзалах, галереи и театры – заслуги крупного чиновника, занятого улучшением жизни избирателей, легко покроют эти расходы. Чтото подобное я знал из истории Южной Кореи, где несколько президентов – два или три – последовательно, один за другим, были осуждены на приличные сроки. Первый из них – Ро Дэ У, демократический президент, сменивший “гадкого диктатора” Чон Ду Хвана, получит в 1996 году от своего преемника 22 года тюрьмы – за коррупцию, разумеется. Кстати, вместе с самим диктатором, прятавшимся в буддийском монастыре. Впрочем, каждый корейский президент начинал свое правление с борьбы с коррупцией, которая ничуть не мешала почемуто развиваться главной витрине корейского бизнеса – чеболям. Samsung, Lotte, Gold Star, Hyundai – прекрасно себя чувствовали при любом уровне коррупции и при любой форме государственного устройства.

Этот опус заставил меня надолго задуматься – я даже представить себе не мог, к чему приведет столь жесткая система естественного отбора чиновничества. И если принятие этих норм в России Черновым предполагалось не завтра, то начинать их популяризацию следовало незамедлительно – чтобы приучить сознание людей к тому, что справедливость бывает не только потакающей властьимущим.

Этот документ я тоже отложил в сторону, потому что требовалось сотню раз подумать, прежде чем вынести по нему оправданное и взвешенное решение.

Увидев, как я закрыл папку, Дэни Блэк призвал коллег к тишине и спросил:

– Ну что, командир? Доволен работниками?

– Мы сможем все это сделать? – вопросом на вопрос ответил я.

– Не могли, не писали бы. Здесь же нигде нет призыва улететь завтра на Марс? Значит, все остальное – достижимо.

– Я вот про революции в Испании и Дании сомневаюсь.

– Не нужно сомневаться, это не из пальца высосано. Андрей же не предлагает поддерживать ИРА, потому что прекрасно понимает, что британцы будут искать тщательно, а вот если баски и каталонцы начнут активную бодягу, то для остального мира это будет только повод отвлечься от СССР. Общий экономический урон от тамошних бунтов будет невелик, но развяжет нам руки во многом другом. Если ты беспокоишься о Дании, то делаешь это зря. Говоря – Дания, мы подразумеваем – Гренландия, где живут эскимосы, еще не знающие, что такое священное право быть независимыми и самим продавать свою рыбу.

– Да, наверное так, – мне оставалось только согласиться, потому что просчитать наперед эффект этих предложений я не мог, да и не “видел” пока ничего. – Я возьму это на пару дней для подробного ознакомления? Нужно чтобы в голове все улеглось.

– Бери, читай, – разрешил Блэк. – Только первые страницы оторви и здесь оставь. Не нужно имен и целей. Пусть это будет просто стопка бумаг сумасшедшего идиота – если вдруг они попадут не в те руки.

Я попрощался с “коллективом реформаторов” и в сопровождении Алекса поехал домой.

Весь вечер и полночи листал бумаги, пытаясь увидеть отдаленные перспективы, но ничего конкретного не обнаружил. Россия в складывающихся реалиях мнилась мне теперь не испытывающей кошмаров приватизации, “бандитских” 90х и окраинных бунтов вроде Чеченского, но чем это было вызвано – я пока еще не видел. Вернее, всего там было понемногу: не так плохо с работой, немного получше с продовольствием, чуточку успешнее на внешнем рынке, поменьше стрельбы в городах и побольше людей в тюрьмах, но ничего конкретного не ухватывалось.

А в четыре часа утра, когда я собрался уже ложиться спать, раздался звонок на мой новенький мобильный телефон и возбужденный голос Захара буквально сотряс трубку:

– Ты где?!

– Спать собирался, а что случилось? И тебе, кстати, доброй ночи… вернее, доброе утро.

– Сардж, ты же помнишь тех людей, – проигнорировал мое приветствие Захар, – с которыми я должен был встретиться?

– Это из списка?

– Да! Я в Италии! Короче, тут такое обнаружилось! Я просто в шоке! Если все это правда, то нам осталось очень недолго!

– Да толком скажи, – я начал раздражаться, – что там у тебя стряслось? И как оказался в Италии?

– Долго рассказывать. Очень долго. Лучше бы тебе все услышать самому. Звони, покупай ближайший рейс до Рима, я тебя там встречу. Лучше до Милана или Турина, если есть такой рейс. Дело срочное. Очень! Срочнее всего, что было раньше!

Захар, конечно, тот еще баламут, но даже он не был никогда настолько беспокойным. В его интонациях точно угадывался страх, черт, да он был на грани срыва! И как он меня встретит, если не знает, куда я прилечу?

– Ты где остановился? Я тебе перезвоню, когда возьму билеты.

– В Ройяле в СанРемо. Номер триста четыре. Запиши телефон, – он продиктовал мне цифры. – Не затягивай, Сардж, дело действительно не терпит отлагательств. Вот что еще, обязательно захвати с собой Дэни и Уильяма – им тоже будет полезно послушать то, что узнал я.

В трубке раздались гудки отбоя.

Минут двадцать я будил Алекса, устроившегося на старой кровати Зака, дозванивался до авиакасс и собирал самое основное, что нужно было взять с собой. В это время Вязовски созванивался с Блэком и объяснял причины наших поспешных сборов. Потом передал трубку мне:

– Ничего я не понял, Сардж, – сказал мне Дэни. – Небо в Европе упало или Рейн назад потек?

– Не знаю, Зак сказал, что разговор нетелефонный, необыкновенно важный, и я сам должен все слышать. В общем, я вылетаю в Милан через три с половиной часа.

– Алекс летит с тобой!

– Конечно. Я уже заказал на него билет.

– Где вы там остановитесь? Я с Тэдди тоже хотел бы присутствовать.

Его назойливость начинала меня бесить, но, видимо, он был прав – мне нельзя все брать на себя.

– Отель Ройал. У Зака триста четвертый номер, я не успел сейчас ничего заказать – на месте разберемся. И Зак сам просил, чтобы вы с Донованом нас сопровождали. Почемуто именно с Уильямом.

– Интересно. Ты говорил ему о нас?

– Да, в первый же день.

– Понятно. Я возьму с собой Уильяма. А номер лучше закажи отсюда и сообщи мне, время еще есть, – надавил на меня Блэк. – Мне совсем не хочется метаться по всей Италии, разыскивая вас с Вязовски.

– Хорошо, Алекс перезвонит через час.

Я положил трубку, нашел записку с номером отеля, связался с портье и заказал два соседних одиночных номера. Было бы дело в апреле – никаких номеров мне бы не досталось, еще неделю назад, когда проходил песенный фестиваль, тоже все было занято, но в самом начале марта я даже попал на существенные скидки.

Потом я попросил соединить меня с триста четвертым номером и продиктовал Захару время прилета и номер рейса.

– Черт! – выругался Захар. – Долго. Через три часа самолет, лететь десять, потом из Милана добираться по горам здесь километров четыреста – это верных часов пятьшесть. Знаешь что, в Милане…

– Рейс непрямой, – поправил я его подсчеты. – Стыковка в НьюЙорке, добавь еще четыре часа.

– Да что же ты за человекто такой! А прямой?

– Да не летает ничего в твою Италию! Максимум – из Чикаго в Рим. Или из Филадельфии. Взял что было, ближайшее.

– Хорошо, значит, еще плюс четыре часа. Получается – сутки. Ладно, я жду. В Мальпенсу я успею.

– В какую Мальпенсу? Я в Милан лечу!

– Значит, в Мальпенсу, – хмыкнул Захар. – Ладно, там встретимся.

Разговор прервался и Алекс подхватил у меня трубку – стал докладывать Блэку о сделанном заказе.

В НьюЙорк – аэропорт JFK – мы прилетели на новеньком бразильском “Эмбрайере120” – самолете “Чатоква Эйрлайнс” – региональной компании, одной из последних небольших “могикан”, едва находящих силы сопротивляться поступи крупного бизнеса.

Отсюда я позвонил в офис Линде, продиктовал свои координаты в СанРемо и попросил, чтобы не теряли меня. Линда и слышная на заднем плане Эми распереживались, заквохтали, наказали мне беречь себя и мистера Майнце и пообещали, что все будет хорошо. Эми еще чтото пыталась пропищать о скорой свадьбе, но Линда безжалостно дала отбой.

Потом был длинный, как полярная ночь, трансатлантический перелет на Боинге Alitalia и мы с Алексом выгрузились в Мальпенсе – международном аэропорту Милана – как и обещал Майцев.

Если бы не близкие снежные верхушки Альп, слегка окрашенные в розовое начинающимся рассветом, и какоето запредельное количество осветительных полосатых, краснобелых, мачт, я бы решил, что из Луисвилла мы никуда не улетали – такое же теплое межсезонье, когда в пальто ходить жарко, а без него – прохладно, чистое безоблачное небо необыкновенной синевы… Все то же самое, только вот здесь присутствовали итальянцы в несчетных количествах, тараторящие свои “белиссимобонджорно” со скоростью хорошего пулемета. И от этого стрекота, хлещущих через край эмоций и громкоголосья в глазах рябило, а в ушах шумело – я не привык к подобной скорости жизни.

Мы стояли посреди зала прибытия полчаса и ждали Майцева, отбиваясь от назойливых итальянцев, но его не было. Не появился он и через час. Через два часа мы решили добираться до СанРемо самостоятельно.

В справочной нам сказали, что путей может быть два – на машине и Hertz c Europcar и Sixt готовы предоставить нам богатый выбор машин в прокат – от местной непрезентабельной малолитражки “ЛянчаДельта” до роскошного “Мерседеса С126”. Имелся и второй вариант: можно было добраться на такси до регионального аэропорта – Линате, что располагался в шестидесяти километрах от Мальпенсе. Можно, конечно, поехать в ближайший гражданский аэропорт – Верджиато, но там нет никакого проката автомобилей, да и с сервисом не все гладко, лучше всетаки Линате. Правда, ехать предстояло через весь Милан. А там – сорок минут полета на арендованном “Falcon” до аэропорта в соседнем с СанРемо Вилланове. Откуда опятьтаки на такси еще семьдесят пять километров вдоль средиземноморской Ривьеры до нужного отеля.

– Три часа, не больше, – на хорошем английском пообещала нам очень миловидная марроканка. – Но если синьоры желают посмотреть настоящую Италию, то лучше обратиться в Europcar. Ничто не делает дороги нашей страны такими красивыми, как удобная машина. Особенно итальянская – “Мазератти” или “АльфаРомео”, она закатила под лоб свои огромные черные глаза, показывая, что знает о самой высшей форме наслаждения не понаслышке.

Вязовски посмотрел на меня, а я пожал плечами:

– Я беспокоюсь за Зака. Он, конечно, тот еще… паникер, но еще никогда он не опаздывал так сильно, если обещал быть вовремя.

– Вы можете заказать нам самолет в этом… – я обратился к служащей аэропорта, – как его?

– Линате, сеньор.

– Да, вот в нем. Чтобы, когда мы приедем, нам не пришлось ждать заправки или пока проснется пилот…

– Нет, сеньор, я помочь вам не смогу, – она загадочно улыбнулась. – Но, если вы пройдете в терминал 1А, на европейские направления, то увидите там вывеску “Aeroporto_di_MilanoLinate”, она показала нам рекламный проспект с надписью. – Там вам с радостью помогут, сеньоры. И с трансфертом до аэропорта и с дорогой до СанРемо.

Уже через полтора часа мы сидели в салоне арендованного бизнесджета, прогревшего двигатели еще до нашего появления. Короткий получасовой перелет и самолет плюхнулся на узкую посадочную полосу, зажатую в ущелье, образованном спустившимися к самому морю отрогами Альп.

На взлетной полосе нас ждал сотрудник Hertz, передавший Алексу карту побережья и ключи на черный Gelendwagen.

Заведя двигатель, Алекс сказал, ни к кому не обращаясь:

– Вот умеют, суки, работать! Не отнимешь.

Он вырулил на дорогу и мимо ипподрома – маленького, не сравнимого с Луисвиллским, проехал к кольцу.

Я ожидал, что вотвот мы увидим море, но дорога сначала шла между поросшими лесом холмами, а потом и вовсе превратилась в тоннель – длинный, сначала показавшийся мне темным, но на самом деле хорошо освещенный. Мы еще несколько раз выскакивали из горы наружу и снова въезжали в темный зев подземной дороги, и, в конце концов, увидели море. Оно выскочило внезапно, изза невысокого холма с древним замком, едва мы въехали на мост, повисший над долиной возле городка Гумбассо – он стал первым, сквозь который мы проехали. Дальше потянулись населенные места – Марина ди Андора, Черво (или Керво – не знаю, как читают эту надпись – Cervo – итальянцы), Сан Бартоломео, Диано Марина, Империа, и после еще нескольких табличек я увидел давно ожидаемое название – СанРемо!

Алекс немного поплутал по извилистым улочкам приморского городка:

– Черти бы задрали этих макаронников, понастроили как бог на душу положит!

И, проскочив мимо православного – я едва поверил своим глазами! – храма, вывез нас на набережную:

– Вот он, Ройяль Санремо!

Отель, скорее английский, чем итальянский, светлый и чопорный, невысокий – всегото три этажа – стоял в сотне метров от моря. На крыше вяло трепыхался флаг неясной принадлежности, а напротив въезда расположилась автостоянка.

– Алекс, давайка ко входу, – скомандовал я.

Мы объехали по круговому серпантину вокруг возвышенности, на которой стояло здание Royal Hotel Sanremo.

У стоявшего за стойкой седого итальянца я сразу спросил о постояльце из триста четвертого номера.

– Сеньор не появлялся в отеле уже… – он сверился с книгой, – со вчерашнего полудня. Ключ здесь, и никаких распоряжений относительно гостей он не оставлял.

– Понятно, – пробормотал я и повернулся к Алексу: – Что делать будем?

Вязовски покрутил ключи от машины на пальце и ответил:

– Пока заселяться, звонить Дэни, ждать.

И я не мог не согласиться со столь трезвой оценкой ситуации.

Балкон моего номера, имевший кованное витое ограждение, выходил как раз на набережную, но между ней и отелем еще виднелся бассейн, естественно безлюдный в это время дня и года. Все здесь выглядело какимто игрушечным – маленькие домики, маленькие церкви, маленькие набережные с двухполосным движением, маленькие пляжи, отгороженные друг от друга искусственными насыпями… Только названия у всего большие и громкие: Residence Emperiale, Royal Hotel, Palazzo Liberty.

К полудню мы успели позавтракать в ресторане Буэна Виста, прогуляться вдоль пустых пляжей, полюбоваться на стоящую в клумбе каменную девушку – Statua della Primavera и поругаться с какимто заблудившимся французом, который вместо того, чтобы слушать, чтото орал и размахивал руками. Алекс послал его в Париж в не очень цензурных выражениях, а я посоветовал при этом нигде не задерживаться.

Захар так и не появился. И теперь я разволновался не на шутку.

Еще через час Алекс позвонил в Луисвилл – там как раз начинался рабочий день. Но Линда, а вслед за ней и Марта сказали, что никаких новостей о Захаре не знают. Они спросили о какихто текущих делах, а я, озадаченный исчезновением Майцева, пропустил их вопросы мимо ушей и посоветовал взрослеть и начинать разбираться самим.

К вечеру приехали Донован и Блэк.

Они сняли номер попроще в соседнем Hotel Paradiso и все вместе мы обсудили странный звонок Захара. Предположений о его пропаже возникла масса – от случайного знакомства с местной сеньорой до инопланетян, и любой из вариантов подходил Захару. А то и несколько сразу. Донован сказал, что если сегодня ничего не выяснится, то завтра стоит обратиться в полицию. И навестить тех людей, о которых упомянул Майцев. Но все дело в том, что ни один из них не жил в Италии!

– Значит, будем звонить в Германию и Францию, – спокойно ответил мне Уильям. – Других зацепок я не вижу.

Ночь прошла тревожно: я вскакивал на любой шорох, на свет автомобильных фар, ползущий по стенам, на лай далеких собак. А Захар не появился и утром. И когда я смотрел в будущее, мне совсем не нравилось то, что я там видел: Майцев не должен был пережить начавшуюся весну.

Мы уже совсем собрались навестить местную полицию, когда вдруг раздался звонок.

Звонила Линда.

– Здравствуйте, сэр, – сказала она. – Только что звонил мистер Маккой, у него все документы оформлены и через неделю нужно будет ваше присутствие на Совете Директоров в какомто банке в Кливленде.

Я понятия не имел, сколько времени у нас займут поиски Захара и поэтому ответил:

– Линда, сделайте для Ронни доверенность от нашего фонда, но пару дней придержите ее у себя. Я не уверен, что мы до того времени сможем появиться. От Зака ничего не было?

– Нет, Сардж, – она часто путалась в обращении, – мы впятером сидели всю ночь в офисе, но попрежнему ничего.

– Понятно, еще чтото?

– Да, Сардж. Мистер Уилкокс прислал счета для какихто фондов, на общую сумму в шесть миллионов. Я не знаю что делать!

– Заплатите, Линда. Заплатите. С ним и Фрэнком мы потом разберемся. Кстати, что там Фрэнк?

– Он был вчера, расстроился, что не застал вас. У него был с собой список журналистов, которых он хотел собрать в гольфклубе. Хотел знать ваше мнение.

– Потерпит. Чтото еще?

– У мистера Бойда День Рождения завтра, он прислал пригласительные…

– Перезвони, извинись и отправьте ему какойнибудь подарок. Ну, ты знаешь, что он любит… Какойнибудь шлем джедайский или маску ситха, не знаю, придумай сама.

– Хорошо, сэр. И еще был звонок от старшей дочери Джоша Келлера…

– Как там старина Джош?

– Он потихоньку спивается и Мэгги просила наругаться на него.

– Наругайтесь, Линда. А лучше пусть это сделает Марта – у нее строже получится. Пусть пообещает его выпороть. Все?

– Да, – она на секунду замолчала, и я отчетливо почувствовал, как она глазами спрашивает девчонок о чемто еще. – Вроде бы да…

– Нет, сэр, – я услышал эти слова из уже почти положенной на рычаг телефона трубки.

– Что еще?

– Вот только что нам пришел факс из Италии. Из Веронского банка пополлари, вот здесь написано, что они располагают данными о мистере Майнце!

– Номер, Линда, дайте мне номер! – После двух суток неопределенности хоть какаято надежда.

– Винченцо Сеферелли отправил сообщение, а номер, – она продиктовала мне несколько цифр, – просит связаться с ним как можно быстрее.

Трясущимися руками я набирал номер неведомого сеньора Сеферелли. Мои телохранители и Дэни стояли вокруг меня, а Уильям попросил:

– Не прижимай трубку к уху.

– Банко пополларе ди Верона. Бронто, – раздался бодрый женский голос в динамике.

– Мне нужен сеньор Сеферелли, – попросил я.

– Кто его спрашивать? Сеньор Сеферелли просил беспокоить его не.

– Управляющий директор Gyperbore trust, Серхио Саура. Быстренько дайте мне его.

– О, сеньор Саура, я вас один минутка соединю!

В трубке раздалась громкая легкая музыка и спустя десять секунд я снова услышал:

– Бронто! – Я узнал этот голос и теперь точно знал, что произошло. Поэтому слова, которыми сыпал Винченцо, директор банка, стали достоянием тройки моих помощников – я отвернул трубку в их сторону.

– Сеньор Серхио, – громко говорил Сеферелли, – Сегодня утром в банк пришло письмо, в котором “Красные бригады” сообщают, что похитили нашего хозяина и требуют выкуп двести пятьдесят миллионов лир!

– Сардж, – глаза Блэка увеличились вдвое. – Это на самом деле так? Что ты видишь?

Мне пришлось задуматься на пару секунд:

– Я теперь понял, почему ни черта не знаю о том, что произошло с Захаром – его держат на наркоте, и он совершенно не запомнит эти события! И потому никогда мне о них в будущем не рассказывал.

А в Вероне надрывался Винченцо:

– Они требуют дать им ответ. Что мне делать, сеньор Серхио? Здесь написано, что если я свяжусь с полицией, ему отрежут голову!

– Я сейчас перезвоню, – сказал я в трубку. – Сидите на месте. И не дай вам бог уйти на обед или в туалет, это будет ваш последний визит в любое из этих заведений!

Едва я нажал на рычаг, как заговорил Алекс:

– Какие в задницу Красные бригады? Они едваедва дышат! После истории с Дозиером (американский генерал, взятый заложником 1981 г. и освобожденный итальянским антитеррористическим спецназом NOCS) и убийства Джиорджери (на этот раз итальянский генерал, убитый в марте 1987 г.) им совсем кисло – только ленивый не пинает. Да и денег больше нет для них у братских партий. Нужно уточнить…

– Не учи бабушку облизывать яйца, – оборвал его Дэни. – Сардж, перезвони, представь меня, передай трубку мне, нужно поговорить с этим Сеферелли, – скомандовал Блэк.

Я снова набрал номер и после первого же гудка в трубке раздалось:

– Бронто! Винченцо Сеферелли у аппарата!

– Сеньор Венченцо, это снова Саура. Сейчас я передам трубку моему заместителю по вопросам безопасности, постарайтесь ответить на все его вопросы. Предельно точно. Его зовут Дэннис Блэк. Хорошо?

– Си, сеньор.

Чернов начал разговор без ненужных любезностей:

– Винченцо, как подписано письмо? Точно – Brigate Rosse? Или все же BR? Brigate… Хорошо. Вы не могли бы переслать его нам по факсу? Да, номер я сейчас подскажу, – он щелкнул пальцами и Уильям подал ему рекламный проспект отеля, а Алекс кивнул и пошел вниз – к портье. – Да, вы все верно записали, Винченцо. Не нужно так нервничать, сеньор Саура просто беспокоится за судьбу своего компаньона. Никто не будет вас увольнять. Мы ждем факс. И не уходите далеко от телефона.

Минут через десять в номер вошел Алекс и протянул нам распечатку:

– Ктонибудь силен в итальянском?

На факсе была фотография – Захар, сидящий на стуле на фоне растянутой кемто простыни, его голова склонена к правому плечу – словно сидит он в бессознательном состоянии. А в руках у него зажата картонка с надписью на языке Петрарки и Джанни Родари.

Донован покрутил бумагу в руках и передал ее Блэку. Тот разгладил о край стола лист, постоянно норовящий свернуться в рулон, и положил факсимильное сообщение на ворох газет.

– Странно, посмотрите на подпись.

– Что в ней не так? – я втиснулся между гбшниками.

– Если я ничего не путаю, то должно быть BRPCC или BRUCC. Первые – “Коммунистическая сражающаяся партия”, вторые – “Союз сражающихся коммунистов”. А мы видим простое Brigate Rosse. Так они подписывались лет пять назад. До разделения на “старых” и “молодых”.

– И что это значит?

– Сложно сказать. Либо вылез ктото из глубокого подполья и решил поправить дела. Либо чтото в мире террора поменялось. Либо это чьято самодеятельность, не имеющая к Красным бригадам никакого отношения. Не очень умелая мимикрия. Эти молодцы занимаются террором, а не собиранием денег. Да и сумма при текущем курсе, – он взял со стола газету “Corriere della Sera”, доллар с четвертью за тысячу лир составит… около двухсот тысяч долларов. Маловато для серьезных борцов с капиталом. Как бы прочитать дословный перевод, не привлекая к делу лишних людей?

Донован поднял телефон и нажал клавишу повторного набора последнего номера. Даже я услышал:

– Бронто! Винченцо…

– Бонджорно, сеньор Сеферелли, – поздоровался Уильям. – Я помощник мистера Блэка. Скажите, письмо перед вами лежит? Да, переведите его, пожалуйста. Вслух. Нет, не нужно копию по факсу. Я вас слушаю.

Алекс подал ему авторучку и перевернутый лист факса.

На термобумаге побежали строчки:

“Да здравствует победа коммунистов во всем мире! Закария Майнце захвачен нами и будет удерживаться до внесения вами средств в размере 250 млн. лир наличными в старых купюрах по 10 или 50 тысяч лир. При попытке связаться с полицией или переписать номера банкнот вы получите голову сеньора Майнце. В ваших интересах не допустить огласки. О времени и месте передачи вашего взноса на борьбу с капитализмом США и империализмом СССР будет сообщено дополнительно. Свободу Марио Моретти! Brigate Rosse.”

– Дела! – почесал в затылке Вязовски.

– Самодеятельность, – заключил Донован.

– Сейчас проверим, – Блэк опять поставил телефон на колени и быстро набрал номер. – Привет, Тэдди. Не разбудил? Отлично. Как у вас там? Идут дела? Подругому и быть не должно. Я чего звонюто? Мы здесь задержимся на неделюдругую, так вы там сами пока какнибудь, окей? Ну и хорошо, что справляетесь! И еще, Тэдди, не мог бы ты узнать у чехов, что за структура подписывается нынче “Красными бригадами”? Нет, без партийной принадлежности – просто “Красные бригады”. Что, нет таких? Это точно? Сам названия придумывал? Понятно. Хорошо, будут новости, я перезвоню.

Он отставил аппарат в сторону.

– Все слышали? Наш Тэдди подтверждает мою догадку. Есть мысли?

– Ехать нужно в Верону, – предложил Уильям.

– Без этого никак, – согласился Дэни. – Сардж, что ты видишь впереди?

Я опустился в кресло за столом, прикрыл глаза и начал “вещать”:

– Он появится сам и скажет, что он ничего не помнит после того как сел в арендованную машину. Будет настаивать, что все эти дни был в совершенном беспамятстве и пришел в сознание от холода, замерзая на утреннем пляже отеля Villa Rita, и если бы не бирка в кармане от Royal Hotel Sanremo – он бы не нашелся еще долго. Наш рассказ о “Красных бригадах”, подброшенное письмо из веронского банка, банковский чек об обналичке запрошенных террористами денег и календарь с отмеченной неделей его отсутствия он сильно его удивят. А потом он будет вспоминать этот эпизод редко и с неохотой. В общем, в Верону нужно ехать и платить. Тогда дня через четыре мы его увидим. Но появится он здесь. Не в Вероне. Когда Захара вытащим, нужно искать этих похитителей и выдергивать из них ноги и руки.

– Хорошо, – подытожил Блэк. – Ты верно рассудил: сначала Зак, потом возмездие. Мы с Уильямом едем в Верону для обмена. Пусть твои девчонки подготовят всякие доверенности и прочую документацию, что может нам понадобиться для подтверждения своих полномочий перед Сеферелли. Вы с Алексом остаетесь здесь и ждете возвращения Зака. Есть вопросы, возражения, предложения? – Он внимательно посмотрел на каждого из нас, – нет?! Ну и хорошо. Здесь до Вероны на машине ехать часов семь, а спешить особенно незачем – информации о времени и месте передачи денег пока нет. Значит, приедем под вечер. Алекс, к тому времени у Винченцо должны быть все наши документы, еще нам нужен отель и позаботьтесь, чтобы с деньгами не было проблем. Уильям, пошли к себе, соберемся, да и пора уже ехать.

Собирались они быстро – минут через десять мы с Алексом уже стояли на набережной и смотрели вслед FIAT’у, увозящему Дэни и Уильяма.

А я в который раз “вспоминал” еще одну подробность, о которой не стал говорить Блэку – я их больше никогда в своей жизни не увижу – ни Дэни, ни Уильяма. И я знал, что так и должно быть. Или они или Захар и я.

Мы все успели: веронский банк получил необходимое подтверждение полномочий Блэка и Донована, забронировали номер в Hotel Porta Palio – почти в самом историческом центре, на берегу обводного канала своенравной реки Адидже.

Мы сидели перед открытым балконом в моем номере, смотрели на море. Алекс курил, а я посасывал какойто коктейль – “Веселая вдова” – на основе мартини. Несколько пустых стаканов уже стояли на полу перед моим креслом. Раз в полчаса Алекс звонил портье и меланхолично требовал принести в номер “ун альтро биччере Merry Widow”. Требуемое появлялось еще спустя три минуты. И я снова вливал в себя это еловое горькосладкое пойло.

Как я не пытался быть спокойным, но от одолевавшего меня бешенства отделаться не удавалось. Хотелось все вокруг бить и крушить – вместо того, чтобы заниматься большими делами, которые я уже привык считать свой жизнью, мне приходилось сидеть в этой итальянской дыре и тупо пока события сами сложатся в нужную мне комбинацию. Я уже раз тридцать себе поклялся, что более никогда не допущу подобных ситуаций.

– Этих мерзких итальянских коммунистовтеррористов я выжгу с этой земли каленым железом, потому что еще никто так не мешал мне работать! – Моя ярость нашла выход в разбитом стакане, вызвав удивление на обычно бесстрастном лице Вязовски. – Никто не отнимал у меня попусту столько времени!

Два раза я разговаривал с Луисвиллом. В первый раз позвонил сам, пытался успокоить распереживавшуюся Линду и не стал говорить девчонкам о произошедшем. Отделался неопределенными “делами”, по которым Зак отлучился на несколько дней в глухой район Швейцарии, где нет никаких телефонов. Во второй раз позвонила Марта и передала просьбу Фрэнка Бригли завтра связаться с ним обязательно.

Солнце уже село, когда раздался долгожданный звонок из Вероны и Алекс включил громкую связь:

– Бонанотте, сеньоры, – судя по голосу, Дэни пребывал в хорошем настроении. – Мы на месте. Винченцо молодец, все подготовил. Осталось дождаться следующего письма. Что у вас?

– Море плещет волнами, солнце утонуло, я курю, – ответил Вязовски, – Сардж тихо напивается и злится. Все хорошо.

– Отлично, Алекс, ты прямо поэт несостоявшийся! Позвони Тэдди, узнай, кто здесь сидит из его приятелей в веронском консульстве. Может понадобиться. Сделай, пожалуйста, я утром перезвоню. Ну все, до завтра. И передай Сарджу – пусть не бесится, все сделаем как нужно.

– Он слышит, – ответил Алекс и раздались гудки отбоя.

Он хотел поставить телефон на место, но посмотрев на меня, спросил:

– Еще одну “вдову”?

– Да, – ответил я, опустошая стакан. – Скажи мне, почему ты не останавливаешь меня? Ты же охранник?

Он кивнул:

– Охранник, не врач. Я сохраняю не здоровье, а тело. Хочется пить – пей. Только не ходи никуда в таком состоянии и тогда мне будет даже легче охранять бесчувственную тушку, чем пасти перевозбужденного неврастеника.

– Две “вдовы”, сказал я.

– Окей, – согласился Вязовски, и скомандовал в трубку: – Дуэ тацце, сеньор.

– Алекс, а у тебя есть пистолет? – Я еще ни разу не видел у него оружия – даже в аэропортах, проходя досмотр, он нигде его не показал.

– А нужен?

– А если вдруг чтото случится?

– Не каркай, Сардж.

– И всетаки?

– Для “всетаки” я найду, чем тебя защитить.

– Пистолетом?

Он усмехнулся и прикурил новую сигарету.

– И пистолетом.

– Так он у тебя есть? Покажи!

– Пей “вдову”, Сардж.

– Алекс, она пока кончилась. Покажи, чем ты станешь меня защищать!

Он вытянул перед собой пустые ладони и сморщился от попавшего в глаза дыма:

– Вот, левой и правой. Этого достаточно.

– Дай мне свой пистолет!

– Ты напился, Сардж. Ты опасен для окружающих.

– Вынь обойму и дай мне свой пистолет, – я протянул руку.

Раздался стук в дверь и молодой служка внес поднос с двумя стаканами изрядно надоевшей мне “веселой вдовы”.

– Грация, джованното, – поблагодарил его Вязовски и сунул в кармашек на форменном кителе купюру в две тысячи лир. – Либеро!

Итальянец показал глазами на стаканы вокруг моего кресла, но, наткнувшись на мою неодобрительную гримасу, молча прикрыл за собою дверь.

Услышав, как щелкнул замок, я спросил:

– Алекс, разве ты говоришь поитальянски?

– Мой итальянский так же хорош, как… – Алекс задумался на секунду, – как и французский. Пардон, месье, коммон са ва, гарсон, амур, оревуар, коммон сё рендро а Пари, вузаве ун арме, оле сьеж де ля девизьон, ду се кво режимо… пожалуй, все. Нет, еще – же не ма па сис жур, но это все знают.

– Что это значит?

– Разное, – покрутил сигаретой в воздухе Алекс. – Глупости всякие военные.

– Пистолет покажешь? Или я сам его возьму?

– Какой ты нудный дурак, Сардж. Зачем он тебе?

– Ты, Алекс, такой же нудный дурак, – я отхлебнул из стакана, встал и, слегка покачиваясь, направился к шкафу.

– Стой! – окликнул Алекс. – Ты о нем откуда знаешь?

– Вязовски, кончай тупить. Я ВСЕ знаю. Так дашь или что? – я открыл шкаф.

– Отойди, – он уже стоял у меня за спиной. – Я тебе покажу пистолет.

Ни скрипа кресла, ни шороха шагов… Хотя, я был пьян и мог не услышать.

Я вернулся на свое место и, довольный, отхлебнул еще.

Раздался металлический щелчок, чуть сзади, и над ухом, я обернулся и увидел, как Алекс крутит в руке пустую обойму, выпавшую ему на ладонь.

– Что за…, он посмотрел на меня: – Твои проделки?

Я пьяно улыбнулся и подбородком показал ему на балкон – если посмотреть с него в клумбу, то даже в тусклом свете ночных огней наверняка можно было заметить металлический блеск патронов.

– Что за шутки, Сардж?

– Ну, я подумал, что у меня за телохранитель такой без оружия? Когда ты пошел в туалет, я нашел пистолет, и в голову мне пришла мысль провести тренировку! Как быстро ты сможешь сгонять за патронами и вернуться?

– Ты совсем опупел, сопляк? – Вязовски был на удивление спокоен.

– Ты такой спокойный, потому что у тебя есть еще один пистолет с патронами?

– Нет больше ничего.

– А если вдруг сейчас в номер ворвутся эти Красные партизаны?

– Бригады, – поправил меня Алекс.

– Точно, они самые! Так что делать будем, если вдруг…

– Мы умрем, – так же спокойно оборвал меня Вязовски. – Зачем ты это сделал, Сардж?

– Значит, больше оружия нет?

– Нет!

Я посмотрел на часы:

– Хорошо, будем считать, что ты говоришь правду. Да я и вижу это. Включи телевизор. Найди какойнибудь новостной канал. Самое время.

Из “Панасоника”, стоявшего в углу, сначала раздалось шипение, потом обычная итальянская скороговорка, разобрать которую могли только сами итальянцы, потом были песни, пара сериалов с тяжелой трагической музыкой, мелькнуло лицо всесоюзного любимца Каттани из La Piovra – Вязовски переключал каналы… Остановился Алекс только услышав безупречный английский ведущего CNN. Минут пять мы слушали самую значимую новость дня – итоги 30й церемонии “Грэмми”: комментаторы восторгались Полом Саймоном и U2, и только под занавес передачи мимоходом упомянули о взрыве отеля в Милане.

– Вот и все, – сказал я. – Пусть земля вам будет пухом.

Складывать два и два Алекса научили еще в детском саду:

– Ты убил Дэни и Уильяма?

– Да, – просто ответил я. – Вернее, я убил Бориса Киричева и Дениса Чернова. Подполковника и полковника соответственно.

В дверь осторожно постучали, и Алекс посмотрел на практически бесполезный пистолет в своей руке. Он спрятал его за спину и крикнул:

– Открыто, войдите, – при этом он переместился так, чтобы закрыть меня от входящего.

В комнату ввалились три небритых итальянца в светлых плащах, зыркнули по сторонам своими черными глазами, один прошел во вторую комнату, другой остановился напротив Вязовски:

– У вас есть оружие? Сдайте его мне!

– А вы кто? – Алекс не спешил выполнять распоряжения незнакомцев. Но и не видя очевидной угрозы, не торопился выходить из ситуации силовым методом.

– Служба безопасности народного банка Вероны, – вместо итальянца произнес знакомый голос за его спиной.

– Привет, Сардж, здравствуйте, Алекс, – на пороге стоял улыбающийся Захар. – Вот и я. Алекс, вы же не станете стрелять здесь направо и налево?

– У него нет патронов, – открыл я захватчикам военную тайну.

– Ну и славно, – Захар скинул плащ в шкаф, размещенный в стене у входа. – Тогда можно даже выпить за то, что хорошо кончается.

– Что за балаган? Сардж? Что происходит? – Алекс не понимал, что происходит.

– Можно я отвечу? – Захар поднял руку вверх, словно выучил урок и теперь желал сверкнуть знаниями.

Я кивнул и поднял с пола последний стакан с “Веселой вдовой”:

– Расскажи, ему можно знать.

– Тогда, пожалуй, я отпущу ребят. Луиджи, вы с Пьетро и Лукой можете занять соседний номер, снятый для сеньора Вязовски, – обратился он к одному из небритых спутников. – Только, закажите нам еще несколько “Веселых…”

– Нет! – я остановил его. – Только не вдов. Пусть это будет хоть “Кровавая Мэри”, но выносить запах елок я больше не могу!

– Луиджи, спросите у них бурбон. Старый, добрый бурбон! Бутылки нам хватит. И вы, Алекс, расслабьтесь, – Захар подмигнул, – Сарджу ничего не угрожает, а мои ребята обеспечат надежную охрану. Абы кого в безопасность нашего банка я бы брать не стал. Подождите, пожалуйста, десять минут, мне нужно привести себя в порядок, окей?

Алекс положил свой пистолет на стол и уселся на диван, тройка итальянцев ретировалась, а Захар заскочил в ванну “умыться с дороги”. Я в это время переключал каналы телевизора и пьяно улыбался симпатичным милашкам, что в изобилии водились на программах итальянского телевидения – от вездесущего RAI до местечкового “Tele Liguria”.

Наконец тот самый служка, что весь вечер таскал нам коктейли, принес заказанный бурбон, и удостоился похвалы от Майцева:

– Ты молодец, Джованни, просто молодец. “Винокурни Келлера – Коллинза” – это наш выбор! Ступай, больше мы тебя звать не станем.

Любовно потирая стеклянный бок, он пронес бутылку через весь номер, немножко налил в три стакана:

– За знакомство!

– Пока мне не объяснят, что здесь происходит, пить я не стану. – Вязовски демонстративно сложил руки на груди.

– На нет и суда нет, – согласился Захар, и чокнулся со мной.

– В общем, не буду ходить вокруг да около, друзья мои! Да простят меня революционеры из “Красных бригад”, на которых я свалил сразу несколько преступлений, но к моему похищению они не имеют никакого отношения. Я сам себя похитил!

– Это я уже понял, – Алекс был хмур. – Какого черта вы убили Дэни и Уильяма?

– Это не я! Это “Красные бригады”! – рассмеялся Захар. – Ничего вы не докажете!

– Или вы прекращаете морочить мне голову, или…

– Или что? – невинно осведомился Захар. – Ты нас поколотишь? Сдашь в полицию? Вернешь на родину? Что? Что будет, если “или”?

Майцев выждал секунд пять и закончил мысль:

– Ничего! Поэтому заткнись и слушай.

Он налил нам еще по стакану:

– Пей, Алекс, за коллег. Помянем. Хоть и были они не те, за кого стоило бы выпить, но все ж люди. Пей. А я тебе расскажу, как все было на самом деле. В тот день, когда Блэк пришел к Сарджу и сообщил о прибытии группы, Сардж позвонил мне в Вену. Вернее, я ему позвонил, но это неважно. А важно то, что со стороны тех людей, что вас к нам послали “на усиление” – так это называется? – так вот, с их стороны было настоящей наивностью полагать, что мы, не первый год ворочающие приличными деньгами, не имеем никаких способов защиты своих капиталов. Нет, старики, конечно молодцы, но, кажется, уже не понаслышке знакомы с маразмом. Мне за два года учебы в МВА барабанные перепонки истерли увещеваниями о необходимости такого подразделения! Здесь тебе и борьба с конкурентами, и выживание в правовом государственном поле, и защита рынков. Что ты!

Захар перевел дух, отхлебнул бурбона и, усевшись на стол, продолжил:

– Сарджто, конечно, пытался на себя одеяло перетянуть: “я все предвижу, смогу предупредить!” Конечно, сможет, – так я тогда рассудил, но береженого бог бережет, и в прошлом году, когда мотало меня по миру, я купил за совершенно смешные деньги три компании: два детективных агентства и охранное бюро. А в этом году к ним добавились отделы безопасности четырех банков. Получается очень приличных размеров организация. С большой филиальной сетью, с приличным финансированием. Да кому я объясняю, ты же уже все понял! Мы, конечно, звезд с неба не хватаем, куда нам до настоящих игроков на этом поле! Звезд не хватаем, но коечто могём. Особенно в некоторых местах – в Луисвилле, СанРемо, Фрайбурге, еще коегде… Конечно, вас всех сфотографировали, и уже на следующий день на моем столе лежали подробные справки на каждого из вас – хорошо, что на Родине за хорошие деньги сейчас можно купить все что угодно. И даже личные дела пенсионеров КГБ. И я переслал их Сарджу. В то утро, когда состоялась его встреча со всем вашим коллективом и после которой ты был с ним уже неотлучно. И Сардж тоже “вспомнил”. Но показал я эти дела не только Сережке.

Я хмыкнул, вспомнив, как из факса полез длинный рулон бумаги с текстом на русском языке, так напугавший Марту.

– Ну вот, значит, показал я ваши дела одному своему знакомцу из списка тех товарищей, что передал нам для контакта Геор… – продолжал Майцев. – Кстати, Сардж, я все еще настаиваю, чтобы ты с этими людьми встретился, нам их деды не зря передали. Впрочем, неважно, кто передал, а важно, что этот человек в свое время работал на МИ6. Вместе с Колином Фигерсом, а до того – с Чарльзом Грэем, – названные Захаром имена мне ни о чем не говорили, но для Алекса чтото значили и это было заметно, – помогал свершиться подвигам Дафны Парк. Но был нашим агентом. Нашим – в смысле советским, как Ким Филби. И вот его пристрастной проверки товарищи Киричев и Чернов не прошли. Потому что еще в восемьдесят втором году господин Чернов дал добровольное согласие на сотрудничество с заокеанскими друзьями. А Киричев слился и того раньше. Он состоял одно время в охране Горби. И часто помогал нашему нынешнему Генсеку “пропадать” из поля зрения его сопровождения. В основном, когда тот находился в заграничных командировках. Выйдет поздним вечером Михаил Сергеевич прогуляться по Лондону и … пропадает! Часа на тричетыре! Понимаешь? А прикрывает его Боря Киричев. Так что мы знали о вас даже больше, чем вы о нас. Игра шла в обе стороны. Вы прослушивали телефоны Сарджа и мои, но и мы тоже слушали разговоры Дни и Уильяма.

Захар прямотаки любовался собою. Не перед Алексом – передо мною он блистал. Оправдались его ожидания двухлетней давности о том, что нас непременно попытаются вывести на чистую воду и использовать в своих интересах – и свои и чужие. Оправдались его настойчивые просьбы не жмотиться на безопасность, словом, он кругом вышел прав и теперь наслаждался своим триумфом.

– А потом все было просто – мы не могли надолго оттягивать устранение этих людей. Если бы речь шла о чемто обыденном вроде местоположения ракетных шахт, нам стоило бы с ними поиграть, поводить за нос, а то и перевербовать, но секрет нашей деятельности несколько выбивается за рамки обычного, да еще длинный язык Сарджа подстегнул нас к действию. Следовало поторопиться, пока они не сдали информацию о нас своим хозяевам.

Он на секунду задумался, потом тряхнул головой и сказал:

– Знаете, а это даже к лучшему, что Сардж все разболтал. Пришлось импровизировать, но Луиджи в этих делах знает толк – он и на мафию поработал и на правительство и с теми же “Brigate Rosse” знаком не понаслышке. Так и родился срочный вызов в Италию, мое внезапное исчезновение… Я видел вас в Мальпенса. Но вы меня не видели. А немного позже я встретил Блэка с Донованом. Для окончательного опознания и ликвидации их следовало увезти подальше от вас и они оказались в Вероне. Где были опознаны и размещены в заминированных номерах отеля. Завтра полиция Вероны получит конверт с письмом от “Сражающихся коммунистов” с принятием на себя ответственности за террористический акт. Им слава, а нам лишний шум ни к чему.

– Веронский банк это след для полиции, – впервые за время рассказа открыл рот Вязовски.

– А почему ты, Алекс, думаешь, что тебе звонили из веронского банка? Вовсе нет. Тебе звонили из Акконы. И представлялись веронским банком. Сеферелли очень удаются такие роли. Ничто не связывает нас с Вероной.

– А телефонный код?

Я протянул ему факс с портретом Захара на фоне простыни и телефонный справочник. Вязовски сверил номер телефона с отправленного сообщения с действительным кодом Акконы и Вероны.

– Мы даже не проверили. Теряем хватку. Что дальше? Что будет с остальными? – спросил он.

– А для остальных ничего не изменилось, – улыбнулся Захар. – Остальные займутся тем же самым, чем предполагалось. Они чисты, открыты и готовы работать. Ты, я думаю, тоже?

Алекс кивнул.

– Ну вот и чудно! – обрадовался Майцев. – Прими, Господи, души твоих заблудившихся рабов, Бориса и Дениса, – он влил в себя содержимое стакана.

Не замечал я за ним раньше подобной набожности.

Вытерев рот рукавом, он недолго помолчал, потом хлопнул себя по коленкам и заявил:

– Но притащил я вас сюда – в СанРемо – вовсе не просто так, а по делу! По очень важному.

– Излагай, – я икнул, потому что выпил уже больше положенного.

– Мы с тобой два самонадеянных идиота, – “открыл” мне тайну Майцев.

– Это так. Даже спорить не стану. Но что позволило тебе сделать такие выводы?

– Год назад здесь, в СанРемо, состоялось заседание так называемого “Бильдербергского клуба”.

– Да, – согласился я. – Вполне возможно. А в Штатах, в прошлом июле, недалеко от СанФранциско – в Богемской роще, педерасты, миллиардеры и политики принесли каменной сове очередную жертву. И в этом июле будет тоже самое. Но нас же это не пугает?

– Дурак, – беззлобно сказал Захар. – Ты не понимаешь, насколько это все серьезно. Насколько это будет нам мешать, когда мы от слов наконецто перейдем к делу.

– Но ты же мне расскажешь? – Чтото часто меня в последнее время стали называть дураком. К чему бы это? И я пьяно икнул.

– Сардж, – вдруг заговорил Вязовски, – а зачем ты разоружил меня? Неужели ты думаешь, что я мог бы начать стрельбу без явной угрозы? И зачем напился?

– Нервы, Алекс, нервы ни к черту! Перестраховался с оружием. Глупо как. И напился потому что устал. Как тот Атлант, что небо на себе тащит. Трудно было взрывать Блэка. Да и Донована тоже. Толковые были дядьки, жаль, что враги. После истории с Расселом, – я тяжело вздохнул и поднявшись из кресла, побрел в спальню, – все, парни, я спать!

## Глава 6

Первый “интереснейший человек”, знакомство с которым пообещал мне Захар, оказался жителем Швейцарии. Англичанином. В списке Воронова он значился под именем Вальтер Бильфингер, и поэтому был принят мною за немца, но на самом деле его имя было – Уолтер и происходил он из баварцев, переселившихся на туманный Альбион еще во времена Наполеона – из ярых противников французской континентальной экспансии.

Это был розовощекий пухлый блондин, таких называют “кровь с молоком”, возрастом предпенсионным по законам любой “цивилизованной” страны. Годы, разумеется, наложили на чело Уолтера свой отпечаток в виде полированной розовой лысины посреди кудрявящихся волос цвета лежалой соломы и двух глубоких морщин, перечеркнувших его высокий лоб подобно Гранд Каньону, разломившему пополам плато Колорадо – только на лбу таких каньонов было два. На круглом пухлом лице выделялся острый любознательный нос, выступающий второй доминантой в чертах лица (первой были, разумеется, круглые щеки), а в маленьких щелках под белесыми бровями прятались умные серые глаза того оттенка, что называют “льдистым”.

Он встретил нас на пороге принадлежавшего ему домика под типичной для этих мест оранжевой черепичной крышей. Жилище прилепилось к самой окраине Мерано – итальянского города, говорящего на немецком языке, расположенного близко к Швейцарской границе, в сердце Альпийской долины. Вернее даже, дом Уолтера находился в Тироло – близкой к Мерано деревне в двух сотнях шагов от деревенской церкви и кладбища при ней. Деревня была настолько близка к городку, что тридцатитысячный Мерано плавно становился двухтысячным Тироло и наоборот. На самом деле эта европейская традиция – давать любой дыре собственное имя – часто бесила меня, пока я не понял, зачем это сделано. Когда вся Европа разделена на феодальные участки и у каждого клочка земли есть свой хозяин, становится понятна необходимость поименования каждого валуна на дороге – обычная инвентаризация.

Захар поведал мне по дороге, что коммуна – так называлось мелкая административная территория в Италии – Тироло расположилась у подножия знаменитого на весь мир древнего замка Тироль, в котором иногда бывала та самая “безобразная” герцогиня – Маргарита Маульташ – самая уродливая женщина в истории, которой посвятил один из своих исторических романов Лион Фейхтвангер. В окрестностях Мерано, сказал мне Майцев, был еще один замок – Траутмансдорф, поновее и симпатичнее, окруженный ухоженным парком, но его я в тот раз не увидел – он стоял ровно в противоположной стороне от Тироло.

– Здравствуй, Зак, – голос герра Бильфингера напомнил мне треск разрываемой ткани. – Ты пунктуален как мои баварские предки!

– Гутен таг, герр Бильфингер, я привез вам моего друга. Его зовут Сардж, Сергей. – Захар протянул хозяину руку. – А это его телохранитель, Алекс.

Мы с Алексом остановились, чуть не дойдя до крыльца.

Я смотрел вокруг, и от навалившейся на меня красоты захватывало дух. Погода выдалась солнечная, около десяти градусов, что для начала марта здесь было нормой. Звенел чистый воздух, чирикали какието птицы, а вокруг были горы – величественные и древние, у подножия которых рассыпались многочисленные деревеньки, полные строений, многие из которых легко могли похвастаться тремяпятью веками истории.

Чтото подобное я видел давно в детстве на Алтае, но там все было какимто неухоженным, полузаброшенным и неразвитым, с поражавшими воображение размерами – одна Катунь чего стоила! Здесь же все было компактным: вот большая гора, вот долина, вот река, вот деревня и церковь в ней – словно сделанным специально для ублажения взгляда, блестело чистотой и выглядело как рекламный проспект, да, наверное, им и было – целая горная страна, занятая только обслуживанием туризма. Все остальное – ровные зеленые участки посевов, аккуратные домики, небольшие отары овечек, многочисленные мостики через ручей – все это только масштабный антураж, более предназначенный для дорогих гостей, чем реально привносящий чтото в экономику края.

– Вы где остановились, мальчики?

– Как и в прошлый раз – в отеле Стефанхоф, других приличных мест я здесь не знаю, – развел руками Майцев. – К тому же с тамошнего балкончика прекрасно видно всю долину до самого СанДжорджио!

– Хороший отель, – одобрил его решение Уолтер. – И у меня там небольшая доля. Правильный выбор. Проходите.

Он посторонился, пропуская нас в дом, увитый по одной из сторон голой виноградной лозой.

Мы чинно уселись за столом, на котором стояла бутылка местного белого вина “Lanticlarus” в окружении нескольких сортов хлеба – хрустящий шуттельброт, сладкий и с семенами укропа, на узорчатой тарелке лежал сыр разного вида и происхождения: из коровьего молока и из козьего, дырявый, белый, с плесенью, но непременно ароматный, с какимито пробуждающими зверский аппетит добавками, травками и зернами. Неожиданная для этих мест квашеная капуста, драники – совершенно не итальянская еда. Порезаный шпик, больше похожий на ветчину, завершал сервировку. Все очень напоминало картинки, призванные способствовать лучшему пищеварению, что висели в Союзе в каждой столовой. Если бы у моей мамы были возможности, ее праздничный стол выглядел бы именно так.

Только высоких бокалов я насчитал всего три.

– Хорошо, что ты приехал, Зак. Я готовился к встрече, видишь? – Уолтер показал рукой на своё обильное угощение. – Скучно здесь. Я, конечно, сознательно выбрал себе жилищем эти места, да еще в Зефелене… Знаешь, где это?

– В Швейцарии, – ответил Майцев. – Я же туда сначала позвонил, и ваша экономка, Уолтер, перенаправила меня сюда.

– Верно, в Швейцарии, на берегу Рейна, ровно напротив самой богатой страны мира – Лихтенштейна и ее столицы – Вадуца. Скучно мне, что здесь, что там, даже поговорить не с кем.

– Так за чем дело сталото? Выбирайтесь в мир. Мы с радостью возьмем вас в консультанты на постоянной основе и деньгами не обидим.

Уолтер наполнил бокалы, потом посмотрел на нас, пересчитал и пошел к старомодному шкафу из темного дерева за четвертым.

Когда в каждом из четырех сосудов оказалось понемногу вина, Бильфингер сказал:

– Нет, довольно с меня. Да и нет веры уже ни во что. Если уж мои работодатели сложили лапки перед могущественным врагом, то кто такой я? Блоха. И чем дальше я спрячусь, тем спокойнее мне станет. Но вот поговорить я иногда люблю! Наверное, это старческое. За здоровье! – блеснул он ломаным русским.

Все пригубили понемногу вина, и над столом повисло странное молчание, какое бывает при встрече старых друзей, когда обо всем уже наговорились и нужно время просто посмотреть друг на друга, оценить перемены и понять, что ничего не возвращается и каждый новый миг жизни – новый.

– Не знаю, будет ли тебе интересна моя история во второй раз, – вдруг произнес Уолтер. – Да и Алексу будет скучно. Погуляйте по окрестностям, здесь есть на что посмотреть. Сделайте фотографии, будет что вспомнить.

Захар согласно кивнул и показал Алексу подбородком на дверь. Сам он в один глоток осушил бокал и, прихватив пару кусочков сыра, направился вслед за Вязовски.

– Когда я был молод и полон надежд, – начал разговор герр Бильфингер, – я хотел изменить мир. Сделать его справедливым и открытым. Как вы сейчас. А поскольку образование у меня было хорошим – Даремский университет – не Оксфорд и Кэмбридж, но и не “университеты из красного кирпича” и тем более, не “из листового стекла”! Дарем – это… Дарем. В общем, когда мне было двадцать четыре года и я обзавелся шапочкой магистра филологии, мне поступило предложение от старинного друга семьи поступить в секретную разведывательную службу – SIS, о которой до сих пор знают только профессионалы, которой нет в списке британских ведомств, а уж в те времена – перед смертью Сталина – о ней не знали и некоторые министры.

– МИ6?

– Она самая, – подтвердил мою догадку Уолтер. – Люди из МИ5 ловили шпионов, а мы их плодили. Это был пятьдесят второй год. Славный. Я тогда щеголял в солнцезащитных очках – новинке сезона, красивый и неотразимый как Оскар Уайльд. Олимпийские игры в Хельсинки, Хэмингуэй издал своего несчастного “Старика и море”, Стейнбек выдал бесподобный “К востоку от рая”, телевидение передавало “Сломанную подкову” Дарбриджа, смерть нашего старого короля – Георга, молодая королева всходит на престол, свадьба Рональда Рейгана, но об этом я узнал, разумеется, гораздо позже. – Он засмеялся: – золотые годы… Ну вот, наш старый бульдог Уинстон объявил миру о создании Британией атомной бомбы, а я начал трудиться на благо английского королевства и для мира во всем мире. И поставили меня заниматься восточными славянами. Поскольку языковая специализация в колледже у меня была соответствующая.

Он еще раз приложился к своему бокалу.

– Не буду рассказывать тебе свою службу во всех подробностях, в конце концов, это дела давно минувшие, но о выводах, к которым подтолкнула меня работа, я тебе сообщу.

Он надолго задумался.

Я знал в общих чертах те сведения, которыми он решил поделиться, но грядущий разговор, запечатлившийся в моей “памяти” несколькими кусками, наверное, стоило повторить, чтобы помнить частности.

– В общем, оказался я в Корее, где в то время шла небольшая война. Слышал?

– Не особенно. Там вроде бы американцы воевали?

– Воевали американцы, но вот разведка была представлена всеми подряд – от русских и китайцев до французов, хотя этимто там точно делать было нечего. И вот там я впервые столкнулся с явлением, которое заставило меня подругому взглянуть на устройство мира. До того он представлялся мне не очень упорядоченным местом, где нет никакой определенности, где можно добиться чегото своими талантами, влезть на самую верхушку социальной лестницы, ну ты понимаешь… В общем, я стал свидетелем сцены, когда поспорили два американских офицера в полковничьих чинах – один настаивал на посылке в место, где велся бой, мобильной группы, чтобы вытащить какогото майора, а второй говорил, что никаких ресурсов у него для этого не имеется и требовал визу двухзвездного генерала. Они орали друг на друга на очень высоких оборотах, пока не появился какойто американский корреспондент и не встал на сторону первого полковника. Стоило ему вставить свое слово, как второй военный стал послушным – нашлась и группа, и бензин для машин и даже пара штурмовиков для прикрытия группы сверху. Я спросил у Джина, это был мой начальник, что должна означать эта сцена и услышал, что это всегонавсего масоны. Слово собрата по ложе значит для масона гораздо больше, чем мнение начальника по службе. И хотя напрямую они предпочитают не сталкивать эти интересы, но если вдруг подобное происходит – выбор всегда в одну сторону. До того я думал, что масонство – это такая форма объединения скучающих людей, чтото вроде мужского клуба с длиной историей и стремлением объяснить сверхъестественными знаниями чегото неочевидного, но здесь я был вынужден пересмотреть свои рассуждения об этом феномене. Я сказал тогда Джину – “здорово, шеф, я бы хотел примкнуть к такому клубу!”, а он посмотрел на меня вот так, – Уолтер выпучил свои маленькие глаза, изобразил самую высокую степень удивления – как перед заговорившей улиткой. Потом рассмеялся и закончил: Джин посмотрел на меня вот так и ответил: “Здорово, парень, что тебе в голову пришла такая мысль, но зачем ты ордену? Ты не министр, не известная личность, не модный писатель, не судья и не банкир – зачем ты ордену?” Так он сказал. И знаешь, что я понял?

– Что кого попало в масоны не берут?

– Точно. И еще я подумал, что власть над миром слишком лакомый кусок, чтобы бросить это дело на самотек. Если уж человечество даже реки предпочитает загнать в каменные берега, то почему не глупо думать, что течения мысли внутри социума – неконтролируемы? И само собой, такой колоссальный приз – власть над миром – не должен даваться кому попало, а только лишь тем, кто в совершенстве владеет сложным механизмом подчинения, убеждения, принуждения. И я посмотрел вокруг: ба! Что я увидел! Политики, рвущие друг друга в клочья на страницах газет, принадлежат одной масонской ложе, которой по большому счету нет разницы, кто станет проводить в мир ее учение, но оленьи бои так нравятся плебсу! Не нужно контролировать всех и каждого, достаточно призвать в ряды посвященных тех, кто какимто образом контролирует других. Лучше всего обманывать дурачка, превознося его несуществующие способности. Вот это “равенство, братство” – это только лозунги, под которыми послушное стадо весело стремится на бойню! Нет никакой демократии – это химера, порождение больного ума. Да и не может большинство быть правым. Оно желает только есть, пить, размножаться и гадить! Это ли цель существования разума? Ты думаешь, зря католическая церковь боролась с масонами чуть не со дня их появления?

– Во всем виноваты масоны? – не то, чтобы мне было смешно, но во всемирный заговор масонов я не верил: слишком массовые процессы в мире, слишком противоположны интересы разных стран и группировок, чтобы ими можно было управлять. – Ни разу в жизни не видел живого масона.

– Нет, что ты! Думать так – это сознательно вводить себя в заблуждение. Это просто один из инструментов, который контролирует другие. Но вместе с тем давно известно, что философия, экономика, политика – все это делается масонами. Ататюрк – содатель светского государства Турции – масон, Бетховен – масон, США вообще созданы масонами это известно даже школьникам, Возняк – масон, ваш Пушкин – масон, Рузвельт – масон, Ситроен, Стендаль, Миттеран, Гувер, Рабиндранат Тагор, Энрико Ферми, Франклин, Папюс, Флеминг – все эти люди были или остаются масонами.

– Я не оченьто верю в такой обширный заговор. Ни в масонский, ни в сатанистский.

– Но в христианството ты веришь? В ислам? В коммунизм, черт тебя дери! В то, что эти религии направляют целые народы? А чем они были на заре своего существования? Заговорами и были. Заговорами верящих, заговорами посвященных. Тайными обществами, преследуемыми всеми здоровыми силами государства. Пока не получили государственную поддержку. Для христианства от зарождения до тотального доминирования на континенте прошло лет пятьсот, для магометанства – лет двести. И то и другое стали мировыми религиями. А масонству всегото еще и трехсот лет нет. С самого первого появления масонства его прямо запретили и римский папа и православный патриарх. Впрочем, я знаю по себе: пока не столкнешься с их деятельностью напрямую – поверить трудно. Была одна светская страна в мире, где не было этой плесени – СССР, но теперь с Перестройкой они обязательно заведутся. Знаешь, как сказал Никита Хрущев, когда во время устроенной им оттепели его спросили про возможность открытия в России масонских лож?

– Чтонибудь про кузькину мать? – я пожал плечами.

– Дословно не помню, но чтото вроде того, что он не дурак и собственноручно насыпать себе под рубаху вшей не станет. Вот это и есть их самое точное определение: вши. Многое зависит от целей, которые ставят перед собой тайные общества. Но найди хоть одно из них, которое явно объявило бы: наша цель – власть над людской массой? Нет, все сулят спасение человека, счастье и разные блага – материальные и не очень. Но цель у всех одна – власть. Ктото ее ищет для себя, как церковь или коммунисты, а ктото для своих хозяев.

Уолтер встал, прошелся по комнате, иногда приседая на корточки:

– Ноги в последнее время затекают. Не в масонах суть. Я много ездил по миру и однажды осознал всю глубину контроля человеческих масс. Возьми обычного человека. Чем его можно заставить делать то, что нужно тебе, а не то, что захочет он сам?

– Контроль его финансов, расходов и доходов, жизненных установок, перемещений, контактов.

– Не этим ли занимаются наши тайные общества? И инструментарий для этого у них очень широк: законы, принимаемые членами этих тайных обществ, банки, контролируемые ими, ценности, что изобретают их философы, пропаганда выгодных им убеждений по телевидению, в прессе и в литературе. И если ты думаешь, что для организации такого спрута нужно тотально контролировать весь мир, то ты сильно ошибаешься. Средний человек читает однудве газеты, смотрит дватри канала по ТВ, дай бог, если осиливает одну книгу в три года. Но он ежедневно контактирует еще с двумя десятками людей. И когда они все начинают думать одинаково, тогда и проявляется эффект нашего спрута: они вместе занимаются пропагандой навязанного им образа жизни. Для того чтобы контролировать всех – нет необходимости контролировать каждого! Вот в этом и состоит хитрость. Ты можешь не знать о масонах и они не знают о тебе, но ты делаешь ровно то, что тебе предписано: учишься, женишься, растишь одногодвух детей, выплачиваешь кредит, заводишь машину и полжизни горбатишься, чтобы обзавестись жильем. И как бы ты не старался думать, что выбираешь сам себе дорогу, но ты выбираешь только марку машины, на которой предстоит ехать. А на самом деле они все одинаковы и путь один.

– И контролируется масонами?

– И масонами тоже. Но не только. Вот я живу почти круглый год в Швейцарии по простой причине – новшества мира приживаются в этой стране трудно. Здесь даже у женщин коегде все еще нет избирательного права. И оказался я здесь после того как посмотрел в прошлое, и вдруг осознал, что практически все инструменты закабаления человека и общества изобретены на моей родине. Масонство придумали в Англии, частные эмиссионные банки – в Англии, концентрационные лагеря – в Англии, это Англия сто лет назад сделала кончеными наркоманами половину населения Китая – несмотря на прямой запрет на торговлю опием. Целая империя – светоч мирового либерализма – занимается контрабандой наркотика! Это – благородно? Моей родине наплевать на законы, традиции и убеждения людей, если они мешают получать прибыль. Англия всегда поддерживала любые революционные силы где ни попадя, разжигала национальные, идейные, какие угодно конфликты, оставаясь чопорным королевством. Революции возможны где угодно, только не в Англии. Потому что это Англия устраивает везде революции.

Я даже удивился этому пассажу. Потому что ожидал услышать о происках жидомасонов.

– Не евреи?

– Евреи по сравнению с лордами, собирающимися на Даунингстрит и в Вестминстерском дворце – дети в песочнице со всем своим расизмом, Каббалами и ортодоксами. Просто страшилка для плебса. Не было бы евреев, на их роль сгодились бы цыгане, армяне, да кто угодно. Важно, чтобы расселился народ по всему миру, чтобы в каждом городе было такое гетто живущих по иным законам и тогда можно будет перенаправлять “народный гнев” с истинных виновников на этих бедолаг. Это все легенды. Моя драгоценная родина – Британия – как бешеная собака кидалась на любой народ в мире, который ее не устраивал. Хватит пальцев на руках и ногах, чтобы пересчитать страны, в которые она не вторгалась никогда: Швеция, Ватикан, Монголия, Парагвай, Монако, все европейские “карлики”, Боливия, Чад, Конго, Берег Слоновой Кости и еще пяток абсолютно бестолковых территорий не испытали поступь британских сапог. Все остальные – сфера прямых интересов наших лордов. Хоть одна страна в мире может похвастать чемто подобным? А наш вечный сателлитсоперник – США? Одна доктрина Монро чего стоит. Она ведь не оставляет никому в Западном полушарии шансов остаться без внимания вашингтонских деятелей. В общем, тот мир, что открылся мне, когда я взглянул на реальность без розовых очков и романтических соплей, вызвал у меня чувство отторжения и тогда, это было в начале семидесятых, я сам предложил свои услуги советской разведке. Уже здесь, в Швейцарии, познакомился с несколькими немцами, прошедшими через американские концлагеря Второй Мировой войны. Слышал о таких? В них содержались немецкие военнопленные. Которых янки должны были кормить и лечить – так предполагала Женевская конвенция. Но им этого не хотелось делать. И тогда милашка Эйзенхауэр, светоч демократии, величайший американский полководец “изобретает” новый термин, описывающий большинство заключенных: “разоруженные войска неприятеля”! Не военнопленные, а не пойми кто! Все, одним росчерком пера два миллиона человек были переведены из разряда опекаемых в разряд бесправной скотины. Их не кормили, не лечили месяцами. Они сидели в лагерях, дохли от голода и тифа целый год. Без еды и чистой воды. Это – демократия и гуманизм? При этом колонны с продовольствием от Красного Креста, которые могли бы помочь несчастным заворачивались добрыми янки по причине “переполнения приемных складов”. Говорят, число умерших от голода составило больше миллиона. Такого даже гнусный тиран Сталин не делал за тридцать лет своего правления. А здесь всего за год. И не нужны никакие крематории и газовые камеры – все “ненужные” сами передохли. Их рассказ только укрепил меня в желании расправиться с моей Родиной. Любыми средствами. Эти люди не должны править планетой.

– Зачем вы мне это рассказали? Я ведь могу оказаться провокатором?

– Нет, мальчик, – он остановился у меня за спиной, – это комунибудь в Канзасе вы можете рассказать, что родились в индейской хижине в Техасе, а я филолог и разведчик, пусть бывший, и смогу отличить русский акцент от новозеландского. В общем, суть всего моего выступления можно свести к нескольким тезисам, для постижения которых мне потребовалась вся жизнь, а тебе я отдаю это знание за просто так, потому что меня попросили старые друзья. Зак мне сказал, что у вас много денег и вы желаете вложить их в развитие России. И спросил, что этому может помешать? Собственно, о масонах я и говорил только с этой позиции. С позиций того, что вам может помешать. Но лишь масонами угрозы не исчерпываются. Бильдербергский клуб, Тройственная комиссия…

– Богемская роща, тамплиеры…

– Ты зря иронизируешь, мальчик, – одернул меня Уолтер. – Мне трудно убедить тебя в чемто, если ты не обладаешь жизненным опытом. Правильно – и Богемская роща и сотня исследовательских институтов, фондов, международных организаций, агентств, экономические убийцы и разведка десятка самых развитых стран. Ты, наверное, наивно полагаешь, что главная цель нашей разведки была – узнать, сколько боеголовок прячутся в шахтах под Челябинском? Нет, мальчик, цели разведки с некоторых пор изменились. Вернее, сменились приоритеты. Теперь это социология, изучение общества, его болевых точек, экономики и способов влияния на элиту. Вот истинные цели разведки. А все остальное – частности и мелочи.

– Вы сказали “экономические убийцы” – что это?

– Это, мальчик, новое слово в обретении власти над подающими надежды государствами. Представь себя президентом какойнибудь Индонезии или Боливии. Тебя избрал народ, ты желаешь его развития, но для этого нужны деньги. И вроде бы экономика твоя начала развиваться – ты продаешь нефть, алмазы или еще чего, в общем, живешь не бедно. Но для рывка силенок нет. Где их взять? Разумеется, этому призван помочь Международный Валютный Фонд, который и создавался подобные рывки финансировать. Но вот незадача – у него есть стандарты, которым должна соответствовать документация, есть требования к надежности исполнителей. И тебе, как президенту, остается только обратиться к специалистам – Бектел, Холибёртон, умельцев хватает. В страну приезжают инженеры, экономисты, технологи и учетчики, советники и лоббисты всех мастей, они начинают сновать по территории страны, раздавать всюду взятки, гранты и обещания. Проект обзаводится солидной документацией, рисующей перед Боливией или Индонезией самые радужные перспективы. Электростанции, дороги, карьеры, порты – просто рай на земле! Только есть несколько “но” – в работу идет вся документация, подтверждающая правильность и нужность предприятия – топографическая съемка, экономические расчеты, статистические справки из провинций. И совершенно не учитывается то, что может этому помешать. А иногда и вовсе сделать весь замысел бестолковым. И вот проект предоставляется экспертам из МВФ, все рукоплещут и открывают кредитную линию. И начинается стройка электростанций, дорог, доков и аэропортов. Она пожирает деньги с чудовищной силой и скоростью, требуется дополнительное финансирование и его дают. В конечном итоге – проект реализован, деньги освоены теми же американскими, японскими и английскими фирмами – проектировщиками, поставщиками, строителями, Боливия обзаводится парой гидроэлектростанций в лесной глуши, подъездными путями и карьерами.

– Так это же хорошо?

– Это отлично, если бы не одно “но” – кроме всех этих прелестей Боливия обзаводится долгами. Исправно пожирающими всю возможную прибыль от реализованного проекта. И каждый год заработанные этими электростанциями и карьерами деньги уходят в погашение процентной ставки по кредиту. Оказывается, что в момент начала проектирования была неверно оценена “коньюнктура рынка” и вместо десяти процентов ежегодного роста доходов, наш проект не обеспечивает и трех, а расширение кредитной линии в тот момент, когда работы были выполнены на 70 %, отступать было поздно и требовалось дополнительное инвестирование, повлекло за собой увеличение ежемесячных отчислений. И наш “сверхприбыльный” проект начинает сосать деньги со всей экономики страны, чтобы компенсировать процентные выплаты по кредиту на свою постройку! В итоге выходит: МВФ имеет должника, загнанного в долговую кабалу и теперь вынужденного считаться со мнением кредитора при принятии законов и в ведении внешней политики, американские и английские компании считают прибыли и хвалятся перед акционерами, экономисты “прикидывают” новый проект, призванный компенсировать ошибки старого, правительство Боливии решается на приватизацию – чтобы хоть както уменьшить потери, и только народ Боливии остается без денег, без работы и без надежд когданибудь избавиться от долгового бремени. Так было во многих латиноамериканских странах, в южноазиатских, так будет везде, пока этот механизм работает. Где им позволяют действовать подобным образом. Сдается мне, что впервые этот механизм был опробован в СССР, в годы первых пятилеток. Не секрет ведь, что в строительстве принимали участие все эти Бектелы и Холибёртоны. Но тогда по какойто причине случилась осечка. Думаю, ваш Сталин просто послал консорциум доброхотов в задницу. Мне все чаще представляется, что та истерия и травля, что развернулась в мире против СССР после Второй Мировой, вызваны не идеологическим противостоянием! В конце концов, бизнесу без разницы, кто приносит ему прибыль – коммунист, анархист или махровый империалист. Работали английский и американский бизнес и с коммунистами и с фашистами и с нацистами и с японскими империалистами… Думается мне, что речь милашки Уинстона в Фултоне была спровоцирована отказом Иосифа возвращать навязанные ему долги и отдавать завоеванные рынки. Вот это – повод! Ради этого можно развязать любую холодную войну. Но теперь Горби, похоже, согласился рассчитаться и скоро Союза не будет на карте – он станет просто еще одним загнанным в долги рынком.

– А какая у мира альтернатива?

Уолтер сел за стол, сцепил руки в замок и изрек:

– Умерить амбиции и жить по средствам. Но не только. Альтернативу миру показали твои предки, изгнавшие моих из России в 1917 году. Только, как это обычно у русских бывает – перекрутили гайки. Ну да подругому тогда, видимо, и нельзя было: часть революционеров тянет страну в мировую революцию, вторая когорта “несгибаемых” – начинает распродавать сокровища – от царских запасов и бакинской нефти до уральских изумрудов и ленского золота, и только третья, самая малая, поняла, что им досталась огромнейшая и потенциально самая богатая страна в мире! Альтернатива в том, чтобы все важное действительно служило развитию всего народа, а не обогащению кучки завладевших богатством сволочей. И можно называть это хоть социализмом, хоть коммунизмом, хоть капитализмом с человеческим лицом, хоть с медвежьей лапой – это все неважно, в конце концов все “измы” придуманы в той же старой, доброй Англии. И не в последнюю очередь к их созданию приложили руки те ребятки, что позже стали называться разведкой.

Скрипнула дверь, и в дом вошел Захар. За ним показался Алекс:

– Свежеет на улице, – сказал Майцев, а я посмотрел в окно и действительно – уже темнело, а в горах с темнотой быстро приходит прохлада.

– Понятно, Уолтер. Скажите, а при чем здесь масоны?

– Сардж, ну что ты как маленький? – спросил Зак. – Даже мне стало понятно, что имеет в виду Уолтер. Он говорит о том, что нам нельзя сосредотачиваться на какойто одной стороне работы. Если мы посвятим себя экономике – мы просто разведем поголовье барыг, если целиком погрузимся в политику – потеряем позиции в экономике и в воспитании молодежи. Он говорит о том, что нельзя решать задачи, хватаясь за чтото одно, потому что ловушек для людей понаставлено в изобилии: деньги, тайные знания, принятие в круг избранных, ощущение причастности к чемуто большому… Да много чего. И все эти ловушки пока что служат нашим врагам. И сами себя поддерживают. Потому что эффективны. Следовательно, нам нужно потихоньку разрушать их институты и озаботиться созданием своих. Подумай сам, зачем нужны все эти масоны, разведки, ООН, Бильдербергские клубы, все эти бесчисленные закрытые общества аристократии, куда простому фрезеровщику вход заказан? Черт, да он и знатьто о них не должен! Ты думаешь, американцы, главные поборники демократии и свободы, отказались войти в члены Лиги Наций потому что она была против мира и демократии? Шиш! Только потому, что располагалась эта контора в Женеве и не могла контролироваться американцами! Как появилась возможность создать то же самое, но под контролем США – нате вам ООН! И так делается всюду: все, что служит продвижению их модели общества в жизнь – будет развиваться, а все, что нейтрально или, не дай бог, против них – будет уничтожено и заменено!

– Тут нужно понимать, – проскрипел Уолтер, – что говоря: американцы, англичане, мы имеем в виду не государства, а финансовопромышленные группы, территориально располагающиеся в том или ином регионе. А государство – лишь инструмент принуждения аборигенов к верности и лояльности.

– Дело ясное, что дело темное, – прокомментировал Вязовски.

Мне подумалось, что мои полковники, и те, кто остался в Вероне и те, кто был пока в Луисвилле как раз о чемто подобном и писали в своих планах – ведь там очень мало было об экономике и очень много о пропаганде, о национальной идее, построении социальноответственного общества. Пусть поначалу и драконовскими методами.

– Если ты не понимаешь чегото происходящего вокруг, то часто это случается не от того, что у тебя недостаточно информации, но только лишь потому, что тебе непонятна и неизвестна первооснова событий и явлений. Тот, кто все закрутил, отталкивался совершенно от других посылок, нежели доступны тебе. Поэтому для тебя все выглядит сумбуром и хаосом, цепью случайностей, но в реальности всего только реализуется чейто строгий план, – сказал Уолтер. – Если ты параноик, это совсем не значит, что за тобой не следят. Вспомни историю своей страны. Когда была первая пятилетка?

– С 1929 по 1933 годы, – заученно ответил Захар. – СССР из аграрной страны превратился в индустриальную за четыре года.

– Даты ничего не напоминают?

Как же! Не напоминают! Великая Депрессия! Америка сидит без денег, в некоторых местах едят перекатиполе, а гдето и того нет, а СССР за четыре года превращается в один из флагманов мирового производства! И теперь, немножко зная о том, как все устроено в этом мире, я никогда не поверю, что это смогли сделать в едином порыве энтузиазма вчерашние крестьяне и арестанты, из которых и состояло в основном население страны, как принято нам рассказывать на уроках по истории Отечества. Чтобы построить ГЭС, нужны экскаваторы, генераторы, бетон, тракторы и инженеры! Крестьян, тачек и лопат маловато будет. Чтобы построить ЗИЛ – недостаточно уметь ходить за плугом. За этой пятилеткой стояло огромное внешнее финансирование. Хоть лупите меня той же самой лопатой по башке – это очевидно. Что заставило Сименс, Форд и Дженерал Электрик прислать во вражескую коммунистическую Россию сотни своих инженеров, технику, оборудование? Деньги? Откуда у СССР в те годы деньги? Деньги были у кого угодно, только не у СССР. И никакой НЭП – частная торговля, Легпром, Пищепром и услуги, конкуренция государственных предприятий – ну точно, как у нас с Захаром – не способен дать столько денег. Они ведь за четыре года удвоили, а по некоторым позициям и удесятерили промышленный выпуск продукции. Почемуто раньше я этого не видел. Какая же сделка была заключена между Россией Сталина и теми, кто разрешил и одобрил развитие Союза? Странная история – едва ли не то же самое, что пытаемся сделать мы.

И вторая пятилетка – под стать первой, а САСШ толькотолько начинают выползать из ямы, в которую их уронили. А в Германии – первые экономические успехи нацистов. И тоже – в разоренной, уничтоженной войной и контрибуциями стране, согласной отдаться кому угодно, лишь бы накормил.

А вот во время третьей пятилетки похоже произошла размолвка с неведомыми ее авторами – пришлось вооружаться, потратив на оружие от трети до едва ли не половины всего государственного бюджета.

И никакого визга про “иностранные инвестиции”. Я уже привык к своеобразию буржуазной печати – если вокруг чегото пляшут танцы с бубном – это незначительный фактор. Про значительное – молчат.

Голова пошла кругом от сопоставления дат и событий. Что же там происходило? Ктонибудь когданибудь напишет реальную историю моей страны? Впору уж поверить в еще один коллектив благодетелей вроде нас с Майцевым.

– Но мало того, в начале тридцатых одним из основных экспортных товаров России было зерно. Как сейчас нефть, так тогда – зерно, – увидев мой зажегшийся интерес, продолжал удивлять Уолтер. – А цену на него устанавливали на Чикагской бирже. Тоже как сейчас – Россия торгует товаром, цену на который устанавливает бог знает кто. Русские набрали кредитов на многие миллионы долларов в тогдашних ценах, главным образом, у американских частных лиц, и обеспечением должны были выступать поставки зерна. Но в 1930м году его цена на бирже упала с 65 до 8 долларов – в восемь раз! И обеспечение кредита становится проблемным. Но на этом загадки не кончаются: американские миллионеры продолжают занимать деньги коммунистической России! И шведские, и итальянские, и английские и немецкие – России ДАЮТ деньги все! Так много, что внешний долг страны за период с… – он достал из шкафа книгу, открыл ее на заложенной странице, – с двадцать четвертого года по тридцать второй вырастает в девять раз – со ста пятидесяти миллионов золотых рублей до почти полутора миллиардов в тридцать втором году. И последние, самые крупные займы – как раз во время первой пятилетки. А вот в 1933 году долг сокращается сразу втрое! А в тридцать пятом – его практически нет вообще! Чем, кто финансировал это сокращение в условиях прекращения НЭПа и падения цен на основной экспортный ресурс? Долгито ведь валютные. Чтобы их закрыть, нужно продать чтото за валюту. При том, что в те годы население заставляли покупать Гособлигации – дорожили каждой копейкой и, собрав в год с населения 20 миллионов золотом, были счастливы до дрожи! Но при этом легко занимали за границей… вот в первый год пятилетки – сто тридцать миллионов золотых рублей, во второй – двести пятьдесят, в третий – четыреста тридцать, в четвертый – сто! На, посмотри, – он положил передо мной свою книгу. – Дарю. Когда узнаешь, кто, за что и как списал коммунистической России чудовищный долг – позвони мне.

M.R. Dohan “Soviet Foreign Trade in the NEP Economy and the Soviet Industrialization Strategy” – прочитал я на синей обложке.

– В России искать чтото бесполезно. Ваша контрразведка финансовые вопросы охраняет особенно тщательно. Вот такто!

Мне подумалось, что если он прав, то нам придется совсем кисло. Одно дело – играть против хаотичного рынка с тысячами хозяев, и совсем другое – действовать против единой организованной силы, обладающей ресурсами неизмеримо большими, чем наши.

Видно было, что герра Бильфингера разговор порядком утомил, и я решил, что пришла пора прощаться.

– Спасибо, Уолтер, за содержательную беседу, – поблагодарил я. – Вы смогли меня заинтересовать. Если позволите, то я какнибудь к вам еще наведаюсь. Когда проверю вашу информацию о масонах и прочих эзотериках.

Он усмехнулся и погладил свою блестящую лысину.

Когда мы уже сели в машину, Захар спросил:

– Ну как? Зря съездил?

– Не знаю, Зак, не знаю, – я и в самом деле пока даже не “видел”.

– Я тебе еще одного старикана хотел показать. Здесь недалеко – в Цюрихе.

– Зак, нам пора возвращаться. Послезавтра свадьба у Эми, да и в Вашингтоне чтото наклевывается. Бригли собирает журналистов, нам нужно быть там.

Майцев ненадолго задумался.

– И в самом деле, наверное, нужно там показаться. Ладно, я тебе сам расскажу. Завтра, в самолете.

Мы переночевали в гостинице, и утром поехали в Больцано – в ближайший аэропорт. А через три часа мы уже вышли из самолета в городском аэропорту Рима – Чампино. Потом был короткий переезд вокруг итальянской столицы в городок Фьюмичино, и уже оттуда мы вылетали в Чикаго на “Джамбо” 747SP “Амэрикен Эйрлайнз”.

Всю дорогу от Тироло до Фьюмичино я читал подаренную мне книгу и история первых лет моей страны открылась мне совершенно с другой стороны: здесь не было места трудовым подвигам, чудесам энтузиазма и всенародного единения. Эта история была написана языком денег: кто, кому, сколько дал, кто и как их использовал, когда вернул и в каком объеме. И выглядела эта история вовсе не так красиво, как меня учили в школе. Назывались имена забытых воротил, у которых молодая советская республика занимала деньги: Фаркуар, занявший коммунистам в 27 году 40 миллионов долларов – в три раза больше, чем дала вся программа гособлигаций, Фриман, предоставивший 50 миллионов под зерновое обеспечение, вездесущая “Стандард Ойл” предоставившая 75 миллионов в обмен на поставки бакинской нефти – их было много, именованных доброжелателей.

В общей сложности назанимали за несколько лет больше двух миллиардов долларов – для страны, продававшей на внешнем рынке ежегодно продукции всего лишь на 400 миллионов – это были огромнейшие деньги.

А с учетом того, что все, построенное в те годы, было ориентировано на внутреннее потребление, становилось совершенно непонятно – чем молодые коммунисты рассчитались с буржуинами? Где взяли валюту в условиях многоразового падения мирового спроса и цен на зерно? Как расплатились по всем долгам за какието тричетыре года? Сплошные необъяснимые загадки. Если, конечно, верить этому американцу.

Едва мы уселись в удобные кресла салона первого класса – Захар настоял на этой колоссальной трате денег – самолет взлетел. Сказать честно, он часто казался мне транжирой, но потом я быстро понимал, что траты им сделанные – оправданы.

“Джамбо” мог предложить для пассажиров первого класса практически одноместные каюты – выгороженные кабинетики, в которых кресло легко раскладывалось в кровать, с удобными столиками, с телевизором и видеомагнитофоном. Все было комфортно, мягко и спокойно – стоило раз в десять дороже, чем обычный пассажирский билет, но для часто летающих занятых людей, которым всегда нужно быть свежими, подходило однозначно. И я решил больше не упрекать Захара за подобные траты – он уже налетал больше полумиллиона миль.

Алекс разместился в салоне бизнескласса этажом ниже.

– Ну, стало быть, слушай! – Захар не желал медлить ни секунды, нарисовавшись в моей каюте сразу, как только разрешили отстегнуть привязные ремни. – В то время, когда мы с тобой глазели на Гавану, из Москвы в Цюрих приехала ответственная комиссия во главе с заместителем председателя правления Внешторгбанка Макеевым, имениотчества не помню. Никогда не догадаешься о причинах ее появления и об итогах работы!

– Не темни, Захар, я уже все знаю, – осадил я его зазнайство. – Давай подробности.

– Тогда ты знаешь, что был такой период в мировой торговле, когда ценами на рынке золота манипулировал Советский Союз?

– Цены на золото определяют банки Ротшильда, – сказал я. – Пять банков Ротшильда устанавливают цену на золото дважды в день.

– Нет, не тогда. Давай, я начну с самого начала? Только вот закажу чегонибудь выпить.

– Мы потихоньку становимся алкоголиками.

– Ага, – радостно согласился Майцев, – станешь тут алкоголиком.

Он переговорил о чемто с появившейся стюардессой и вернулся ко мне.

– Про Ротшильда ты верно сказал, но в те времена у него были конкуренты – швейцарские банки UBS, Credit Suisse и Swiss Bank Corporation. Скинувшись по 65 тонн золота, они влезли на рынок и стали согласованно торговать. А двести тонн золота – это уже серьезно даже для Ротшильда. Разовая интервенция таких размеров способна очень сильно поколебать курс.

Появилась стюардесса, и постоянно улыбаясь, расставила на столе посуду, закуски и бутылку двенадцатилетнего скотча Cutty Sark.

– Решил попробовать, что там варят шотландские конкуренты Келлера, – подмигнул мне Майцев, а когда стюардесса удалилась, налил сначала в мой тумблер (американский вариант стакана для виски), потом в свой золотистой жидкости и продолжил: – У Советского Союза было гораздо больше организаций, работающих за рубежом, чем об этом принято распространяться. И одной из таких контор был некий “Wozchod Handelsbank”, устроившийся в Цюрихе в 1965 году. Небольшой такой банк с уставным капиталом всего лишь в десять миллионов швейцарских франков, через который Советский Союз и другие “сосиски сраны”, спародировал он Брежнева, – собирались налаживать взаимодействие с миром капитала. И вскоре после открытия приехал из Москвы в этот банк новый директор по валютным операциям – Юрий Юрьевич Карнаух, сосланный в Цюрих с поста начальника валютнофинансового управления Внешторгбанка СССР. Какоето время входил в курс дел, а потом случилась оказия – Советскому Союзу понадобились деньги, валюта. В Швейцарию прилетел зампред Внешторгбанка Трускавец… нет, Трусевич! С прямым заданием от Косыгина получить у швейцарцев кредит под залог восьмидесяти тонн золота! Было это гдето в семьдесят первом…

Мы чокнулись стаканами, выпили.

– Так себе, – скривился Майцев. – Пивали и получше.

– Мягенько, – я был с ним не согласен. И меня уже долгое время мучил один вопрос: – Зак, а что ты делал в СанРемо?

– Хе, – хмыкнул Майцев. – Этот старый конспиролог Уолтер – большой любитель итальянской песни. Я нашел его там.

Он налил еще.

– Но у швейцарцев были свои резоны и давать кредит они не захотели. А пожелали купить это золото. И Карнаух убедил Трусевича и Косыгина такую сделку провести. Советский Союз и до того продавал золото, но велась эта торговля через американцев по фиксированным ценам – как и полагается государственным органам. Но с 1968 года появился еще и плавающий курс – то самое детище Ротшильда – для частных организаций. Государства торговали золотишком между собой по фиксированным ценам, а частники – по курсовым. И если для какихнибудь французов было затруднительно быть и государственной и частной структурой, то для СССР в этом не было никаких сложностей. И Карнаух начинает продавать золото швейцарским банкам. Оно прибывает партиями по семь тонн. Как его везут – отдельная история, ухохочешься!

– Что смешного в перевозке золота?

– В той перевозке – все смешно. Слитки складывали в рейсовые самолеты МоскваЦюрих прямо под пассажирские сиденья. Люди летели в Швейцарию сидя на золоте. Представляешь степень срочности и головотяпства? Ладно бы это случилось пару раз, но в томто и дело, что даже когда торговля золотом была поставлена на поток – никто не удосужился поменять схему доставки!

Я знал, что Захар не лжет, и мне стала понятна легкость, с которой мы получили деньги у Павлова. Похоже, старые коммунисты были теми еще авантюристами.

– Ну вот, и Карнаух продает это золото по семь тонн за раз по цене в 35 долларов за унцию. Деньги немалые – по восемь с половиной миллионов долларов за раз. Но дело в том, что параллельно наш Юрий Юрьевич смотрит на текущий курс золотых котировок, который за это время поднимается с 35 баксов до сорока. По курсу в 35 долларов эти восемьдесят тонн стоят точненько сто миллионов, а по курсу сорок – почти сто пятнадцать! И наш финансист такого вынести не может. К тому же выясняется, что в тройке банковпокупателей начался разлад: один из них зажал советское золотишко! Потом обращается второй банк, а потом и сам “нарушитель конвенции” – UBS. Каждый из них желает единолично в будущем проводить подобные операции! Карнаух чешет репу и завязывает знакомство плотнее. Учится премудростям торговли благородными металлами, и в конце концов – решается! Он обращается к руководству с предложением наладить через банк “ВосходХандельсбанк” продажу золота по текущим котировкам. А продажей золота тогда монопольно занимался еще один “серый конь” из СССР – Моснарбанк, торговавший на площадке в Лондоне по фиксированным ценам. Какимто образом Карнаух и его начальники продавили опытную продажу пары тонн и прибыль превзошла самые смелые ожидания! Следующие “опытные” две тонны тоже ушли со значительным сверхплановым профитом… Ничего не напоминает?

– Прямо как у нас: сначала мелочь под честное слово, потом еще – на пробу, а потом…

– А потом ему отдали ВСЕ золото, проходящее по государственному валютному плану! 200–300 тонн ежегодно! – Захар вылил в себя остатки скотча из тумблера и плеснул нам еще. – Представляешь? На полмиллиарда долларов ежегодно в ценах начала семидесятых! И все так же их возили в рейсовых пассажирских самолетах! Много лет. Под устное поручительство швейцарцы перечисляли на счета, указанные Карнаухом, деньги за десятьдвенадцать тонн золота! Это десятки миллионов долларов – под устное поручительство! Но важно даже не это. Суть рассказа герра Ханса Йохима Шрайберга, с которым я встречался в Сингапуре, и который лишился своего поста в Дрезденском банке как раз изза этой истории – в другом. Нет, хороший вискарек, зря я на него напраслину возводил. Еще?

Я согласно кивнул, и бутылка опустела уже наполовину.

Захар устроился поудобнее на приступке, предназначенной для того, чтобы пассажир, сидящий в кресле, складывал на нее ноги, и продолжил:

– В те годы на рынке было два очень больших игрока – ЮАР и СССР. ЮАР продавал больше золота, но денег имел существенно меньше – потому что не мог противиться условиям покупателей. Если южноафриканцы продавали свои драгметаллы в Лондоне по фиксированным ценам, то советским трейдерам, научившимся пользоваться всеми преимуществами и инструментам трейдинга, удавалось получать большие деньги на существенно меньших объемах! Здесь нужно заметить, что советская экономика лучше всех научилась создавать искусственный дефицит. Казалось бы – сомнительное достижение. Но представь искусственный дефицит на международном рынке? Цены прут вверх, а ты потихоньку копишь и копишь актив, поступающий к тебе с магаданских приисков, потом сбрасываешь. Юрий Юрьевич – настоящий молодец: продавал небольшими партиями, откупал обратно при малейшей просадке, легко вступал в альянсы, если это было выгодно. В общем, торгуя свои ежегодные 300 тонн, он практически единолично определял цену на золото на всем мировом рынке! За десять лет он поднял цену на свой товар до 800 долларов – в двадцать три раза!

– Силен, дядька! – успехи советского банкира и в самом деле впечатлили меня. – Помнишь, ктото, помоему, Павлов, говорил нам, что есть и такие ребята, которые орудуют на биржах? Наверное, этого Карнауха и имел в виду. И что было дальше?

– Да уж. Авторитет у него был колоссальный. Алхимов – тогдашний председатель правления Госбанка, говорил, что из пяти булок хлеба в Советском Союзе три оплачивает Юрий Юрьевич. В семьдесят четвертом он едва не обанкротил ФРС. Те были вынуждены окончательно отменить обеспечение доллара, разрешить запрещенную внутри страны торговлю золотом частным лицам, начать аукционную торговлю – Казначейство и МВФ открыли такие площадки, куда не пускали центробанки. Сделано это было, чтобы понизить цену на золото, так невыгодно растущую год от года. Но и здесь Карнаух выкрутился – он просто выкупал золото на этих тогах, не давая цене снизиться, и вскоре американцы заголосили: “зачем нам продавать золото, если его всегда выкупают русские?” Больше всего в те годы торговцы золотом боялись сговора ЮАР И СССР – тогда рынок драгметаллов стал бы монопольным и не в пользу американцев с англичанами. Директор ЦРУ Кейси летал в ЮАР запрещать им контакты с русскими.

– Понятно, сплошная красота и благолепие. Чтото мне подсказывает, что кончилась история не очень хорошо, да?

– Конечно. Если бы она продолжалась, я не уверен, были бы мы с тобой сейчас в этом боинге. Карнаух развернулся так широко, что торговал не только советским золотом, но и вьетнамским и даже золотом Банка Австрии, которому вообщето законодательно было запрещено вывозить металл из страны. Но что такое запрет перед лицом прибыли? Детская условность. И австрияки воспользовались случаем, а Юрий Юрьевич получил дополнительные объемы, чтобы влиять на рынок. Его услугами пользовались еще и немцы и швейцарцы, и это сильно бесило тех, кто придумал этот рынок.

Захар посмотрел в иллюминатор:

– Красиво, черт ее дери! Иногда думаю: так и летал бы над землей – чтоб не видеть дерьма, что там – внизу. В общем, как говорится: когда правила не позволяют джентельменам выигрывать – они меняют правила. Так было и тогда. Поняв, что экономических рычагов против действий маленького банка “Восход” из Цюриха у джентельменов нет, они покинули поле честной конкуренции и стали действовать с другой стороны. Задница началась в восемьдесят третьем – сначала со своего поста по необъяснимым причинам слетел Шрайберг, который пробивал “золотой ОПЕК” Союза и ЮАР и тема такого альянса заглохла. Потом, в восемьдесят четвертом из Москвы нагрянула та самая комиссия во главе с Макеевым. Якобы на руководство банка “Восход” “поступил сигнал”. Восемьдесят четвертый год. Ты помнишь, что тогда было?

– Помню.

– Ничего этот Макеев не нашел, но сообщил в ЦК – “чую чтото неладное”. Наверное, наш Золль тоже чтото такое “чуял”. И надо же такому случиться – умер! Макеев умер, – поправился Захар. – А когда труп был доставлен из Швейцарии в СССР, выяснилось, что мозга и некоторых органов у него нет!

– Инопланетянин что ли?

– Тьфу, дурак, – сплюнул Захар. – Вырезали швейцарские патологоанатомы, устанавливая причину смерти! Слышал когданибудь о подобном?

– Отравили? И следы отравления удалили.

– Наверняка, – кивнул Майцев. – В восемьдесят пятом – уже у власти Горби – на Карнауха и его зама завели уголовное дело! На человека, принесшего стране миллиарды, имеющего возможности сделать миллиарды себе лично, но не воспользовавшегося этим, заводят дело, вытаскивают в СССР и старательно мурыжат на следствии. Доказательств нет, от них ждут признания хоть в чемнибудь, но Карнаух посылает следователей в то место, откуда они на свет появились. Наверное, вызваны эти действия были тем что цена в те годы здорово просела. Дело постепенно разваливается, но пока оно длится, банк “Восход” теряет самостоятельность, становясь филиалом Внешторгбанка, торговля золотом прекращается в Швейцарии и переводится в Лондон! А там заправляют американцы с англичанами. Все, финиш! Саудиты роняют цену на нефть, и Союзу вдруг требуется Перестройка!

– Значит, правильно мы сделали, что не полезли к официальным лицам.

– Да уж, – Захар потряс над стаканом бутылку, но ничего не выдоил из нее. – В общем, прав, наверное, Уолтер: заговор разведок, масонов, банкиров – уж не знаю кого еще – скорее всего, существует. И проник он и в верхушку ЦК тоже. Сам подумай: долгое время голосом социализма для англоговорящих стран был некий Владимир Познер. Где он сейчас? Где этот пропагандист социалистических ценностей? Разумеется, теперь он главный защитник демократии. Как можно было назначить этого человека без родины, с неясными жизненными ценностями “Голосом Москвы”? Кто это сделал? Он же тосковал по своей разлюбимой Америке – в каждой фразе, в каждом слове. Неудивительно, что те немногие сочувствующие, что были в Штатах или Канаде, при посредничестве этого деятеля перестали восторженно думать о СССР. Это же он объяснил причины ввода войск в Афган, он неуклюже отбрехивался от сбитого Боинга, он то ли оправдывал, то ли осуждал Сахарова. Если уж пропагандист социализма – полное ничтожество без ясной точки зрения, то чего ожидать от остальных? Всех этих ПознеровГордоновЯковлевых нужно в тюрьмы сажать – за измену Родине, а они назначаются главными духовными и идеологическими учителями. То ли и в самом деле тупые идеалисты, то ли хорошо законспирированный враг. Вот и строй с такими БАМ!

Я воспринял его рассказ несколько иначе. С заговорами мы какнибудь разберемся, а вот людьми разбрасываться нельзя. И без того работа с кадрами ведется как бог на дущу положит. Почемуто наверх пролезают по большей части не умелыедостойные, а приспособившиеся.

– Ему ведь должно быть лет пятьдесятшестьдесят? – спросил я, не обращая внимания на танцы Захара вокруг бутылки.

– Кому? Познеру? Ну да, около того должно быть.

– Нет, на твоего Познера мне наплевать. Пусть с ним товарищи из ТАСС или где он там подвизается, разбираются. Юрию Юрьевичу Карнауху сколько?

– А! Наверное, я не уточнял. Если в конце шестидесятых он на такой должности, которая предполагает лет тридцатьтридцать пять, то сейчас ему должно быть около пятидесяти пяти. Наверное.

– Захар, он нам нужен. Если он жив, то он нам нужен.

– Зачем? Он же просто талантливый торговец. Он не сможет заработать больше, чем ты.

– Вопервых – сможет. При наличии должного ресурса он сможет заработать больше. Вовторых Карнаух – это наверняка имя. Немного позабытое, но если он вернется на рынок – все, кто еще не лег под американцев, будут с ним, потому что… Черт, да при том, как работал этот человек – любой Баффет или Сорос должны тихо отойти в сторону и не отсвечивать! Втретьих – вот тебе легализация части валютных поступлений в Россию – чтобы народ не голодал, когда мы станем сажать своего президента. Есть еще и “вчетвертых, и впятых”, но это уже мелочи.

– Я както об этом не подумал, – рассеянно пробормотал Захар. – Мне все мнилось, что мы напали на хвост заговорщиков и нужно заняться их выведением на чистую воду…

– Зачем? Если они есть – пусть дальше друг другу мозг парят, мы займемся своими делами. Их и без развенчания заговорщиков по горло!

В дверь постучали, и на пороге снова появилась улыбчивая стюардесса. Она принесла еще одну бутылку – я даже не заметил, когда Майцев ее вызвал. А, может быть, он заранее договорился.

Едва за ней закрылась дверцашторка, как Захар сказал:

– Хорошо, я вытащу его из Союза, если он еще жив.

– Вот этих слов я от тебя и ждал. Займись этим завтра же. Это очень важно. Это – то самое звено, которого нам не хватало!

– Да понял я, – закрыл тему Захар. – Но это еще не все. Я встретился еще с одним французом. Кардиналомрасстригой или как там это у них называется?

– Католик?

– Ага, – Майцев откупорил бутылку и плеснул в стаканы.

– У католиков нет лишения священного сана. Если ты священник – это навсегда. Могут только запретить священнослужение.

– Откуда ты это знаешь?

– Помнишь, я ездил в Чикаго и разговаривал там с симпатичной ирландкой? Оссия ее звали. О’Лири.

– Ну?

– У нее дядя священник, которому запретили служение изза обвинения в педофилии.

– Знакомое обвинение, – рассмеялся Майцев. – У моего экскардинала такая же история. Но истинная причина в том, что он пытался выяснить направление финансовых потоков в Ватикане. И его тоже выкинули из церкви! С таким обвинением с ним даже родная сестра теперь не здоровается.

– Экскардинала? Высоко летаешь! – я поднял стакан и мы снова чокнулись. – Так что он тебе рассказал?

– Отец Франсуа? В общем, он поссорился с кардиналомкамерленго его высокопреосвященством Паоло Бертоли. Знаешь кто это?

– Главный финансист престола?

– Точно! И по совместительству замещает Папу Римского в период, когда выбирают нового. Не забавно ли, что главное лицо духовной организации в отсутствии ее главы – не библиотекарь, не идеолог, а финансист? Бухгалтер!

– Действительно, както некомильфотно.

– Отец Франсуа считает, что сила, которая рулит ныне в мире – это Ватикан.

– Что? – такое “откровение” даже для меня стало новостью.

– Подумай сам. Организация, полторы тысячи лет собиравшая десятину со всей Европы. Контора, чьи финансовые манипуляции совершенно непрозрачны. Организация, члены которой есть в каждой стране мира, объединенные общими целями, клятвами и обязанностями. Обличенные властью узнавать все самые сокровенные тайны прихожан, а прихожане обязаны исповедоваться, чтобы не быть изгоями! Представляешь уровень инсайда? А имущество? В каждой стране – от Италии до Филлипин – дворцы, храмы, утварь, монастыри – голова кружится! И уж никак нельзя подумать, что эта организация, временный глава которой – всегда финансист, я так понимаю, чтобы не раскрывать бухгалтерию Престола перед непосвященными – никак не использует свои возможности для “утверждения веры”! Ватикан тысячу лет запрещал кому попало заниматься банковской деятельностью и позволял делать это “своим” карманным банкам. Как можно объяснить, что большинство старинных банков – католические, развившиеся здесь, под боком у главного противника ссудного процента – Папы Римского? А теперь он просто называет банк “Институт по религиозным делам” и сам уже занимается ссужением денег. Правда, суммы, которые он показывает в отчетности – сущие крохи. Вот это я понимаю – центр силы. И статус соответствующий: представитель самого Бога! Какие вопросы и претензии?

– Занятно. Выглядит внушительно.

– В общем, отец Франсуа долго таскал меня по истории Европы. Ислам, по его мнению, был создан как раз противниками централизации власти и доходов. У них ведь нет ничего похожего на Ватикан и духовный глава государства чаще всего его же и светский глава. Как и в английской церкви. В общем, он думает, что все эти силы – масоны всякие, церковники, банкиры – это проявление одного и того же феномена – хозяев мира. Кажется, я напился, – признался вдруг Майцев. – Нужно выспаться до прилета. Пойду я в свою каюту. И ты тоже спать ложись.

– Хорошо, спасибо, – я поблагодарил друга за дельный совет, и уставился в окно.

Если все эти люди правы хотя бы на десять процентов и над Землей висит хотя бы тень той глобальной паутины, о которой мне рассказывали в последние дни – нам реально придется туго!

## Глава 7

Наш рейс прибыл в международный аэропорт О’Хара с двадцатиминутным опозданием и все это “лишнее” время Захар изводил меня ожиданием неминуемой катастрофы: ему казалось, что пилоты скрывают от пассажиров бедственное положение самолета и многотонный “Джамбо” вотвот грохнется о землю! Наверное, всетаки он больше пугал меня, чем серьезно чегото боялся – с егото налетом! У иного пилота стольких часов в воздухе нет, сколько у Майцева.

К моему удивлению в зоне прибытия нас поджидала Марта. Как обычно – бесконечно деловая и собранная.

– Добрый день, – она сухо поприветствовала нас и сразу перешла к сути своего появления: – Спасибо, Зак, что догадался позвонить и сообщить о прилете. Но мы все равно опаздываем! Я вылетела вам навстречу и здесь заказала…

– Стойстойстой, – Захар выставил перед ее напором обе руки, – куда опаздываем, что случилось? Астероид падает?

И мне тоже представилась какаято глобальная катастрофа

– На свадьбу Эми! – она выбрала для этих слов такой тон, словно на это действо были завязаны все мировые события. – Мы же говорили с тобой, когда ты звонил?

– Ах, свадьба! – Захар почесал свою начинающую лысеть макушку. – Чтото мы забыли про нее совсем. Нельзя так много пить, Сардж! Помяни мое слово, не доведет нас эта пагубная привычка до добра! Больше никогда не соглашусь, как бы ты меня не уговаривал. Веди нас, Марта.

Мы вышли из международного терминала, погрузились в машину, заранее заказанную Мартой, и, объехав огромнейший аэропорт кругом, остановились у невзрачных ворот из металлической сетки.

Марта передала водителю какуюто картонку, он предъявил ее охраннику и мы въехали на бетонку, где нас уже давно ждал маленький самолетик. К моему удивлению у трапа обнаружилась Оссия О’Лири.

– Что она здесь делает? – спросил я Марту.

– Оссия? Она уже с полгода в подружках Эми числится. – Ответила Марта, выходя из машины. – Мы же с ними работаем ежедневно. И Эми в постоянном контакте с Оссией. Вот, подружились по телефону. Эми ее тоже на свадьбу пригласила. Она собиралась уже вылетать, когда Зак позвонил мне и сказал, что вы прилетите в Чикаго из Рима. Я позвонила Оссии, а уже она заказала для нас самолет до Луисвилла, ну и сама решила лететь с нами.

– Интересно девки пляшут, – поделился со мной Захар, прислушавшийся к объяснениям Марты. – Ты знаешь эту рыженькую?

Я ничего не ответил и шагнул навстречу немного смущенной ирландке, понявшей, что обсуждаем мы именно ее.

– Здравствуйте, мисс O’Лири, – выпалил я, хватая ее тонкую руку. – Очень рад этой встрече! Несколько раз собирался заехать к вам в офис, да все както срывалось. Но видите, если чтото должно произойти, оно все равно произойдет! Это наш самолет?

– Да, мистер Саура, сэр, – отозвалась Оссия. – Марта позвонила мне и попросила помочь и вот я..

– Замечательно, Оссия, замечательно! Только, если вы помните, то мы договорились называть друг друга по именам, как друзья?

– Разве? – она этого не помнила, да и не могла помнить, потому что ничего подобного никогда не было.

– Конечно! Когда вы водили меня по набережной вашей зеленой реки! Правда тогда, вечером, она была серой. В этом году ее уже красили? Я вот все время жалею, что не удалось посмотреть на это чудо. Помните?

Ничто так не сбивает человека с толку, как масса бессмысленных подробностей и мисс O’Лири не была исключением. Она похлопала своими оленьими ресницами, пытаясь припомнить события годичной давности, но, кажется, ничего ей в голову не пришло, и она вынуждена была согласиться:

– Я совершенно этого не помню, мистер… Сардж. А реку в этом году еще не красили.

– Сардж, ты представишь меня? – изза плеча выступил Захар.

Я оглянулся на компаньона:

– Конечно, Зак. Знакомьтесь! Эта замечательная девушка – мисс Оссия О’Лири из офиса Джейсона Старка. Наш менеджер.

– Из “Оffice work and secrecy”? – зачемто уточнил Майцев.

– Ну, если у Джейсона появился еще какойнибудь офис, то я не в курсе. А это, Оссия, мой друг и партнер, большой почитатель женской красоты, Закария Майнце. С Мартой, вы, наверное, знакомы…

– Да, Сардж, по телефону мы разговариваем частенько, – Марта приобняла ирландку и чмокнула ее в розовую щеку. – Оссия, твой голос совершенно не похож на тот, что я слышу в аппарате!

Марта отступила чуть в сторону, и я продолжил представление:

– А вот этот импозантный мужчина – глава нашей охраны Алекс Вязовски. – Алекс просто кивнул, а О’Лири растерянно улыбнулась в ответ. – Вот, всё, вроде бы.

– Зовите меня просто Зак, – сразу же встрял Захар. – А то будет выглядеть странно, если Сарджа вы станете называть по имени, а меня величать мистером и сэром. Я ведь моложе его. На пару месяцев всего, но моложе. Договорились?

Оссия кивнула, и, развернувшись на каблуках, сильно смутившись, что было заметно по быстро краснеющим щекам, взлетела по трапу в салон самолетика.

– Нам бы поторопиться, – посмотрев на часы, сказала Марта. – Церемония уже началась, а мы в полутысяче миль от неё.

Она процокала набойками мимо меня и тоже исчезла за дверью.

Я двинулся было следом, но почувствовал, как Захар положил мне на плечо руку и зашептал в самое ухо:

– Хорошенькая. Одобряю.

Я хмыкнул, но отвечать ничего не стал.

Взлетели мы быстро – от закрытия люка до отрыва от земли прошло всего минут пять. Всю дорогу Марта рассказывала как они всем офисом переживали за пропавшего Майцева, как хотели обратиться в ФБР и только Том Снайл смог отговорить их от этого шага, сказав, что мне такая самодеятельность не понравится. Еще он сказал, что если уж я в Италии, то все будет хорошо. Том всегда был молодчиной и схватывал суть на лету. Но наши девчонки все равно переживали, а Линда даже едва не упала в обморок, когда после разговора со мной по телефону поняла что произошло. Еще они очень жалели мистера Блэка и этого… второго – она не смогла вспомнить ни имя, ни фамилию.

Захара немало позабавили эти подробности душевных терзаний, одолевших наш “курятник”, он хорохорился и рассказывал ужасающие детали нахождения в плену у “безголовых коммунистов”. Описывал свои страдания, голод и жажду – ведь злобные комми лишили его даже воды! И каждые пять минут грозились отрезать ухо и выслать по почте Президенту Рейгану! Марта охала, к ней присоединилась Оссия, а Алекс просто отвернулся к окошку – ему были неприятны ложные воспоминания Захара и я начал догадываться, что мне еще предстоит очень непростой разговор с Вязовски.

В самолете оказались заготовлены три строгих костюма с одинаковыми – пурпурными галстуками. Такой выбор цвета соответствовал платью невесты и должен был сказать гостям, что мы приглашены с ее стороны. На Алекса едва налезла сорочка, а, пока он переодевался под смущенными взглядами наших дам, я порадовался, что нет на нем наколок вроде “ВДВнавсегда! 1965–1967”.

Летели чуть больше часа и приземлились почемуто в Кларк Риджинал. Впрочем, причина выяснилась быстро: церемония проходила в Соллерсберге, индианском пригороде Луисвилла, и из этого маленького аэропорта добираться до места было гораздо удобнее и в десять раз ближе – Марта сэкономила нам часполтора.

Мы появились уже после того, как невеста сказала “да”. Народ, приглашенный на сочетание Эми, которую, как оказалось, полностью зовут теперь Эмилия Роза Дэйли, уже разбрелся по начинающей зеленеть лужайке, какието музыканты на сооруженной сцене настраивали инструменты, а молодожены принимали поздравления от запоздавших гостей. Мы стали последними и я, ступая по дорожке к улыбавшейся Эми и ее жениху, вдруг понял, что подаркато у меня никакого нет – то колье, что купила Марта, лежало в ящике стола в офисе! Мне стало неловко, и я спрятал руки за спину, понимая, что сейчас придется както выкручиваться.

И сразу в ладони ткнулась какаято приятная на ощупь коробочка. Я оглянулся и увидел, как ободряюще мне улыбается Марта, идущая следом.

Эми стояла перед нами в пурпурном (вот, зачем понадобились такие галстуки!) платье, радостная и с мокрыми дорожками на щеках. Если в тот миг она не была похожа на принцессу – значит, я ослеп и уже ничего не вижу!

Я протянул ей наш подарок, а она вдруг обняла меня и, захлюпав носом, разревелась – едва слышно для других, но прямо на моем плече, и поэтому я замер растеряно посреди праздника, ощущая на себе недоуменные взгляды гостей.

Её жених – смуглолицый блондин, чемто похожий на Курта Рассела, протянул мне руку, и мне пришлось жать ее все время, пока Эми увлажняла мой пиджак.

– Майк Дейли, – представился мне ее избранник. – А вас я знаю, мне Эми уши прожужжала: Сардж то, Сардж се.

Он открыто улыбался, демонстрируя слегка тронутые табачным налетом крепкие зубы с небольшой щербиной между нижними резцами.

– Поздравляю, – я не нашел других, лучших, слов.

Эми, тем временем, немного успокоилась и отступила к Майку.

Затем наступила очередь Захара и он, улыбаясь во всю возможную ширину, подарил им еще и карточку Visa: “на свадебное путешествие, если вы такое еще не планировали!”

Потом обнимались Марта и Эми, Марта и Майк, Майк и Эми, Оссия и Эми, Оссия и Майк и снова Майк и Эми. Алекс церемонно раскланялся с парочкой и вручил им конверт.

Захар начал болтать о какойто ерунде, вроде своих подвигов на Аппенинском полуострове, теперь пришла очередь мистера и миссис Дейли восторгаться его находчивостью и железной выдержкой.

Я отошел в сторону – к столу с закусками, потому что изрядно проголодался в дороге и был сразу перехвачен седым господином с крепкими сухими руками: правую он не церемонясь протянул мне:

– Эми вас очень ждала, мистер Саура, – сообщил мне дедок. – И мистера Майнце. Три последних дня только и было слышно: “приедут – не приедут!” Я отец невесты – Джордж Спротт. Называйте меня просто – Джордж. Вы так много сделали для моей девочки, что стали очень близки нашей семье – как еще один сын. Если не возражаете, я тоже буду называть вас Сарджем? Вот и хорошо, а теперь, думаю, нам стоит хорошенько выпить! Поверьте мне, когда станете отцом и будете выдавать свою единственную дочь замуж – вы прочувствуете всю полезность изобретения виски. Или джина – неважно!

Мистер Спротт рассмеялся, а мне оставалось только согласиться. Он слегка картавил и иногда осмысление его быстрой скороговорки стоило некоторого напряжения: проглоченные им буквы коверкали слова, заставляя догадываться о сути по контексту.

– Мне Зои, это моя супруга, вон она ходит с племянницами, говорила в последнее время: Джордж, то, что эти мальчики сделали для нашей семьи – больше, чем сделали все наши предки, работавшие без устали от рождения до смерти, но так и оставшиеся бедняками. – Он наполнил стаканы. – Ваше здоровье, Сардж!

Мы выпили по глотку, и к своему удивлению в жидкости я опознал водку – не такую противную, как доводилось мне пить в институте, гораздо мягче и без тошнотворного послевкусия, но все равно водку!

– Нравится Столи? – Джордж заметил движение моих бровей. – Вкусную дрянь сварили русские! Если не считать ракет и танков, то это единственное, что они умеют делать лучше всех!

Я посмотрел на бутылку – литровая “Столичная”.

– Первый раз пьете такое? – Не унимался Джордж. – Я специально заказал, чтобы всех удивить. У Эми по материнской линии русские корни, вот как бы символ. Дороговат, правда, целых пятнадцать долларов за бутылку, наш Smirnoff доступнее, но – экзотика! Из самой России.

– Замечательно! – я “оценил” вкус продукта. – Мы в свое время поучаствовали в становлении “КеллераКоллинза”, нужно было чтото подобное сварить. Пятнадцать долларов? С ума сойти!

– Эми говорила, что все, к чему вы прикасаетесь с мистером Майнце, сразу превращается в золото. Думаю, у вас был замечательный шанс показать русским, чья водка лучше! – Рассмеялся Спротт. Он еще раз прихлебнул из стакана и неожиданно выдал: – Сардж, вот вы молодой, умный, успешный человек, скажите мне, куда катится Америка? Я двадцать пять лет отработал на местном заводе мистера Форда. От мальчика при конвейере я добрался до должности старшего мастера участка. Я начинал с заработка в четыре с четвертью доллара в час, теперь я зарабатываю почти двадцать долларов за тот же час, но у меня нет на счетах такого количества денег, как у моей сопливой Эми! Черт, она ведь колледж закончила только потому, что я ее заставлял учиться ежедневно! А сейчас у нее на счету почти четверть миллиона! Я ведь думал помочь ей со свадьбой, но она отказалась! Она знает, что у меня нет лишних денег!

Я заглянул в его внимательные глаза: он на самом деле ждал объяснений. Это была не зависть к благосостоянию дочери – это было искреннее недоумение! Ему всю жизнь внушали: работайработайработай и будет тебе успех, но действительность опрокидывала все его жизненные постулаты. Джордж на самом деле не понимал – что такое делает его дочь, что ее доходы на порядок перекрывают его заработок? Разве она летает в космос? Нет. Может быть, она пишет романы или картины? Нет. Тогда, наверное, она ведет тяжелые юридические тяжбы? Тоже нет!

Это все читалось в его глазах и он на самом деле ждал объяснений, потому что считал, что я, тот, кто превращает слова в деньги, знаю об этом больше всех.

– У вас, Сардж, нет ответа?

– Есть, Джордж, но, боюсь, он вам не понравится.

– Но вы ведь не делаете ничего противозаконного?

– Что вы, Джордж! Мы всего лишь торгуем человеческой алчностью. Помогаем богатым стать еще богаче.

– Вот как? – он снова приложился к стакану. – Видимо, прибыльное занятие. Стоит водке согреться и она теряет свое очарование. Вы уже познакомились с Майком?

Я оглянулся на молодоженов, но на прежнем месте их уже не оказалось – вся молодежь большой группой проследовала к сцене, где уже слышались связные аккорды музыкантов.

– Да, с моим зятем, – уточнил Джордж. – Он с соседней улицы. Я хорошо знал его отца – он работал на том же участке, что и я. Только после развода со своей Мэри – лет восемь тому, он уехал в Шайенн. В Вайоминге. Слышали про такой? Сущая дыра, я там был както раз, еще когда служил в армии. Там ничего никогда не происходит. Луисвилл – город спокойный, а Шайенн – просто вселенская пустошь! Самая скучная столица штата из всех пятидесяти столиц. Даже скучнее нашего Франкфорта. Кроме военной базы, там вроде бы и нет ничего. А у Дейва – так зовут отца Майка, там небольшой участок земли возле ДэвилзТауэр. Слышали?

Я кивнул, хотя ничего не слышал ни о Вайоминге, ни о Шайенне, ни, тем более, о какойто башне Дьявола.

– Майк похож на отца, он хороший парень. Звезд с неба не хватает, трудолюбивый и упрямый. Как я. Он будет упираться всю жизнь, но никогда не заработает столько, сколько Эми заработала за последние пару лет. Понимаете, Сардж?

– Кажется, да, – я и в самом деле вдруг сообразил, чего он боится.

– А нет ничего хуже, когда в доме верховодит баба. Жизнь такова, что кто приносит больше денег, тот и глава в семье. Они, конечно, сейчас счастливы, но это ненадолго. И мне делается от этого… нехорошо, Сардж. Понимаете?

Он налил в свой опустевший стакан еще водки.

– Очень скоро это поймет и Эми. И станет подыскивать себе более удачную партию. А ведь Майк ухаживал за ней лет десять – со школы.

– А что я могу сделать? – Я развел руками. – Уволить ее?

Джордж Спротт рассмеялся:

– Знаете, Сардж, если бы я был достойным своих пуританских предков, я бы сказал: да, Сардж, увольте ее! Бабье место – у плиты. Но беда в том, что я тоже желаю счастья своей дочери. Я знаю, что деньги его не дают, Но и без денег оно непрочно. Я не знаю, как у них сложилось бы с Майком не будь вас, но выто есть! И поэтому у моей дочери есть приличный доход. Ей не придется считать центы, собирая на детские завтраки, как приходилось это делать Зои, но зато ей теперь придется работать над своим семейным счастьем в три раза больше, если, конечно, это для нее важно. Чтобы было у нее все хорошо! – Он поднял стакан и одним махом осушил его.

Я последовал его примеру.

Чуть позже, когда я рассказал ему, как работают на заводах в Италии и Германии, мы неспешно пошли к сцене, где уже гремела музыкакантри и суховатый баритон рассказывал собравшимся о том, что он “Никогда не прекратит любить тебя”. Довольно популярная песенка Гари Морриса в этом исполнении звучала едва ли не лучше, чем в оригинале. Потом были “Лучший год в моей жизни” Эдди Рэббита, “Ты можешь мечтать обо мне” Стива Варинера, а потом пошло чтото незнакомое – видимо, самодельное. Веселое и однообразное.

Народ бросился танцевать, раздался молодецкий топот и громкие крики вроде тех, что должны издавать ковбои.

Захар скакал в толпе между Мартой, Линдой, Марией и смущающейся Джоан – весь наш небольшой коллектив присутствовал на площадке. Невеста сверкала своим нарядом в самом центре – перед беснующимися музыкантами, рядом размахивал руками Майк. Под деревом, чуть на отшибе, стоял Алекс и рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу – Оссия. Они не знали здесь практически никого и поэтому держались вместе.

– Видите, Сардж, как немного нужно человеку для того, чтобы чувствовать себя счастливым? Музыка, друзья и немного алкоголя. – Джордж забрал из моей руки стакан. – Идите, Сардж, покажите этой шантрапе, как пляшут настоящие финансовые киты из Central Business Destrict (деловой район Луисвилла)!

Я посмотрел вверх, на начинающее темнеть небо – редкие облака обещали лунную ночь, легкий теплый южный ветер ерошил волосы и почемуто очень хотелось совершить какойнибудь подвиг.

Джордж ободрительно мне подмигнул и показал подбородком на парочку, замершую под дубом. Алекс все так же стоял неподвижным утесом, обозревая окрестности, а ирландка уже почти выплясывала джигу, но на площадку почемуто не шла.

Я раздумывал недолго: пригласил на танец раскрасневшуюся Оссию и мы “им показали”!

А уже наутро “началось”!

– Как, мистер Саура, не зная ваших целей, я могу сказать вам, что лучше и проще купить? Forbes, Fortune или BusinessWeek? У Time Warner есть еще Time! А у МакГроуХилла, кроме БизнесУик есть и Standard&Poors! Почему бы не приобрести заодно Bloomberg и Reuters? Если вам нет разницы? И пяток британских газет вроде Guardian или Financial Times? – Бригли никак не желал поверить, что моя речь о покупке “нескольких финансовых изданий” – не шутка.

– Действительно, – я задумался. – Если ктото один из этого строя начнет дудеть не в ту сторону, читатели решат, что речь идет просто о сумасшедшем редакторе. А если все вместе, то это, однако, тенденция будет.

В соседней комнате за полуприкрытой дверью сидели мои “спецы” – Гарри Зельц, оставшийся налаживать информационную безопасность, Саймон Белл, которого Захар решил на время оставить для изучения настоящей экономической безопасности, а не тех жалких специфических фокусов, к которым он привык в Союзе, и Вязовски – он теперь всюду сопровождал меня.

Ранним утром после свадьбы Захар вылетел в Москву – за Карнаухом и, возможно, Майцевымстаршим. Он забрал с собой Пике и Берри, имеющих в России массу официальных и не очень официальных контактов, рассчитывая этими знакомствами воспользоваться для быстрейшего исполнения своей миссии. Циммерман еще раньше отбыл в Канаду за физиком Берзыньшем, но чтото у него пока не склеивалось с вывозом ученого.

Все вроде бы шло хорошо.

– Сардж, – оборвал мои мечтания Бригли, – а что вы собираетесь проталкивать в этих изданиях?

Я задумался, потому что вопрос на самом деле был важен. Если напрямую начать проповедь о вселенском добре в лице изменившейся России, об открывающихся для энергичных людей возможностях, о передовой науке – мои издания просто никто не станет читать. Потому что “любовь” местных обывателей – от живущего под мостом бомжа до владельца особняка гденибудь в Травиле, что в в Мэриленде – к СССР со всей его Перестройкой, Гласностью и Горби была настороженной. Социализм с человеческим лицом пугал среднего американца не меньше, чем прежний – ощетинившийся ракетами. Стереотипы, искаженные факты и откровенное вранье настолько глубоко въелись в кору головного мозга Джонов и Мэри, что выбить их оттуда могло только время. Смена поколений, постоянный контакт, все такое… Да и тогда, скорее всего, в силу амбиций, давящих на отношения между людьми двух стран, не будет меж ними никакой дружбы.

– Вы же взрослый человек и должны понимать, что писать что попало вам не дадут? – продолжал сеять сомнения Бригли. – Засудят. За ложь, клевету, публикацию непроверенных данных – способов прекратить работу газеты сотни. Начиная с отказа типографий от договоренностей и остановки целлюлознобумажных комбинатов на переоснащение до банального подкупа журналистов и редакторов. Хотя могут не побрезговать и убийствами. Как бы газеты и журналы не кичились своими свободами, они могут печатать только то, что разрешено. Немногие американцы вам это скажут, но я – скажу. Потому что от вашего успеха зависит мой. А я на этой кухне не первый год – знаю, из чего варят на ней супы.

– Но ведь бывают статьи, идущие вразрез с общепринятой точкой зрения?

– Конечно, бывают! Это и называется “свобода слова”! – Фрэнк рассмеялся, огляделся в поисках выпивки и, заметив на столике у окна коллекционный коньяк (Захар притащил из одной из своих поездок), показал мне глазами свое желание промочить горло.

– Тогда в чем дело? – я налил ему, себе не стал, опасаясь алкоголизма.

Он с видом истинного ценителя поболтал янтарную жидкость в круглом бокале, но не пригубил, видимо, решил подогреть ладонью, как советовали редакторы Playboy.

– Все дело, Сардж, в статистике. Для того, чтобы в ложь поверили, она должна быть не только чудовищной, но и массовой. Когда раз в год в “USA Today” появляется призыв к социализации общества – это воспринимается как свобода выражения мыслей. Но когда таких статей станет по дюжине ежедневно – это будет доминирующая точка зрения, определяющая настроение читателей. Понимаете? А кому она нужна? – он все же глотнул коньяк и теперь стал разыскивать сигару.

Захар понавез множество подобной ерунды, поэтому я был во всеоружии. Гдето в ящике стола должны были быть деревянные ящички с Cohiba и Cuaba. Фрэнк в своем офисе курил доминиканские Carbonell или Montecristo, но таких у меня не было.

Я выудил коробочки и поставил их на стол, открыв крышки обеих. Глаза у Бригли разгорелись:

– Кубинские? Какая прелесть! Мне нужно бывать у вас почаще!

Он схватил сразу две… из каждой коробки и виновато посмотрел на меня.

– Не могу удержаться. Это страсть на всю жизнь, Сардж. Позволите?

– Угощайтесь, Фрэнк. Мы с Заком некурящие, нам это добро ни к чему. Только для добрых друзей держим.

– Спасибо. Зак часто бывает в Гаване?

– Я не очень отслеживаю его перемещения, но знаю, что иногда бывает. Редко. Знаете же все эти эмбарго, блокады…

Я понял его мысль, но ждал, когда он сам ее озвучит, чтобы это было не моим предложением, а его просьбой. И он знал, что именно этого я и жду и потому не спешил.

– Так вот, Сардж, если вы начнете систематически проталкивать нечто отличное от того, что нужно господам из дома Гувера, Лэнгли, ребятам Абрамовича (Бюро разведки и исследований Госдепа), некоторых занятных департаментов Минфина вроде Управления финансовой разведки и изучения терроризма, и, конечно, ФортМида, то на вас скоро обратят внимание. При любом губернаторе есть целый отдел, который занимается перлюстрацией прессы, выявлением крамолы и системных нападок. Что уж говорить о таких монстрах как Минфин? Если деньги – кровь экономики, то пресса – ее дух. Глупо оставлять этот дух бесконтрольным, не так ли?

Я задумался, потому что то, что было “гладким на бумаге”: “изменить общественное мнение, пользуясь возможностями прессы, телевидения, радио”, на самом деле выходило долгим и чреватым разоблачениями процессом, в котором стоило соблюдать предельную осторожность. Если деньги – инструмент обезличенный и обоюдоострый, то пресса – дело персонифицированное и поэтому совершенно подконтрольное. Кто написал статью? Первую, вторую, пятую, семнадцатую? ЛяпкинТяпкин? А подать сюда ЛяпкинаТяпкина! Вы, Ляпкин, полный мудак, если позволяете себе такие мысли, а нашим читателям мудачьи мысли неинтересны. Вы уволены! Вот и вся недолга.

Как переубедить людей, воспитанных на “Красном рассвете”? Я посмотрел недавно этот “шедевр” с Чарли Шином и Патриком Суэйзи, снятый режиссером, получившим известность после “Конанаварвара”. Гнусную нелогичную поделку о том, как СССР с группой латиноамериканских прихлебателей – Кубой, Никарагуа напали на несчастные США. Никого не трогало, что весь этот фильм был построен на вопиющем идиотизме. У Советского Союза не было никаких причин вторгаться в самую середину США, оставив противнику наиболее развитые районы, у реального СССР даже нет средств доставки своих дивизий на территорию США! А вот у “империи добра” их было хоть отбавляй! Главное – там мерзкие бородатые русские монстры убивали несчастных мирных американцев! И теперь зрителю, вкусившему этой дряни, хоть кол на голове теши: в его тупых мозгах сохранилась установка – русские убьют всех! Зато коммунистический Китай неожиданно стал в этой киновойне союзником США и сделано это было не зря – общественность готовилась к тому, что с Китаем можно иметь дело!

Можно подумать, это русские заливали напалмом и отравляющей химией джунгли во Вьетнаме; можно представить, что это советские летчики сбросили атомные бомбы на тыловые города – и при всем этом оказались едва ли не библейскими агнцами – мирными, белоснежными кудрявыми овечками! Это русские подсадили сто лет назад весь Китай на опиум вопреки прямому запрету на торговлю наркотиками? И устроили две войны, чтобы наркоманами стала не десятая часть населения, а едва не половина? Это СССР снимал вот это гнусное дерьмо: “Красный рассвет”, “Вторжение в США”, “Красный лис”, “Красный скорпион” и прочую “красную” дрянь? Это Абдулов, Калныньш и Басилашвили кривили злобные морды на экране, изображая конченых идиотов и садистов? Нет, это были Шон Коннери, Клинт Иствуд, Чарли Шин, Дольф Лундгрен, Патрик Суэйзи, Чак Норрис – очень уважаемые и богатые люди валяли ваньку на экране, показывая русских ублюдками, недостойными жить на одной планете с благословенной Америкой! Это Россия окружила США своими военными базами и ядерными боеголовками? Это СССР вводит торговые эмбарго по идиотским, высосанным из пальца поводам? В который раз я осознал, что советской пропаганде до американской еще расти и расти, а пока все эти идеологические отделы ЦК, цензура и КГБ – сплошная любительщина, годящаяся только для самоуспокоения. Подмена реальной работы ее имитацией.

И такая злость одолела меня в то мгновение, что я едва не скрутил в узел нож для вскрытия писем. Наверное, не стоило так проявлять свои эмоции, но сдержаться я не смог. Как же я ненавидел в тот момент это мерзкое, тупое, лживое племя кукловодов, измышляющих самую чудовищную ложь и заставляющих людей в нее верить!

Мне стоило большого усилия успокоиться и начать думать конструктивно.

Я отвернулся, отошел к приоткрытому окну, сделал вид, что задумался над словами Фрэнка.

– И как мне быть? – Я “вспомнил” одно из еще не сказанных поучений Стива Джобса: “Нет смысла нанимать толковых людей и заставлять их чтото делать. Мы нанимаем толковых людей, чтобы они говорили, что нужно делать нам”. Ну или както так. Для себя этот принцип я формулировал вот как: не нужно своим руководством мешать людям работать.

– Это зависит от целей, – пыхнув дымом, сообщил мне очевидное Бригли.

– Цели просты, – я пожал плечами. – Деньги. Очень много денег. Вы же видите, что происходит в России?

– Признаться, не слежу. Мне хватает тех новостей, что приходят с Капитолийского холма.

– Россия отчаянно ищет деньги. Но я немножко знаю эту страну: каждый вложенный доллар вернется десятком! А ведь есть еще Китай, Индия…

– Так в чем же дело? Вкладывайте! – он то ли издевался, то ли на самом деле не понимал.

– Все просто, Фрэнк. Если я начну один вкладывать в русских или китайцев только свои доллары – их у меня просто отберут. Но если этим же займутся и другие, многие: от Рокфеллеров и Кеннеди до вас и Майкла Джексона – русские встанут перед лицом военного столкновения с США и вообще с НАТО, в случае возникновения желания присвоить права собственности на эффект от наших инвестиций. Понимаете? Я просто желаю защитить свои миллионы. – Не говорить же ему, что защищать капиталы я собираюсь как раз от англосаксов, а не от русских, относящихся со священным восторгом к любым иностранным вложениям в свою экономику. Арман Хаммер не даст соврать.

– Как это русские говорят? Kolchozz, да?

– Не очень понимаю, о чем вы, Фрэнк?

– У моей сестры муж из Северной Дакоты. А там живут в основном немцы и норвежцы. Дьявол! Да там любой – если не немец, то норвежец, редко швед. Шмидты и Олафсоны сплошные. Его отец был в числе тех парней, что выжили под Сталинградом. И имели наглость выжить и после восстановления хозяйства разрушенной России. Потом он перебрался сюда, его сын – Арнольд – женился на нашей Маргарэт. Он говорил, что русские фермеры, чтобы нести поменьше расходов, объединяют свои хозяйства в одно: у когото есть трактор, у когото молотилка, у третьего – мельница. И получают полный цикл обработки земли при меньших затратах. Kolchozz!

– Хорошая модель. Нужно дяде Сэму рассказать.

– Дяде Сэму?! – Бригли улыбался – непосредственно и открыто, как умеют только младенцы.

– Моему дяде Сэмюэлю Батту – он фермер и вечно мучается с наймом сезонных работников. А если бы он объединился с парой соседей – множество проблем оказалось бы снято.

– И как бы они делили выручку?

– Мнето откуда знать, Фрэнк? Наверное, как акционеры…

– О'кей, Сардж, нет ничего плохого в том, чтобы развиваться. Пусть попробуют. Только, думаю, все это уже было. Возвращаясь к нашей беседе… Мне нравится ваш идеализм и неискушенность, в конце концов, это дилетанты придумали атомную энергетику, а профессионалы построили “Титаник” и “Гинденбург”. Допустим. Вот купил Серхио Саура самые влиятельные газеты и журналы, и решил изменить мир. Кто станет писать статьи? Те люди, те “акулы пера”, что сделали себе имя на антисоветских статейках? Вы уверены, что они смогут сделать подобное? Я – нет! Вам придется их разогнать и их с удовольствием примут издания второго эшелона. И очень быстро окажутся в первом, а ваши – напротив – спустятся во второй. Поймите, нельзя ломать об колено живой организм! Это только русские умеют. И китайцы, но тем, кажется, вообще все земное – до заднего места.

Он был прав.

Стоило подумать немного, прежде чем вкладываться в предприятие с неясными перспективами.

Мы еще недолго поболтали о предстоящей встрече с пулом пишущей братии – кого следовало затащить на скорую мою с ними встречу, а чьего внимания лучше избежать. Потом Бригли не вытерпел:

– Сардж, – проникновенным голосом сказал он, – если вдруг ваш приятель Зак окажется в окрестностях Гаваны, не могу ли я…

– Вам, Фрэнк, что больше нравится? Cohiba?

– Лучше “La Gloria Cubana”, но я не настаиваю.

– Хорошо, дружище! Он привезет. – Пообещал я и выпроводил Фрэнка, вручив ему на прощанье коробку с Cuaba.

Мои ГБшники выползли из своей берлоги, и первым на мой вопросительный взгляд отозвался Алан Пике:

– Не, ну а что, он прав кругом. Полезем в лоб – разделают как бог черепаху.

Зельц чвыркнул носом, а многоопытный Саймон Белл сказал:

– Все равно это нужно делать. Пусть не давить сразу из них сок, но за пятьдесятьдвадцать лет приучить этих людей к мысли, что мир не ограничивается восточным и западным берегом Америки.

В этот момент раздалась трель интеркома, и в помещении зазвенел голос Линды:

– Сардж, мне Зак поручил созвониться с Джейсоном Старком.

– И?… – я знал, что она хотела мне сообщить, но еще не решил, как к этому отнестись.

– В общем, он с радостью согласился на то, чтобы Оссия работала в нашем офисе. Он приглашает вас в Чикаго, ну и все такое…

– Это вам Зак поручил?

– Ну да, – пробормотала Линда. – Я чтото не так сделала?

– А что говорит сама мисс О’Лири?

– Она улыбается и краснеет, Сардж. – Я прямотаки видел эту ехидную ухмылку на том конце провода.

– Хорошо, Линда, – я на мгновение задумался, – зачислите ее в штат Снайла ассистентом.

– Но Сардж, – у Линды было свое мнение на трудоустройство Оссии, – мне мистер Майнце выдал четкие инструкции определить мисс O’Лири секретарем именно к вам!

– А я говорю – к Снайлу! И хватит об этом! – Я почемуто раздражался от ее упрямства.

– Хорошо, сэр, я сделаю, как вы сказали. – Она положила трубку.

– Тяжело с бабьем, да? – сочувственно вздохнул Зельц.

– Поубивал бы! – выдохнул я. – Выбешивают!

Самый пожилой среди нас – Теодор Берри – поднял распечатанную бутылку:

– Вот хорошая альтернатива бабам. Только убивает еще вернее. А это хлыщ прав. Это там, – он показал глазами кудато в сторону, – у нас, все определяет генеральная линия партии. Если у власти конь педальный, то и журналюги будут конягами прикидываться. Не бывает, чтобы хвост махал собакой. Любой шелкопер, если желает добиться успеха, должен быть выгоден власти. Иначе он очень быстро станет пустотой.

И снова тренькнул интерком:

– Сардж, здесь Том, он очень хочет вас видеть, – Линда говорила сквозь зубы, словно я отобрал у нее любимую конфету.

– Хорошо, Линда, – ответил я. – Пусть выпьет кофе и познакомь его с его новым секретарем!

Я положил трубку и возопил вполголоса:

– Когда уже я смогу на чемто сосредоточиться???

– Терпи, казак, – поднимаясь, посоветовал Теодор Берри. – Мы займемся концепцией информационного давления. Я с … Гарри. К концу недели представим чтото жизненное. А пока постарайся просто обаять этих борзописцев, что притащит к тебе Фрэнк. И обязательно – поддержать материально их таланты.

– Спасибо, Тео, что верите в меня. Спасибо, – Зальц и Берри вышли из кабинета, а Вязовски снова скрылся в подсобке.

Со Снайлом мы проговорили еще два часа, обсудив ближайшие перспективы рынков и эта беседа натолкнула меня на мысль: если лет через пятнадцать вся мировая торговля ценными бумагами станет крутиться вокруг их производных, то не нужно ли мне встать у истоков этого процесса? Конечно, деривативы в их простейшем проявлении – опционах, форвардах, валютных свопах – присутствовали и сейчас, но нынешний их рынок и будущий – две очень большие разницы. Том оценил возможности хэджирования сделок через CDS (кредитный дефолтный своп – дериватив, один из биржевых инструментов), EDS (экзотические свопы – тоже способ делать деньги из облаков), рассказал о своем опыте работы с процентными свопами и бинарными опционами, которые продвигал на бирже в Чикаго до нашего появления. Мы остались довольны друг другом – Том получил новые идеи, сулящие хороший доход, а я в который раз убедился, что работаю с честным профессионалом.

Захар обещал мне представить по возвращению из Союза мистера Чоу из Сингапура, сэра Арчибальда, сведущего в тайных механизмах работы лондонского Сити и Рейнхарда Волчека, орудующего на бирже Гамбурга – они должны были стать для нас региональными Снайлами. И если мы не обманывались в ожиданиях, то наш денежный насос должен был существенно набрать мощность.

– Линда сказала, что у меня теперь новая секретарша? – как бы невзначай поинтересовался Том. – Куда мне теперь девать старую?

– Том, ну хоть ты не морочь мне голову! Просто перспективная исполнительная девочка. Приставь ее куданибудь. Цветы поливать, не знаю…

– Ты ей доверяешь?

– Наверное, – я на самом деле не знал. Да и было мне это безразлично. Прежде доверял я только Захару, а остальных всего лишь использовал.

– Хорошо, пока я определю ее в помощники к Фишеру, а то он крайне негативно относится к бумажной работе и она будет полезна.

– Как знаешь, Том, как знаешь. Можешь посадить ее здесь у себя, – Снайл, выкупивший здание, расположился со своими подручными на четвертом этаже, – главное, избавь меня от разговоров о ней, хорошо?

– Как скажешь, Сардж, как скажешь, – Том направился к двери, но на полпути оглянулся: – Что с ней не так, Сардж?

– Иди, Том, займись делом, – выдохнул я.

## Глава 8

Через неделю Теодор и Гарри действительно представили концепцию мягкого информационного давления.

Состояла она из множества пунктов и была рассчитана на двадцатьтридцать лет. Они отказались от прямой пропаганды в “серьезных” изданиях и решили сосредоточить усилия на комиксах, детской литературе, познавательной и художественной – чтобы избавить еще только начинающее соображать население от навязываемых стереотипов. Никаких шапокушанок, водки, гармошек, медведей в городах и Распутиных! Все это нужно было ненавязчиво вытравить из представлений среднего американца от пятнадцати лет и младше. Того, кто сейчас ходит в школу или ползает в яслях. Их родители и деды, искалеченные “холодной войной”, пусть пребывают в своих фантазиях. Молодых всегда больше, чем старых.

Пусть герои Marvel спасают русских и армян от военной угрозы неведомых Коалиций и Альянсов, прибывающих порабощать несчастных на авианосцах. Непременно на авианосцах. А американские дети сочувствуют, сопереживают, чувствуют боль других народов.

Вместе с тем по их сценарию нужно было в каждом городе с населением в сто тысяч и выше открыть центр дружбы народов. Не обязательно русских – пусть будут хоть узбекские, хоть грузинские, можно и корейские и вьетнамские! Важно, чтобы эти центры могли предлагать реальные бесплатные услуги: заменить собою воскресные школы и детские сады – чтобы каждый родитель знал, что отдав в такое место свое чадо, он получит его обратно накормленным, веселым и здоровым – и абсолютно при этом бесплатно! Чтобы все эти центры предлагали каждому городу обмен студентами, языковую практику в контакте с носителями языка, поездки в разные страны – от Франции до Монголии.

Желаете глобализации? Будет вам глобализация, но не так, как она задумана вами! Будет не глобализация рынков, а глобализация сознания. И внушаемый звезднополосатый патриотизм мы размоем миллионом соблазнов!

План БерриЗальца так же предусматривал создание нескольких научнопопулярных изданий, способных на равных соревноваться с насквозь американизированными “Popular Mechanics”, “Geo”, “SciAm” и остальными подобными: чтото перекупить, чтото сделать заново, возродить давно забытые вроде “Science and Invention”. Важно, чтобы читатель получал не однобокое представление о мире науки и техники в стиле: “все открытия делаются в Америке и разворовываются всем остальным миром”.

Была в их работе и альтернатива Нобелевской премии – имени “русского Моргана” Николая Второва. Её размер предполагался на уровне трех Нобелевских, а принципы награждения не сильно отличались от оригинала. Только что было номинаций побольше – у Второва нашлось место и для математиков и для биологов и для врачей и даже для инженеров и архитекторов.

Премию должна была вручать какаято из европейских академий наук – французская или немецкая, может быть, австрийская, но при непременном участии в голосовании всех прошлогодних номинантов – русских, китайцев, американцев – без разницы. И это было самым узким местом пункта о премиях – убедить европейцев в необходимости введения такой альтернативы и отказаться от полного контроля над ее присуждением.

На мой взгляд, упущенной планом оказалась лишь музыка, но ни Берри, ни Зальц, ни я ничего предложить на этом поле не могли. Заменить или разбавить англоязычный поп было решительно нечем. Хотя, конечно, можно поездить по Латинской Америке и поискать несостоявшихся Мигелей Тело и Шакир… Но вложенные средства вряд ли дали бы какойто сравнимый эффект. А музыка в современной культуре – это очень много. Это целый образ жизни, к которому тянется молодое поколение, это тот самый джинн, исполняющий желания владеющего лампой. Можно сто лет пропагандировать успехи ученых в квантовой физике и никто этих успехов не оценит – потому что просто не поймут о чем идет речь, в то время как попмузыка проста и незатейлива, доступна абсолютному большинству и непропорционально великолепно вознаграждает занимающегося ею. Сколько математиков, писателей или художников могут похвастаться многомиллионными доходами? А среди музыкантов, написавших десяток простеньких, узнаваемых мелодий, такие удачливые отнюдь не редкость! И пока эта диспропорция сохраняется – быть третьим справа у KISS будет куда выгоднее, чем заниматься полезным для общества (и для себя) делом. Попмузыка – это синоним успешности, популярности и счастья в нынешнем мире. И очень жалко, что никакой массовой альтернативы мы предложить не могли.

Я прикинул примерную смету реализации их проекта, и вышло у меня нечто запредельное, на что не хватило бы средств и у старика Рокфеллера. Если, конечно, делать дело, рассчитывая на успех, а не для галочки.

Но начать можно было уже сейчас

Теперь я знал, чем следует нагрузить “нашего человека” с Кейстрит в Вашингтоне – Бенджи Уилкокса! “Тексако”тексакой, и бросать я ее и не подумаю – пусть Бен потешит свое самолюбие, но это всего лишь деньги, нам же следовало позаботиться о том, чтобы не испарился дружественный эффект горбачевской Перестройки и американские политики не сильно вникали в то, что происходит в наших “Центрах дружбы”. Вот это – на самом деле важная задача.

Инициатива наказуема исполнением и это придумали не коммунисты. Поэтому воплощать идеи Зальца и Берри будут сами Гарри и Теодор – задача как раз по их силам и призванию. И множество эмигрантов из СССР, хлынувших в последние годы в Штаты, им в этом помогут – нужно же дать людям работу, достойную их вывезенного из Союза образования? Пусть станут вольными или невольными агитаторами за свою брошенную Родину. Им за это воздастся. Главное, чтобы русские начали присутствовать всюду – в бизнесе, искусстве, медицине, особенно в школах, где никому нет дела до их политических пристрастий.

Я очень люблю, когда сходятся ответы решенной задачи с теми, что размещены на последних страницах задачника.

Стараниями Снайла и европейскоазиатских управляющих нашими фондами дела шли в гору: каждый день совокупность их опыта, моего дара и программ Бойда приносили нам по сотнедругой миллионов. Одна неделя – один миллиард, иногда полтора. В свободной, спокойной обстановке без особых потрясений на рынке. Особенно радовал рост цен на токийскую землю – виртуальная прибыль от этого размещения фондов составляла до половины общей.

Снайл несколько раз пытался внушить мне мысль, что давнымдавно пора размещать бумаги нашего фонда на рынке, но у меня было свое мнение на этот счет, и лишние акционеры мне пока были ни к чему. Конечно, узнав о прибылях Gyperbore trust, биржевой народ устроит замечательное ралли вокруг наших бумаг, но все это до поры до времени. Ни делиться с кемто прибылями, ни отчитываться перед собранием акционеров я не собирался. Наш фонд владел многими публичными компаниями, сам оставаясь при этом частной, закрытой от публики структурой, и меня это устраивало как нельзя лучше. Даже не жалко было того десяткадругого миллиардов, что быстро нарисовались бы на наших счетах в случае моего согласия на IPO.

Но зато никто не запрещает нам завести несколько подобных фондовпустышек, полностью публичных и “прозрачных” и поделиться с ними прибылью – вот в них пусть вкладываются биржевые спекулянты всех мастей.

Quantum, Madoff Investment Securities LLC, сотни других аферистов – всех героев котировок и валютных интервенций мы будем рады принять в свои объятия! Их раздутые капиталы очень нам пригодятся. Снайл согласился со мной и отбыл в Чикаго и НьюЙорк учреждать еще десяток деньгососных организаций.

Нефть болталась гдето у нижней границы ценового диапазона, золото тоже упало с казавшихся уже недостижимыми 850 долларов к 350 и в ближайшие десятьпятнадцать лет упадет еще ниже – на сотню баксов. Все тихо, прогнозируемо, спокойно.

Вскоре должен был появиться Рони Маккой, завершивший слияние наших банков в Кливленде и желающий прикупить еще несколько подобных небольших заведений. Я хотел ему предложить Barings Bank – тот самый, бывший некогда конкурентам семейке Ротшильдов, а ныне, хоть и всемирно известный, но влачащий жалкое существование. И господин Ник Лисон, который убьет этот банк через семь лет, уже приступил к работе в нем. Отдавать за 1 фунт голландской ING в 95 году столь вкусный банк, славный едва ли не трехвековой историей, я не собирался. А Лисону найдется работа и у J. P. Morgan – там самое ему место. Пусть разоряет этот замечательный банк. От Моргана не убудет!

Никогда радость не бывает полной и я уже привык к тому, что если все идет хорошо – готовься к удару.

Линда позвонила по интеркому перед самым обедом, когда я уже размышлял о том, какому блюду сегодня украсить мой стол, и сказала:

– Сардж, здесь какойто господин. Итальянец. Он желает встретиться с тобой и Заком.

Я не ждал никаких итальянцев и в каждом из них подозревал тайного мафиози, поэтому мое хорошее настроение как ветром сдуло:

– Кто он, Линда?

Послышался ее вопрос, заданный посетителю, его неразборчивое бормотание и удивленные возгласы когото из девчонок.

– Их двое. Стэнли Гернсбек. Из ФБР. И с ним этот итальянец. Полицейский из Вероны, – ее голос дрогнул, потому что она вспомнила про наш “веронский банк” и историю с “похищением” Майцева. – Наверное, он хочет прояснить детали киднепинга, Сардж. Никколо Паццони. Так он представился.

Онато принимала все это действо за правду. А мы доигрались…

Фамилия Гернсбек была мне смутно знакома. Не самая распространенная, но я точно ее гдето слышал.

– Пусть войдет, – разрешил я. – И Алекса позови тоже. И еще когонибудь со второго этажа.

На втором этаже Снайл разместил адвокатское бюро и велел мне разговаривать с официалами и всякими другими “умниками” только в присутствии когонибудь из этой сильно профессиональной братии.

Человек из ФБР был похож на сушеную рыбу – тощий, сморщенный и весь какойто несчастный. И посмотрев на его лицо, я понял. Литературная премия “Хьюго”! Наверняка она была названа в честь его родственника Хьюго Гернсбека – такой же длинный мясистый нос выдавал фамильную принадлежность.

Итальянец оказался седоватым сеньором в дешевом, но опрятном костюме. Больше ничего примечательного, за исключением очень строгого и пронзительного взгляда, я в его облике не обнаружил.

– Здравствуйте, мистер Саура, – первым поздоровался американец и мельком показал мне свой жетон.

Всегда умиляло американское доверие своим полицейским, особенно в боевиках, которых насмотрелся я за несколько лет изрядно. Махнет агент жестянкой – и нате вам, преступники колются один за другим без всяких дополнительных усилий с его стороны.

На меня его значок не произвел впечатления. Таких можно было наделать в ближайшей автомастерской десятки по три доллара за штуку. Вместе с орлом и полировкой и с уникальным номером на каждом.

– Бонджорно, сеньор, – вслед за ним кивнул и итальянец. Его голос оказался неожиданно высоким.

– Чем обязан? – я и на родине не очень любил представителей законности, а уж местные и подавно казались мне сплошь кровожадными упырями, явившимися вкусить моей крови. Но на лице держал дежурную гримасу нетерпения и легкой заинтересованности их визитом. – Присаживайтесь, сейчас подойдут мой адвокат и личный агент. Если курите, можете курить.

И я попросил Линду, мелькнувшую в проеме все еще открытой двери, принести пепельницу.

– Спасибо, мистер Саура, – поблагодарил вислоносый Гернсбек и достал из внутреннего кармана пиджака пачку Lucky Strike.

Пыхнув дымом, он уселся за мой стол:

– Мистер Саура, мой коллега вчера прибыл из Италии, чтобы поговорить с вами и вашим компаньоном… Мистером… ээ… Память ни к черту.

Я молчал. Как говорил наш сосед, вечный враг бабки Вали – непутевый Степка: “Чем меньше языком треплешь, тем короче срок. Быстрое признание удлиняет наказание”. Не думаю, что изза разницы в континентальной принадлежности местные блюстители правопорядка в этом чемто отличаются от наших доморощенных Пинкертонов.

Гернсбек, не дождавшись от меня уточнения, достал из внутреннего кармана сначала очки, потом записную книжку, примостил оптику на свой выдающийся нос, и прочел гдето в середине книжки, на постоянно выпадающем из переплета листке:

– Мистер… Закария Майнце. Так ведь зовут вашего партнера?

Дверь открылась и вошли Вязовски и едва знакомый мне адвокат Милтон. То ли Джон, то ли Джим – я все время путался.

– Этим господам обязательно присутствовать на нашей беседе? – Гернсбек сложил очки и отправил их в недра своего костюма.

– Мистер Гернсбек, я совершенно не надеюсь на свою память, – я старался улыбаться дружелюбно, – все забываю. Такая беда. Поэтому эти господа помогут мне запомнить нашу беседу. Только и всего.

– Как пожелаете. Вы на своей территории и в своем праве.

Милтон с Алексом разместились на креслах у журнального столика – там, где мы с Захаром обычно дегустировали спиртное.

– Это все? – посмотрев на них, осведомился агент Гернсбек. – А где мистер Майнце?

– Зака сейчас нет, он гдето в Европе. Итак, мистер Гернсбек, сеньор Паццони, что вы хотели узнать?

– Как я уже говорил, мой коллега прибыл из Италии. Комиссар полиции, если вам это о чемнибудь говорит. Он не очень хорошо владеет английским, даже, если это останется между нами, скажем точнее – едваедва можно понять, о чем он говорит, если вдруг ему захочется заговорить самому. Но зато он может разобрать довольно беглый разговор на английском. Такое бывает с людьми – язык знают, а говорить не могут. Наверное, дело в языковой практике.

– Должно быть, важная птица этот комиссар полиции? Как Коррадо Катани? Мафиянаркотикиконтрабанда бриллиантов? Должен вас разочаровать, мистер Гернсбек. Ничего этого у нас нет. Наверное, вам стоит объяснить вашему коллеге, что Аль Капоне уже сорок лет как умер. Да и жил он в последние годы гдето во Флориде, кажется?

– У вас слишком острый язык, мистер Саура. Не знаю, кто такой мистер Катани, но нет, перечисленные вами товары не интересуют комиссара. А вот взрыв в Hotel Porta Palio, что в Вероне, очень моего коллегу интересует.

– Итальянская полиция во всех взрывах на территории своей страны подозревает американских бизнесменов? – я впервые услышал голос Милтона.

– Это…, ФБРовец уставился на меня.

– Это мой адвокат – мистер Милтон.

– Нет, мистер Милтон, – развернулся к нему Гернсбек, – ни о каких подозрениях пока речи не идет. Все дело в том, что погибли два постояльца итальянского отеля. Как раз в их номерах и рвануло. Разумеется, сеньор Паццони первым делом установил личности погибших. И они оказались американцами, приехавшими в Верону на машине, взятой напрокат в миланском филиале Sixt. Мистеры Деннис Блэк и Уильям Донован. Вам о чемто говорят их имена?

– Разве не “Красные бригады” взяли на себя ответственность за тот взрыв? – вяло поинтересовался Вязовски.

– Такой звонок был, – согласился Гернбек. – Только сеньор Паццони не очень в этот звонок верит. Гораздо больше этот случай напоминает разборки между наркобаронами. Таких полно и в Италии, но там это решается, чаще всего, простым выстрелом в голову с проезжающего мимо мотоцикла – тихо, чисто, без ужасающих подробностей. И всем все сразу понятно. А вот так – с выгоревшими номерами в отеле, с кишками на стенах, с толпой зевак и срочными выпусками новостей на региональном тиви – так поступают только американские бандиты.

– И какие же подробности привели вас сюда?

– Итальянской полиции далеко до оснащенности нашего ведомства, – начал издалека Гернсбек, – но вот в том, что у них весьма светлые головы сомневаться не приходится. Коллеги сеньора Паццони провели большую работу. Они составили фотороботы безвременно усопших постояльцев, добыли ксерокопии документов, оставленных в прокатном агентстве. Там же, в Sixt’е, один из сотрудников компании припомнил, что в разговоре эти господа упоминали СанРемо. Его еще удивило, что собрались они туда уже после фестиваля. И он им на это указал, а они сказали, что достаточно пофестивалили на своем веку и теперь желают недолго побыть в покое. Дальше, как вы понимаете, наши итальянские коллеги прокатились до СанРемо. Люблю Европу – там все рядом. Это у нас чтобы из Луисвилла попасть в Даллас к примеру, нужно долго готовится, согласовывать визит с начальством обоих городов, рисовать себе командировочные предписания… Много мороки. А там – утром на одном конце страны, к вечеру – в противоположном, а к утру уже можно вернуться на работу. Вы позволите? – он достал еще одну сигарету.

– Конечно, и что же было дальше в вашей увлекательной истории?

– А дальше след почти оборвался. Потому что в отеле, где остановились Блэк и Донован, о них ничего сказать не могли. Но зато сказали в соседнем. Сеньор Паццони дотошный человек и своих подчиненных приучил к тому же. И один из них подумал – если бы я приехал в СанРемо, я бы заехал в несколько отелей, прежде чем в какомто остановиться. Он ошибся – покойные поехали сразу в Hotel Paradiso, – федеральный агент так бойко сыпал названиями, что я уже совсем не сомневался, что представление с очками и записной книжкой было не больше чем рассчитанным на чтото шоу. – Но зато их пару раз видели в Royal Hotel Sanremo. И оба раза приходили они к вам, мистер Саура! И были у вас подолгу. Их видели служащие отеля, официанты в ресторане отметили их скуповатые чаевые…

Он выпустил клуб дыма в потолок, зачемто переложил с места на место перьевую ручку, лежавшую на столе, и добавил:

– А потом в одном из чемоданов, найденных на месте взрыва в Вероне, еще один дотошный сотрудник обнаружил вот это, – Гернсбек достал из внутреннего кармана бумагу, на которой я, к своему ужасу, увидел копию факса с Захаром с той самой дебильной картонкой на груди, в которой он требовал за себя выкуп. – Этот господин как раз и был нами идентифицирован как ваш компаньон и партнер Закария Майнце. Сразу напрашивался вывод, что Донован с Блэком и были неведомыми похитителями мистера Майнце. Но потом все же наши итальянские коллеги решили, что действия этих господ больше напоминают поиски похитителей и предположили, что Донован и Блэк – сотрудники какогото детективного агентства, занимающиеся розыском похищенного. Но тогда зачем их взрывать?

Он повернулся к Паццони и чтото быстро протараторил на итальянском.

– Си, Стэнли, все верно, – прозвенел комиссар. – Продолжай.

– Ну и последняя версия веронских полицейских, до которой они дошли своим умом, состояла в том, что это вы похитили своего компаньона и убили его, чтобы завладеть его долей в бизнесе.

Я рассмеялся и вслед за мной расхохотались и оба полицейских.

– Точно! – тыча пальцем в своего смеющегося коллегу, сказал Гернсбек. – Точно так они и думали, пока не подняли документы авиакомпании, перевезших вас обоих в Чикагский О’Хара! И теперь все стало совсем непонятно. Зачем вам нужно было убивать этих людей?

– Это официальное обвинение, агент Гернсбек? – поднялся со своего места Милтон.

– Что вы! Нет, конечно! Это рассуждение в порядке бреда на заданную тему. В общем, чем больше мои коллеги из Вероны узнавали о вас, мистер Саура, тем любопытнее им становилось. Согласитесь, в наши дни редко кто устраивает взрывы из любви к искусству? Любой взрыв должен быть чемто оправдан, не так ли? Ну и уж коли все это крутится вокруг вас и вашего компаньона, то мы и хотели бы получить коекакие ответы. Мне, кажется, это разумно. Мы в любом случае откроем свое дело по этому взрыву – погибли американские граждане и мы должны узнать причины их гибели и наказать виновных. Вы это понимаете?

Чтото еще там, в Италии, подсказывало мне, что нельзя вот так взять и взорвать гостиницу, рассчитывая, что все сойдет с рук.

– Так что скажете, мистер Саура? – давил агент. – Еще нам очень хотелось бы знать, где сейчас скрывается мистер Майнце. Жив ли он вообще?

Гернсбек снова рассмеялся – сухим дробным смешком.

– Если это официальный допрос, то… – Милтон подошел к столу, но закончить фразу не успел.

– Остыньте, Джим, – сказал я. – Все просто, агент. Погибшие действительно были нашими знакомыми и, если вы опросите персонал в офисе, людей с автостоянки, то установите это наверняка. Отказываться от этого знакомства я не стану. Все было почти так, как вы описали, за исключением нескольких деталей. Все дело в том, что мой друг Зак очень любит всякие веселые розыгрыши. Я даже пару раз выгонял его из офиса за особенно злые шутки. Вот и в этот раз он зачемто решил меня разыграть. Зак сделал эту фотографию сам. И придумал целую пьесу, чтобы ввести в заблуждение меня и Донована с Блэком. Но мы же знаем, что нынешние террористыкоммунисты уже совсем не те, что еще пять лет назад, хотя, должен признать, что сначала мы ему поверили. А когда примчались в СанРемо, все это оказалось дурной шуткой. Все выяснилось достаточно быстро. Вот и все. А потом Уильям и Дени уехали в Верону. У них там были какието дела. Снимок Дени оставил себе на память, чтобы показать жене или подруге – он не уточнял, очередной розыгрыш Майнце.

– Джон, – поправил меня Милтон.

– Простите, Джон, теперь я запомню ваше имя наверняка. Вы удовлетворены, сеньор Паццони?

– А взрыв, – напомнил Гернсбек, – тоже часть розыгрыша?

– А взрыв, агент Гернсбек, сэр, – дело рук Красных бригад, – отрезал я. – Совпадение. Случайность. Так бывает. И мы…

– Почемуто не удивлены гибелью своих друзей, – настаивал носатый федерал, – Вы приняли эту новость как чтото совершенно тривиальное.

Я посмотрел на Алекса – “выкручивайся”!

– Это для вас новость, – отмахнулся Вязовски. – А мы, увидев в новостях репортаж о взрыве в гостинице, где Дени и Билл бронировали себе номера, и откуда они нам звонили в СанРемо, первым делом позвонили в Верону, а потом и приехали. Когда какойто портье сказал, что погибли американцы и назвал номера – те самые, где должны были проживать наши друзья, сомнений не осталось.

Гернсбек снова чтото прочирикал итальянцу и тот ответил. Пару минут они разливались соловьями на итальянском. Удобно, когда все вокруг все слышат, а ничего не понимают. Наверное, их всех кондрашка бы хватила, начни мы с Алексом объясняться вдруг на “великом, могучем”.

– Что ж, благодарю за обстоятельное объяснение, – Гернсбек потер свой нос и поднялся. – А чем вы занимаетесь с мистером Майнце?

– Слияния, поглощения, биржевые операции, управление активами, банки, – доложил я. Не без некоторой гордости. – В наш век приходится крутиться.

– Если я правильно помню, мистер Саура, вам ведь еще и тридцати нет? Похвальнопохвально, молодой человек, – одобрил наш бизнес Гернсбек и, взяв меня под руку, повел к двери. – Моей бы дочери такого мужа…

Он снова засмеялся, увидев мое перекосившееся лицо. И в самом деле – представьте себе девушку с таким шнобелем как у папаши! Как говорит Хазанов: “форточку откроешь – голову от ветра разворачивает!”

– Шучу, шучу я, мистер Саура. Она молоденькая еще совсем, пятнадцать толькотолько отметили. Но, будь она чуть старше… Впрочем, у вас и без нее здесь целый цветник, – мы уже вышли из моего кабинета. – Думаю, очень скоро наше управление инициирует разбирательство по поводу гибели американских граждан и к вам еще наведаются ребята из моего ведомства. А, может быть, и я сам – какникак вроде бы в курсе дела уже. Так что надолго прощаться не буду. А вашему другу, когда он вернется, передайте, что с его небезобидными розыгрышами пора заканчивать. Они к добру не приведут.

Они ушли, и для нас их короткое прощание сберегло кучу нервов.

– Мне готовить исковые документы к этим господам? – едва за ними закрылась дверь, спросил Милтон. – Я на всякий случай все записывал.

Он поставил на стол портфель, с которым пришел и расстегнув его извлек на свет портативный диктофон Sony – чудесный образчик миниатюризации от японского гения маркетинга – Акио Мориты.

– Перспективы серьезно засудить этого Гернсбека не очень сбыточные, но с работы его вышвырнут за лишнюю болтливость – точно. Это я вам гарантирую.

– Нет, Джон, не стоит. Пусть лучше нами занимается этот болтливый старикашка, более обеспокоенный беспорочностью службы, чем реальными расследованиями. Мало ли кто окажется вместо него? А то, что в случае судебного разбирательства ктото нами займется – даже гадать не нужно, – возразил Алекс. – Это я тоже гарантирую.

Выпроводив Милтона – его время еще не наступило, мы с Алексом, уехав из офиса на берег реки, принялись за поминутное восстановление событий итальянской поездки. Мало ли что они еще могли нарыть?

Обязательно стоило в ближайшее время навестить дружков того самого Луиджи, который и готовил взрывы. Захар както обронил, что бомбы закладывали настоящие террористы, убежденные людьми Луиджи в том, что постояльцами станут два американских генерала, ездящих инкогнито по Европе с инспекцией натовских баз. Следовало сделать так, чтобы эти террористы не нашлись.

Захару следовало отнестись к делу тщательнее. Обойдись он без взрывов, и шумихи наверняка удалось бы избежать. Никогда ничего нельзя готовить впопыхах – ошибки, совершенные под влиянием момента, сведут к нулю весь успех мероприятия.

Он прилетел еще спустя неделю и еще через пару дней привез в офис отца, приехавшего “читать лекции” по приглашению Государственного университета Алкорна – небольшого заведения из числа “черных университетов Америки”, изначально предназначенного для обучения негритянской части населения. Его руководство за небольшой спонсорский взнос в двести тысяч готово было пригласить в свои стены хоть лысого черта, хоть Пол Пота, хоть самого Карла Маркса. Они сами оформили документы, и Майцевстарший получил полугодовое разрешение на работу.

Сергей Михайлович выглядел немного потрясенным той скоростью изменений в жизни, что произошли за какихто два месяца. Он со смехом рассказал, что в глазах коллег по работе он стал олицетворением удачи, какимто небожителем, полубогом вроде Тесея, получившим приглашение прямиком в рай. Ему завидовали все: от санитаров из числа студентовтретьекурсников до маститых работников облздрава, желавших поначалу направить в далекий миссисипский университет не указанного в запросе С.М. Майцева, а местного психиатрического гуру, избравшего однажды административную сторону медицинской карьеры и дослужившегося аж до должности зама главного медицинского функционера области. Все желали попасть в Америку, предполагая увидеть страну с молочными реками и кисельными берегами. Всем мнились небоскребы Манхэеттена и никто не желал открыть географический атлас и посмотреть – что это за дыра, где располагается учебное заведение со столь манящим названием.

Но упрямые негры из Алкорна были непреклонны – получив спонсорскую помощь за доктора Майцева, они не желали видеть в своих стенах никого другого – ни Иванова, ни Петрова, ни Сидорова и согласовывать визу не стали. Пришлось неведомому гуру от облздрава ждать другую подходящую командировку.

Несколько напутственных бесед в самом любопытном ведомстве на свете: “ах, КГБ уже не тот!” стали всего лишь формальностью – его даже не предупредили о необходимости сдать валютную выручку, видимо, уже смирились с тем, что приглашение в США, как пели любимые в Союзе BoneyM – “One way ticket””.

А в Штатах он сразу оказался в крепких руках захаровых парней, практически мгновенно доставивших его из аэропорта JFK в Луисвилл.

В университет Алкорна можно было даже не ездить – все документы уже были сделаны: его имя попало в расписание занятий, в зарплатные ведомости и в списки проживающих в тамошнем кампусе. Захар сам позвонил и поблагодарил ректора этого замечательного заведения за оказанные услуги, пообещав, если все будет хорошо, помочь с финансированием и в следующем семестре. Закончил он разговор, если я правильно расслышал, намеками на “отличные ходовые и эксплуатационные качества немецких автомобилей”.

Отрекомендовав Майцевастаршего “представителем зарождающегося советского бизнеса”, мы поручили его заботам Фрэнка Бригли и Линды – пообтесаться. Бригли, помня наши беседы и желание “инвестировать свободные капиталы в Россию и Китай”, не особенно удивился такой просьбе, но долго не мог понять, что ему делать с “этим русским”. Только после продолжительной беседы с коньяком и клятвенного заверения Захара “помочь с поставками любых кубинских сигар”, все вопросы отпали и у Фрэнка появился новый стажер. Хотя поначалу возраст стажера и его дичайший акцент в купе с небывало кривым построением фраз вызвал у сотрудников Бригли смешки, вскоре Сергею Михайловичу какимто образом удалось завоевать их расположение и стать душой компании.

Линда даже рассказала както раз, что они впятером: она, Майцев, которого она трогательно звала “Mychailytch”, а так же работники офиса Бригли – Шпильман, красуня Джилл и Полански както в ночь с пятницы на субботу шлялись по ночному Луисвиллу, и по желанию “русского гостя” прошли насквозь всю Мэйнстрит, заходя в каждый попадавшийся на четной стороне улицы кабачок, где пропускали по стаканчику виски, и затем шли в следующий. И заразительно при этом смеялась, комментируя поведение Майцевастаршего. А мне подумалось, что если так все пойдет дальше, то нужно будет завести частный медвытрезвитель. И выписать из Союза десяток сержантов милиции для комплектования его штата.

В общем, Сергей Михайлович успешно постигал азы американского делового этикета и вскоре должен был сдавать серьезный экзамен – ему следовало самостоятельно получить канадское гражданство. И не за три года, как предусматривал закон, а за пару недель – как требовалось нам. Потому что на территории нашей многострадальной родины както так сложилось, что у человека с паспортом иностранной державы, желательно из числа доминионов британской короны, был по умолчанию гораздо больший кредит доверия со стороны властей, чем у любого из отечественных предпринимателей. Это отношение тщательно культивировалось телевидением, прессой, эстрадой – видимо, стране очень была нужна валюта и ради нее нынешние правители готовы были лечь под кого угодно.

Пике и Берри остались в Союзе, поднимать старые знакомства, выстраивать внутреннюю сеть сочувствующих и доверенных, которые в скором времени должны были стать основными проводниками наших нововведений на всех уровнях – от законодательства до прессы и кухонных разговоров. Важнейшим моментом была массовость – и эти два человека должны были ее обеспечить. Финансировать их предполагалось через несколько учрежденных ими же совместных предприятий и некоммерческих фондов – когда советская машина бывала как следует смазана и простимулирована, она работала быстро, четко, с перевыполнением любых планов.

С Карнаухом Захар встретился с помощью вездесущего и всезнающего Павлова, но Юрий Юрьевич, год назад оказавшийся на пенсии, куда он ушел с поста замправления Внешторгбанка, был невыездным – комуто показалось, что он хранит слишком важные тайны. Да в общемто так оно и было: любая власть тщательнее всего охраняет свои финансовые дела, которыми немножко порулил Карнаух. Болгария да Чехословакия – вот самые западные страны, куда он мог выехать, если бы очень сильно того пожелал.

– Я нашел людей, отвечающих за соблюдение Карнаухом режима, – похвалился Захар. – В общем, двадцать тысяч долларов обеспечили комуто хорошее настроение и надежду на обеспеченную старость, а Юрия Юрьевича перевели в какуюто другую категорию “секретных” работников. В общем, он в следующий понедельник будет в Белграде, а там парни Луиджи вывезут его в Италию.

– Ты рассказал ему о нас?

Захар посмотрел на меня так, будто я был одним из пациентов его папаши:

– С ума сошел? Я не такой балаболка как ты, разболтавший Блэку и его людям самую страшную тайну современности. – Майцев засмеялся довольно. – Нет, конечно! Павлов сплел для него какуюто убедительную историю и предложил работу в одном из полусекретных загранучреждений вроде любимого Карнаухом банка “Восток”, только в Штатах. Они были шапочно знакомы раньше, а теперь сошлись на ненависти к нынешнему Генсеку. В общем, Юрий Юрьевич очень хочет поработать в своем прежнем качестве биржевого дельца. Говорит, есть масса идей.

– А как он воспринял всю эту детективщину: взятки, побег из Белграда и вообще?

Захар беззвучно рассмеялся:

– Знаешь, он научился уже ничему в этом мире не удивляться. Его такими вещами не проймешь. Человек, возивший золото в пассажирском самолете… В общем, это ему глубоко безразлично: нужно, значит, нужно! Только еще настаивал на вывозе своей команды. Он ведь не один работал.

– И что ты ему предложил?

– Нууу… – Захар протянул загадочно. – В общем, в течении нынешнего года все его люди будут здесь.

– Лучше в Англии.

– Как скажешь, – пожал плечами Майцев.

Неформальная встреча с журналистами, обещанная Фрэнком, всетаки состоялась. Собралась дюжина “золотых перьев” из НьюЙорка, парочка залетных с Западного побережья и последние двое представляли Чикаго. Все они были не из первого десятка пишущей братии, но “подавали большие надежды”. Не как журналисты, “работающие в поле”, а по большей части как администраторы от журналистики: редакторы отделов, выпускающие и даже один – Главный редактор какогото специализированного обозрения из СанФранциско. Конечно, время от времени они и сами пописывали, но важнее было другое – они должны были стать чрезвычайно полезны, полезнее самого талантливого писаки, потому что решали, какая статья появится в их изданиях, а какая будет положена в стол. Во всяком случае, Бригли думал так, и Уилкокс его в этом поддерживал.

Переговорная комната на шестнадцатом этаже, свежеотремонтированная, еще пахнущая всякой строительной химией – вездесущий Снайл успевал всюду: и перестраивать здание и заниматься делами фонда и контролировать биржевые операции – уже заполнилась гостями. После того как Фрэнк, Тим Ландри, и Майцевстарший вошли в помещение, на этаже появились мы с Алексом и я прочитал фамилии на визитках съехавшихся шелкоперов. В самом деле, по большей части их имена были незнакомы. Пара мне встречалась в финансовых еженедельниках – в нескольких разных, еще трое были из Fortune и Forbеs, остальные, видать, и в самом деле были “подающими надежды”. Кто они такие – знали только Фрэнк и Бенджи. Но в любом случае встреча оказалась небесполезной. И один из этих “темных лошадок” и объяснил мне коечто, чего я раньше не понимал.

Наверное, стоит сказать пару слов о Тиме. Бывший школьный учитель истории, он стал первым из тех людей, что были подобраны и рекомендованы Золлем. До того, как попасться на глаза комуто из наших неведомых предшественников в деле подрыва американской государственности, он лет пять старательно скрывал свои доходы от мелкой торговли наркотиками в своей школе. В случае, если бы эта история всплыла – по совокупности заслуг – наркоторговля, уклонение от уплаты налогов, подделка документов – он должен был получить лет десятьпятнадцать тюрьмы. А заключения он боялся больше, чем знаменитого Красного Карлика из Детройта. Комуто из авторитетной тамошней братии, из числа отбывающих пожизненный срок, он сильно задолжал – не в деньгах, а в обещаниях, которые не выполнил, когда это было нужно. И теперь Тим резонно считал, что даже сутки в кутузке будут для него смертельной опасностью. И мы всячески поддерживали такое его мнение. Бухгалер и охранник при нем, как и завещал Золль, были подобраны из числа полнейших антагонистов и сговориться с ними он мог бы разве что в следующей жизни.

В общем, Тим Ландри был как раз тем парнем, который нипочем бы не стал подводить своих благодетелей. Да и не знал он нас. Я был представлен ему как один из таких же “счастливчиков”, а Захар и вовсе был в его глазах “всего лишь курьером”. Он искренне уверился, что за нашими спинами – за его, моей, захаровой и еще десятка таких же “миллиардеров” стояли такие “большие люди”, что даже думать о них было неоправданным риском. Алекс уверил меня, что мы крепко держим его balls в своих крепких, не очень мозолистых руках.

Он был тщательно проинструктирован Фрэнком о том, что ему стоит говорить, а что нет, и куда он может засунуть свои личные соображения и предпочтения.

Мы с Алексом направились не в переговорную, а в соседнее помещение – в маленькую комнатку с кофейным аппаратом. Вся ее обстановка состояла из пары удобных кресел, столика с чайным сервизом и односторонней прозрачности зеркала, выходящего отражающей стороной в тот зал, где проходила встреча. И еще на стенах висели колонки, исправно доносящие до нас все, что происходило в соседней комнате.

Первые минуты разговор был достаточно скованным. Журналисты почти ничего не слышали о First Global Trust – первой нашей конторе для налаживания инвестиций в Россию, и поначалу восприняли собрание как место, где им раздадут приглашение на участие в какойнибудь афере. Но Бригли показал себя замечательным оратором, и я в который раз порадовался своему выбору. За полчаса он сумел расположить к нам большую часть гостей, и когда выступил Тим со своей программной речью о поиске новых рынков и желании инвестировать в Россию и Китай, некоторые даже ему похлопали. В заключении своего спича Тим сказал, что если в серьезных изданиях появится некоторое количество статей, пропагандирующих перспективность вложений в эти страны, наш фонд не останется безучастным к их авторам. Потом объяснил, почему считает подобные вложения в чужую экономику невозможными для одной, даже очень богатой и влиятельной компании, какими бы капиталами она не распоряжалась – здесь уже не хлопали, а просто согласно кивали.

А затем поднялся тот самый Кевин Менгер. Его фамилия показалась мне знакомой еще когда я рассматривал визитки, однако вспомнить, кто это такой – я не смог, и решил обязательно о нем справиться позже.

– Все это очень замечательно, мистер Ландри, – начал он. – Но скажите мне, у вас есть газон перед домом? Наверное, нет. Иначе бы вы понимали, что такое наступать на грабли. Еще мой прадедушка, отчаянно споря с основателем большевизма товарищем Марксом, замечал, что идеология может быть любой, но экономика всегда и везде одинакова.

И я вспомнил фамилию Менгер! Австрийский экономист, вечный критик марксизма, доживший, в отличие от Маркса, до победы идей оппонента в одной, “отдельно взятой стране” – Карл Менгер! Чтото в последнее время жизнь стала меня сводить с потомками великих людей. Наверное, меняется круг общения. Эдак скоро меня представят Ее Величеству, королеве Британии!

– Против Китая лично я ничего не имею, – продолжал Кевин, – в конце концов, сейчас только ленивый и тупой не думают о перемещении производства подальше от дорогих рабочих рук. Не секрет, что нашей швее мы обязаны платить зарплату минимум в четыре доллара в час, в то время, как такая же таиландка обходится двумя долларами в день при сохранении качества прошиваемых футболок и сорочек. Разница в оплате тридцать долларов в день. А если таких швей на фабрике Nike пара сотен в смену, то экономия только на зарплате для одной фабрики около двадцати тысяч долларов в сутки и только на швеях. А если в такой же пропорции платить зарплаты мастерам, техникам, бухгалтерам, сторожам, то экономия составит еще двадцать тысяч в сутки. Итого – сорок тысяч экономии в сутки на маленькой фабрике. Существенный бонус, не так ли? Китайцы, малазийцы, филлипинцы трудолюбивы, легко управляемы, могут быть признательны благодетелю. Это все понятно, но зачем вам Россия, мистер Ландри? Разве будут русские за те же деньги работать как таиландцы или китайцы? Нет! Скорее, они постараются вас облапошить и сопрут станки с вашего завода! Но ладно бы только это. Мы все, кто немножко знаком с историей, знаем, чем кончаются дела с русскими. В Первую Мировую им была оказана колоссальная помощь, и что мы имеем на выходе? Они устроили революцию и поменяли власть, которая отказалась платить по долгам предыдущей! Помните этих несчастных французов, держателей царских облигаций? Если я ничего не путаю, им до сих пор никто не вернул вложенные в Россию деньги.

Он победно оглядел собравшихся. И никто не стал ему возражать, вспоминать золото Колчака, вывезенные бегущим нобилитетом богатства, присвоенные зарубежные российские активы – это все было не в счет. Важно было, что отобрали у них. Эта удивительная особенность англосаксонского способа мышления: свои действия оценивать с точки зрения насквозь прагматической, а чужие только с позиций морали и нравственности, была совершенно непонятна для любого нормального русского, у которого главное жизненное устремление – справедливость. Только русский может почувствовать себя неправым и добровольно возместить причиненный постороннему ущерб, англосакс – никогда. Для этого его нужно вздернуть на дыбу и пригрозить расстрелом всей семьи. Впрочем, и даже это не гарантия. Он так и будет орать, что его незаслуженно притесняют.

– Дальше – больше, – вещал разошедшийся Менгер, – После того как все успокоилось, русские опять запросили инвестиций, стали разбрасывать оставшееся и отобранное у населения золото, строить в Швеции механические заводы, предоставлять концессии Рокфеллерам, Форду, Бектелу. Лене Голдфилд вернули разработки на русском Клондайке – Лене и Колыме. И многим показалось, что наконецто в их мозги Господь вставил разум. Но все это было сделано только затем, чтобы в очередной раз обмануть доверчивых янки. Сталин выгнал из страны Троцкого и вместе с ним были изгнаны все доверившиеся русским. Остался только Арман Хаммер, но у того был мандат от их недавно усопшего бога – Ленина и поэтому имелись некоторые преференции. Однако, кто такой Хаммер в начале тридцатых и кто он в конце тридцатых? Это очень разные господа Хаммеры, мистер Ландри.

Он прихлебнул прямо из бутылки “КокаКолу”, упер кулаки в стол и продолжил:

– Потом, была Вторая Мировая. Воевали все. И мы, американцы, да и англичане тоже, слалислалислали в Россию помощь. Не бесплатную, конечно, но по ценам, позволяющим говорить о лендлизе именно как о помощи, а не о коммерческой операции. Мы сами воевали, сами отчаянно нуждались в технике, продовольствии, деньгах, но мы не бросали нашего союзника! И что мы получили в итоге, одолев военную машину Германии и Японии? А поимели мы спор о размере послевоенных выплат! И русские не признали большую часть долга! Сначала они вдвое скостили его размер, а потом отказались платить проценты по нему! Разве так ведут себя цивилизованные люди? Они украли у нас полЕвропы, отказались возвращать взятое взаймы и присвоили себе политические плоды победы над Гитлером. – Кевин прикрыл глаза, будто чтото вспоминая, и процитировал: – “Из того, что я видел во время войны в наших русских друзьях и соратниках, я заключаю, что ничем они не восхищаются больше, чем силой, и ничего они не уважают меньше, чем слабость, особенно военную слабость”. А потом их вот этот жест, когда они коекак отремонтировали все “Студебеккеры”, “Доджи”, “Матильды” и “Аэрокобры” и вернули нам весь этот устаревший хлам, зачтя его стоимость как часть выплаченного долга? Так только жулики действуют!

И вот здесь мне стала понятна речь Черчилля в Фултоне, которую этот писака, знал, кажется, наизусть. Понятны мотивы его звериной ненависти не только к коммунизму, но вообще – ко всему русскому. Так потерпевший орет в подворотне, лишившись кошелька – призывает внимание сограждан, требует карательных мер для преступников, надрывается о необходимости ужесточения законов. Ему нет дела до истинной сексуальной ориентации грабителя (в нашем случае ему безразличны внутренние конфликты власти и народа), но он обязательно обвинит виновника происшествия в педерастии, педофилии и скотоложестве.

Только разница с описанной ситуацией в том, что этот потерпевший и был главным гопстопщиком, обобранным компаньонами и предполагаемой жертвой. Как же, у прославленного рэкетира отобрали его ларьки – Польшу, Чехословакию, Румынию с ее нефтепромыслами, Балканы, на которых теперь не удастся начать никаких заварух – у коммуняк не забалуешь! Отказались вернуть кастеты и дубинки или заплатить за них. И прав был Иосиф Виссарионыч, моментально перевернувшй смысл этой речи из русла безопасности в новом мире в сторону утверждения Черчиллем расового превосходства англосаксов. “Единственным инструментом, способным в данный исторический момент предотвратить войну и оказать сопротивление тирании является “братская ассоциация англоговорящих народов” – так, кажется, писал и говорил сэр Уинстон. И еще чтото о необходимости найти общий язык с Россией на основе вооруженных сил англоговорящих стран. Интересный способ установления взаимопонимания.

Прав был товарищ Сталин. Только нужно было тоже громко орать и обличать. Мы – политическая диктатура? Это неправда, у нас самая демократичная конституция, а вы – расистский режим! После того, что показал миру Адольф Алоизович, после Треблинки и Освенцима разглагольствования сэра Уинстона мир бы не понял и не принял, если бы у Сталина нашелся такой же умелый и громковопящий Геббельс, неустанно и громко расставляющий нужные акценты. Но таковых не нашлось.

– Поймите, мистер Ландри, русские – не китайцы – и рано или поздно вас обязательно обманут! Они будут вас использовать, пока вы будете им нужны, и выбросят вон при появлении малейших сомнений в вашей дальнейшей полезности! Но бог с этим. Почему вы думаете, что если самим русским не удалось наладить у себя прибыльное производство, то вам это удастся? Мы все здесь не чужды экономике и прекрасно понимаем, что в конкурентной борьбе побеждает не тот, кто производит товар лучше, а тот, кто производит этот товар дешевле. И в этом смысле мы говорим Китаю – да! А России – нет!

– Тебе бы с Буняковым Иваном Петровичем поговорить, – подумал я слух, вспомнив своего преподавателя политэкономии. – Вот бы нашла коса на камень.

Я видел, как наливается кровью лицо Сергея Михайловича, но он себя сдерживал. Алексу все вообще было до фонаря, зато Фрэнк весь прямотаки лучился осознанием своей правоты. Он сидел вполоборота ко мне и весь его вид говорил: видишь, дружище, я же тебе говорил, что это никому не нужно!

– Кевин, – Ландри вдруг вышел изза стола, и я внутренне напрягся. Хоть и проинструктирован был Тим, но все же это было его первое выступление. Однако, здравый смысл не подвел нашего мелкого мошенника: – а почему вы думаете, что китайский коммунизм, гораздо более молодой и зубастый, чем советский, будет с вами честен?

Журналист снова приложился к коле, а потом усмехнулся и сказал:

– Я самый настоящий прагматик и циник, мистер Ландри. И прекрасно отдаю себе отчет в том, что все коммунисты одинаковы. Десять лет у нас будет в любом случае, но если, работая с русскими, вы за эти годы едваедва начнете получать какуюто прибыль, то у китайцев свои вложения за десять лет вы окупите трижды. Разумеется, это без учета рыночной коньюнктуры. Если нефть вдруг подорожает до пятидесяти долларов, то у России тоже появятся шансы даже при всех ее минусах. Здесь нет высшей математики. Все гораздо проще. При одинаковых рисках китайский проект принесет в три раза больше денег. Какой смысл вкладываться в Россию? Что там есть такого, что не смогут сделать для нас китайцы, но в пять раз дешевле? В чем бизнес?

– Ядерная энергетика, космос, медицина, авиация, оружие, – навскидку перечислил Ландри и я удивился его познаниям, – горная техника, судостроение, трансконтинентальная железная дорога, агрохимия. Впрочем, мне бы не хотелось раскрывать всех подробностей. По большей части, это пока коммерческая тайна.

– Чернобыль, отсутствие приличных эффективных лекарств, шумные и неэкономичные двигатели, дилетантский уровень сервиса, частые поломки и никудышный дизайн, нежелание делиться с клиентами, – парировал Менгер. – Остается только космос, но русские и без вас прекрасно орудуют на этом очень ограниченном рынке, участников которого можно пересчитать по пальцам рук. И если вы решите вложиться в эту сферу, то просто останетесь без денег – космос в ближайшей перспективе не очень выгодное дело. Так что мой вам совет: не лезьте к медведям. Прав был герр Шмидт, назвавший их “Верхней Вольтой с ракетами”. Экономически оправданной деятельность в России занимаются всего лишь пятнадцатьдвадцать миллионов человек: рубят лес, качают нефть, строят и обслуживают дороги и нефтепроводы. Остальные – просто нахлебники, висящие свинцовыми веригами на экономике государства. Двойной бюрократический аппарат – партия и чиновники! Вы желаете их всех кормить? И пока русские от них не избавятся, их содержание будет головной болью любого инвестора, рискнувшего влезть в эту страну. Каждый ваш доллар будет распределен между объектом вложения, сферой соцобеспечения и военнопромышленным комплексом русских. Зачем собственноручно ковать для них мечи?

Он победно посмотрел на нашего “миллиардера”.

– Вы замечательно знаете эту страну, Кевин, – задумчиво ответил Ландри, обходя стол с журналистами по кругу. – Вы отлично заучили речь английского бульдога Уини, и мы все были рады послушать цитаты из нее. Но я хочу обратить ваше внимание и внимание ваших коллег вот на что: чтобы не делили между собой старый хрен Уини и дядюшка Джо, выиграл все равно дядюшка Сэм. Мы – американцы и нас не волнуют проблемы англичан, австрийцев и прочих мелких народов Старого Света. Доктрина Монро, помните? Я не призываю вкладываться в развитие Китая, России или других азиатских стран, мне и моим инвесторам всего лишь нужно сделать деньги. Текущая ситуация на наших рынках – сплошная стагнация. Нет инвестиционных идей, все факторы роста исчерпаны. Мы определенно смотрим на Восток и говорим себе, своим партнерам и клиентам, говорим вам, Кевин! Мы говорим: вот они – новые рынки, новые идеи, новые прибыли! Россия и ее сателлиты, Китай и Индия – там будущее нашей цивилизации!

Он бесцеремонно придержал за плечо попытавшегося подняться и чтото сказать Менгера.

– Там не лежат деньги просто так. Их нужно добыть. С определенными усилиями, к которым мы готовы, и с рисками, которые обязательно присутствуют в любом начинании. Для того чтобы снизить риски в этом деле нам нужно всего лишь увеличить число игроков. Конечно, чем больше игроков, тем меньше выигрыш каждого, но First Global строит бизнес не по наитию. Все просчитано. Помните, что те, кто рисковал чрезмерно, прогорели совсем недавно? Мы – против подобных неоправданных рисков. Но и оставаться без прибылей мы не можем!

Я повернулся к сидящему рядом Алексу – определенно его глаза столь же были похожими на совиные, как и мои. Ничего подобного от нашего зицпредседателя никто не ожидал.

– И тут Остапа понесло, – пробормотал Вязовски вполголоса.

А Тим и в самом деле не желал не успокаиваться:

– Поясню, Кевин. Мне без разницы, что там ваш дед не поделил с Марксом, мне без разницы какого цвета китайцы и что пьют русские. Деньги не пахнут. Делаются они на нефти, войне или любым другим, разрешенным законом способом. Закон мы уважаем, если изменить его не в силах. Американцы сделали хорошие деньги на своих союзниках во Второй Мировой. Еще большие – на своих противниках. И хочу напомнить еще раз: если все делать правильно, без ненужного альтруизма, но пользуясь расчетом и разумом, то сколько бы мы не отправили денег в Россию, мы заберем еще больше – как снежный ком, брошенный в снежное поле увеличивается в размерах, так и наши капиталы мгновенно прирастут русскими ресурсами. Сделаем больше денег мы – финансисты, значит, получат больше денег парни в Капитолии, и уже тогда они будут решать как им уменьшить наши риски в азиатские делах. Аппетит приходит во время еды, господа! Фрэнк, разве мы собрали здесь политиков, а не экономических аналитиков? Почему, когда речь заходит о прибылях, мне тычут в нос “красной угрозой”? Когда речь идет о краткосрочных сверхприбыльных спекуляциях, Кевин, разве не нужно присоединяться к сильному движению?? – Закруглил свой пассаж Тим и я проникся к нему невольным уважением, он играл свою роль лучше, чем это мог сделать Роберт Де Ниро. – С горизонтом вложений – год, два?

Кевин приложился к почти пустой бутылочке и, с сожалением отставив ее в сторону, кивнул:

– Какими суммами вы собираетесь оперировать на этих рынках?

– Десятьдвенадцать миллиардов в Китае и не больше пяти в России.

– У вас в самом деле есть такие средства? – невинно улыбнулся представитель Forbes.

– У меня лично – конечно нет, – сказал совершенную правду Ландри, даже не моргая. – Но наши инвесторы обладают таким совокупным капиталом.

– Вы нам сообщите их имена? – так же непосредственно полюбопытствовал человек из Fortune.

Теперь пришла очередь моего мошенника улыбаться и виновато тупить глазки.

– Возможно, намекнете? Нам бы было проще оперировать известными именами инвесторов, которые могли бы подтвердить свой интерес в отношении заявленных вами стран.

– Я поговорю о такой возможности с нашими клиентами, – туманно пообещал Ландри и внимательно посмотрел на Менгера, требуя прямого ответа на прямой вопрос.

– Если речь идет о коротких вложениях, да под гарантии правительства, то лучше места не найти. – Ответил журналист. – Вот в таком ключе я вас поддержу даже в отношении России.

И его коллеги одобрительно загудели, найдя для себя приемлемое решение – очень хотелось им и содержание от нас поиметь и не получить когнитивный диссонанс для себя и своих читателей, втюхивая им точку зрения, в которую и сам не веришь.

– Мне большего и не нужно от вас, мистер Менгер, – Ландри согласился с его тезисами. – Если в ваших статьях об инвестициях наряду со словом “Китай” будет мелькать слово “Россия” и названия компанийинвесторов, уже вложившихся в эти географические понятия, этого будет больше, чем достаточно. Остальное сделают наши квартальные отчеты для бирж. И помните – вам не нужно идти наперекор редакционной точке зрения или взглядам ваших работодателей, не нужно совершать подвиги, вам всего лишь нужно не высказываться об этих странах в негативном ключе, а при случае упомянуть, что есть и удачные инвесторы на этих рынках. И мистер Бригли по достоинству оценит ваши таланты.

Они еще с полчаса поговорили о всякой ерунде – торговались за каждую строчку и определяли будущие тарифы, и все это время я придумывал, как бы вывести на свет божий тех людей, что подготовил для нас Золль. Настала пора показать общественности будущих нуворишей, разбогатевших на инвестировании в предприятия и институты Советского Союза. Хорошо бы, чтоб и остальные оказались такими как первенец – Ландри, тогда можно быть спокойным за эту часть предприятия. Золль, похоже, знал свое дело и напрасных людей в своем списке не держал. Конечно, рано делать выводы на основании одного единственного эксперимента, но надеяться очень хотелось.

Самому Тиму я пока не стал ничего говорить – чтоб не возгордился.

Я повесил эту заботу на отсутствовавшего на встрече Захара, чему он совсем не обрадовался – загрузка и без того у него была близка к стопроцентной, но некоторую ее часть должен был вотвот подхватить Сергей Михайлович.

А через пару дней, ближе к полудню, Линда положила на мой стол присланную из офиса Бригли газету “Чикаго трибьюн”, на развороте которой я увидел практически целиком перепечатанную речь Тима Ландри, оформленную в виде интервью. Видимо, журналисту хотелось показать, что он не только слушал, но и принимал в выдуманном диалоге посильное участие.

Я позвонил Фрэнку и поздравил его с важным начинанием. Очень сильно возбудили его энтузиазм сто тысяч, чек на которые я выписал и отправил с ним Джоан в его офис.

Еще через неделю Уилкокс попросил нас приехать в свой офис в НьюЙорке, где он собрался отчитаться за потраченные шесть миллионов.

Никаких ожидаемых отчетов в традиционной для этого форме он не представил, но зато в его кабинете оказались четыре благообразных джентельмена – один сенатор и три конгрессмена, трое из них были демократами и один республиканец.

Главным образом этих бизнесменов от политики интересовали возможные доли в Texaco. В этом они все мастера – делить чужое и присваивать недобытое.

Перед самой встречей Уилкокс успел мне шепнуть, что сенатор в свое время проталкивал скандально знаменитый “Закон о чрезвычайном распределении нефти” – ЕРАА, регламентирующий внутренние цены на американскую нефть с 1973 по 1981 годы. Очень многие успели за восемь лет работы этого акта погреть на нем руки и не в последнюю очередь тогдашний уважаемый заместитель главы экономического комитета Конгресса – сидящий передо мной “просто Мэтт” семидесяти годков от роду. Так что влиянием, и немалым, эти люди действительно обладали.

Разговор вышел длинным и тяжелым – и я и они тщательно избегали прямых формулировок, пользовались эвфемизмами и вообще вели себя как первокурсницы на банкете по случаю зачисления в колледж.

Все, о чем удалось договориться в тот раз – согласие этих занятых господ ознакомиться с вопросом и выработать свои требования и пожелания. Но Бен сказал, что и это – большое достижение, потому что редко кто мог противиться притязаниям Рокфеллеров.

Следующую встречу назначили на конец апреля и довольные друг другом разъехались – они проверять возможность отжима Texaco и кредитоспособность Gyperbore trust, а я “припомнил” еще одно важное дельце, связанное как раз с действием упомянутого ЕРАА – решил сделать доброе дело: сдать властям США их вечную головную боль Марка Рича. А его контору, которую позже назовут Glencore International AG, прибрать к рукам. Обычное рейдерство и заодно устранение человека, который через пару лет начнет учить русских чиновников разным “передовым схемам ведения бизнеса”: откатам, залоговым аукционам, лоббированию нужных им и невыгодных стране законов, таможенным заморочкам, оффшорному укрывательству капиталов и монополизации внешней торговли в своих шаловливых ручках.

Это его “легальную, оптимизированную схему снижения налогового бремени” будут использовать практически все будущие российские “олигархи” – от Гусинского до Прохорова: покупать у самих себя сырье – нефть, металлы, уголь по внутренним ценам, а продавать через свои оффшорные предприятия по мировым и прятать прибыль в кипрские, швейцарские, английские банки. Абсолютно не облагаемую никакими налогами. Хотя, насчет “будущих олигархов” я погорячился. Не будет этих людей в истории моей страны. Пусть едут израильские нивы засеивать зеленым горошком и огурцами.

ЕРАА – вот первооснова подобных манипуляций и Рич в своеобразном прочтении этого закона сильно преуспел. Мне такой “оптимизатор” в России не нужен был совершенно. Я и без “доброго” Марка мог поставлять зерно в СССР в обход любых “афганистанских” эмбарго. Да и прошли те времена уже давно.

## Глава 9

К моей досаде итальянская история не закончилась для нас единственным визитом Гернсбека и Паццони. Во второй раз макаронник явился один, он пришел ко мне домой, и его английский оказался совсем не так плох, как представил его коллега из ФБР.

Я уже собирался ложиться спать, время приближалось к полуночи, когда в дверь постучал Алекс:

– Сардж, – не входя в комнату, сказал он изза двери, – приперся этот итальянец. Настаивает на встрече.

Я как был – в полосатой пижаме и халате – спустился со второго этажа и вышел к гостю.

Сеньор Паццони стоял посреди гостиной, разглядывая обои на стенах и теребя в руках какойто из журналов, что в были сложены на столе в высокую стопку. В легком светлом плаще и фетровой шляпе, он был похож на героя какогото старинного чернобелого кино: ни дать ни взять, благородный полицейский явился в бандитское логово выводить погрязших в преступлениях злодеев на чистую воду.

– Бонанотте, сеньор Паццони. Чем обязан? – я старался быть вежливым, хоть мне и не нравилось, когда мешали спать.

– Завтра заканчивается моя командировка, и я улетаю, – сообщил мне итальянец таким тоном, словно ждал, что я начну его упрашивать остаться.

– Увидите Родину, сеньор Паццони, и я вам даже немного завидую. У менято она всегда перед глазами, вспоминать нечего. Нет этого сладкого чувства вернувшейся потери. Оливкимаслины, моцареллатарантелла, пиццалазаньяпаста, темноглазые сеньориты. Я бы сам с вами поехал, мне Италия по душе. Но – дела, будь они неладны! Так чем обязан?

– Вы позволите? – он показал глазами на кресло.

– Конечно, комиссар. Чай? Может быть, немного виски?

Он молча уселся в облюбованное кресло и положил мой журнал себе на колени.

– Не нужно.

– Итак…

– Я знаю, что это вы устроили взрыв в отеле, мистер Саура. Вы и ваш друг Майнце.

Мне стало смешно: так глупо “на пушку” нас еще брать никто не пытался. Алекс, стоявший в дверном проеме, хмыкнул неопределенно.

– У вас есть доказательства? Может быть, мне прямо сейчас написать явку с повинной?

– Вы зря иронизируете. Я найду доказательства. И когда найду – вам будет не до шуток. – Он обхватил голову руками. – Тогда вы ответите за свое преступление.

Я всетаки плеснул в стаканы понемногу бурбона и поставил один перед итальянцем.

– Выпейте, мистер Паццони. Хуже не будет, но может быть, тогда немного спадет ваша необоснованная агрессия? Я не вызываю полицию только по тому, что вы мне чемто симпатичны, мистер Паццони. Может, на дядюшку похожи? Я не желаю вам неприятностей…

Черт! А неприятностито уже произошли!

Сегодня умерла его приемная дочь. Глупая случайность – она проходила мимо злосчастного отеля в момент взрыва и получила два осколка стекла в горло и один в глаз. Одна из целой компании друзей и подружек. Месяц она пролежала в коме и сегодня, когда он звонил в больницу, ему сказали, что соболезнуют…

У меня затряслась рука со стаканом, я одним глотком осушил его. И беспомощно оглянулся на Алекса.

Паццони уныло посмотрел на меня:

– Я найду доказательства, – повторил он. – Ей ведь было всего девятнадцать, понимаешь ты это, сопляк? Всего девятнадцать. Чем она заслужила такое?

Не произнося ни звука, я сел в кресло напротив, хотел чтото сказать, но в горле одновременно и пересохло, и заворочался тугой комок.

– Кому, комиссар? О чем вы говорите? – вступил в разговор Вязовски, видя, что я слегка “поплыл” от своего прозрения.

– Моей Софии, – на его небритых щеках блеснули влажные дорожки. – Она умерла сегодня. Изза устроенного вами “розыгрыша”. Почему она, мистер Саура? Вы держали ее в своих планах? Почему взрыв произошел в тот миг, когда она проходила мимо?

– Случайность… – я прошептал в стакан, который так и держал у пересохших губ. – Красные бригады…

– Мне уже безразлично, кто это был, мистер Саура, – перебил меня комиссар, – вы, Красные бригады, рука Господа. Я знаю, что вы к этому были причастны, и вы за это ответите. Меня, скорее всего, отстранят от ведения этого дела. Но тем для вас хуже. Тем хуже. Мне уже пора на пенсию и я уйду сам. Теперь я не буду связан условностями и процедурами. Я пришел объявить вам войну, мистер Саура. Либо вы сдадите мне исполнителей, либо остаток своей жизни я буду занят уничтожением вашей.

Он резким движением смахнул со столика стакан с виски и тот, ударившись в стену книжного шкафа, раскололся на части с громким хлопком.

– Пошел вон, – спокойно произнес Вязовски. – В следующий раз, когда пожелаешь увидеть мистера Сауру, озаботься получением ордера от судьи. Проваливай, пока я не решил, что ты нарушил неприкосновенность частной собственности. Бегом.

В его руке, твердой и спокойной, уже обосновался “кирпич с курком” – Ruger Р85.

Паццони, к его чести, не испугался. Он встал, бросил на столик журнал, отряхнул плащ, поправил свою дурацкую шляпу и положил передо мной на столик фотографию:

– Это она, моя Софи. Запомни ее, говнюк.

С этими словами он пошел к двери. На пороге оглянулся и сказал в лучших традициях американского кино:

– Я вернусь.

– В добрый час, – пожелал ему Вязовски и закрыл за итальянцем дверь.

Он сел напротив меня, в то кресло, где только что сидел Паццони, и прямо из горла хлебнул несколько глотков.

– Что произошло? – вытерев рукой с пистолетом тонкий потек по подбородку, спросил Алекс.

В нескольких предложениях я рассказал ему историю комиссара. Вязовски выслушал не перебивая и продолжал молчать, когда я уже закончил.

– Наверное, нужно позвонить Заку? – невпопад спросил я.

– Зачем? Зак умеет воскрешать усопших девиц? Не думаю. Никто не застрахован от случайностей. А они будут всегда. И чем непрофессиональнее исполнители, тем больше таких случайностей.

– Ты бы сделал лучше?

– Я бы не взялся. У меня другой профиль – противоположный.

– Я больше не хочу таких случайностей, Алекс. – Мне стало так тоскливо, что захотелось напиться.

Я протянул руку и Вязовски, понимающе хмыкнув, отдал мне бутылку, в которой еще оставалось чуть больше половины.

– Только сегодня, – чуть придержав ее, предупредил Алекс. – Если ты захочешь и завтра, я тебя отлуплю.

– Стоило бы, – согласился я и приложился к горлышку.

Бурбон вдруг стал на удивление безвкусен – не обжигал, не пьянил – вода водой.

– Таких засранцев, как мы с Заком – еще поискать. Стоило бы отлупить, чтобы думали мозгами, а не шапкой.

– Пей, моралист, – Алекс достал из бара еще одну бутылку. – Лучше было бы, когда бы Блэк тебя сдал своим хозяевам?

Я протянул ему свою – чтобы чокнуться, но Алекс отстранился.

– Не за здоровье пьем. Думай, вспоминай, командир, что там дальше в твоей пьесе? Сильно он нам напакостит?

Я задумался, не забывая иногда прихлебывать:

– Нет, как он сможет напакостить? Лет пять он будет ждать нашей промашки, собирать компромат, вынашивать свою месть. На этой почве несколько раз явится предъявлять улики и дважды спровоцирует расследования, которые кончатся извинениями. В девяносто четвертом решит, что мы ему не по зубам и начнет искать контакты в среде местной мафии. Найдет подходы к семье ДеКавалканте из НьюДжерси и “сдаст” нас им. Вернее, “закажет”: Зака, меня и тебя. Отдаст все, что имеет, включая доставшийся от дяди участок земли на Сицилии. Но жадные мафиози придут сначала к Снайлу и предложат ему крышевание. И из кабинета Тома отправятся прямиком в Марион, или куда там положено здесь сажать особо буйных преступников? ФБР произведет облаву, прихватив помимо ДеКавалканте еще и когото из Дженовезе и Гамбино. Возьмут многих, но пара капо останется на свободе и онито и отомстят Паццони за подставу. Пока что так. Если мы не решим чтото изменить.

– Хороший сериал бы получился, – вздохнул Алекс. – Честный комиссар, продажные бизнесмены и полицейские, местькровьперестрелки, все такое. Ладно, если ничего срочного не нужно делать, то заканчивай потихоньку свои рефлексии и спать ложись, я пойду, книжку почитаю. Марио Пьюзо. Как раз про всех твоих ДженовезеБонанно.

Он приглушил освещение, оставив мне горящий торшер.

Алекс протянул руку к так и лежащей на столе фотографии Софи, но я придержал его:

– Оставь, пусть полежит здесь.

Я остался один со своими мыслями, мертвой Софи, поздним раскаянием и надвигающейся ночью.

В одиночестве почемуто не пилось. Зато хорошо вспоминалось: Чарли Рассел, Дэни Блэк, Донован, теперь вот еще девочка София – сколько их еще будет? Тех, кто вольно или невольно окажется на моей дороге? Пятьдесятьстотысяча? Я пытался заглянуть в будущее, но про себя, как обычно, все было непонятно, вернее – одновременно сбывалась уйма вариантов. Прав Вязовски – нечего разводить антимонии, ни к чему доброму это действо не приведет. Голова привычно закружилась, и будущее снова навалилось тяжелой горой на мою шею.

Я допил бутылку, положил фотографию в карман халата и отправился спать. Но ничего не вышло. Совершенно трезвый я таращился в потолок и мириады мыслей терзали голову.

Все чаще мне казалось, что я просто брежу и вижу какуюто затянувшуюся иллюзию своего странного существования, доступную только мне. Честное слово, если бы вдруг выяснилось, что на самом деле я лежу на одной из коек в клинике Майцевастаршего и все, что со мной происходит – только лишь нестандартные электрохимические процессы в нейронах и всяких синапсах, что причиной всему разрушенные миелиновые оболочки нервных волокон – я бы возликовал от счастья, потому что тогда мне не пришлось бы хранить в памяти сотни вариантов уже произошедших и грядущих событий.

Я ведь еще мог даже в тот момент позвонить какомунибудь школьному приятелю и услышать в ответ:

– Привет, старик! Ты уже закончил институт? – Ведь он, мой приятель, все еще жил в том настоящем, которое уже не случилось. Он искренне полагал, что я стану инженером и сильно удивился бы узнав, что того будущего, что было прочно впечатано в канву времен, уже никогда не будет. И его карьера, его семейные отношения, вся его жизнь уже необратимо изменилась моими усилиями. Но он жил в том времени, где все еще “все шло по плану”. И очень изумился бы, нарисуй ктото перед ним две его разные жизни – случившуюся и предполагаемую. А виноват в этой двойственности только я. Но есть ли у меня такое право?

Все это очень странно и необычно.

Когда история наших приключений только начиналась – я думал, что все это ненадолго. Сделаем дело и станем радоваться. Действительность оказалась куда хуже, напряженней и продолжительней. Мы все время чтото начинали. И ничего не заканчивали. Мы начали зарабатывать деньги и то, что мы делали сейчас – тоже было всего лишь началом. Мы начинали большую медиакомпанию, и она все еще была в зачаточном состоянии. Мы начинали, начинали и конца этим начинаниям не проглядывалось. И стало невозможно оценить эффективность своих усилий – что мы делаем, как мы делаем. Да, можно было “заглянуть” в будущее и чужими глазами увидеть итоги своих усилий, но это становилось еще одним вариантом, которые и без того переполняли мою тяжелую голову. С каждым разом такое “заглядывание” тяжелее отражалось на моем состоянии.

Както один мой знакомый заметил:

– Вечный субботник невозможен. Если ты каждое утро просыпаешься и идешь убирать мусор на улице – ты должен иметь в этом какойто интерес. – Он имел в виду деньги. – Если этого интереса нет, то через неделю ты бросишь это занятие, если, конечно, ты не сумасшедший вроде деда Акмала, живущего в третьем подъезде. Ему пофиг, у него свой интерес – не должно быть светлого мусора на темном асфальте.

Деньги уже давно перестали быть моим “интересом”. Это только инструмент. Чем их больше – тем инструмент качественнее и универсальнее. И уже пора бы случиться тому ожидаемому переходу “количества в качество”, но чтото он никак не приходил.

К тому же я стал замечать, что рынки начинают вести себя немножко иначе, чем в “старом будущем”. Едва не треть наших активов была вложена в японский “земляной” пузырь, который в прежней реальности должен был лопнуть через пару лет – 29 декабря восемьдесят девятого, а сейчас рос практически экспоненциально: земля под дворцом микадо стоила уже дороже, чем вся Калифорния. А если пересчитать в деньги стоимость всей японской земли, то выходила она чуть дешевле – на десять процентов – чем земля всего остального мира. Только вот, насколько я помнил, земля в квартале Гиндза должна была стоить 1 миллион долларов за квадратный метр в 1989 году, а в нынешней реальности она уже перешагнула этот рубеж. На год раньше. Потому что йена против доллара дорожала чуточку быстрее, и сама земля, номинированная в йенах, тоже оценивалась повыше.

Несчастной Японии уже никогда не выбраться из той ямы, что ей уготована – вечная стагнация станет бичом ее экономики. За последующие десять лет цены на коммерческую недвижимость упадут в сто раз, а на жилую – в десять. И все равно при этом будут дороже любой другой недвижимости на планете. Индекс японского рынка Nikkei 225 почти двадцать лет будет постоянно валиться – с подоблачных 39 тысяч пунктов к реальным 7 тысячам – как раз примерно так и стоит на самом деле японская экономика – в шесть раз дешевле, чем нынче оценена. Никому мало не покажется. И респектабельные “инвесторы” (на самом деле – биржевые спекулянты) побегут из страны как испуганные тараканы.

Мне было наплевать на Японию – в конце концов, нужно быть настоящим идиотом, чтобы полагать, что твои достижения и твоя ценность действительно так высоки как оцениваются и не придумать защитных механизмов. Поделом. Я собирался вытащить из дальневосточного колосса все деньги, до которых смогу дотянуться.

Когда все обрушится (а теперь это должно было случиться на два дня раньше – не в “черную пятницу”, а в “очень черную среду” следующего года), в наших руках окажется около трехсот миллиардов долларов – не связанных обязательствами, не обремененных долгами, совершенно свободных средств. И это уже очень серьезная заявка на глобальное доминирование на рынках. Вот тогда за нас и возьмутся всерьез.

Стоило за оставшееся время укрепить свои структуры. Но если цена этого укрепления – смерть вот таких софи… То я не знаю, как смогу и дальше спокойно спать. Видимо, не те книжки я в детстве читал.

Мысли скакали с пятого на десятое, совершив круг, непременно возвращались к мертвой девочке, фотография которой лежала в кармане теплого халата.

Но ничего конструктивного не придумывалось. Наверное, как раз по причине неустойчивых метаний возбужденного алкоголем и самобичеванием разума.

Утро я встретил совершенно разбитым и невыспавшимся.

Вязовски удрученно хмыкнул, посмотрев на мою перекошенную физиономию, притащил радиотелефон и набрал номер офиса:

– Скажи Линде, что будешь весь день болеть. Все равно сегодня пятница и вряд ли будет чтото важное. Возьми с собой свой мобильный телефон на всякий случай.

Я послушно исполнил его требование. Бессонная ночь, похмелье (вот, кстати, интересный эффект – опьянения нет, а похмелье есть) и разбегающиеся мысли в голове не способствуют проявлению волевых качеств.

Затем он заставил меня тепло одеться, спуститься вниз и сесть в машину. Безразличие потихоньку уступало место любопытству.

– Как ехать к твоему “старине Сэму”? – спросил Алекс, усаживаясь на водительское место.

– Он в полях сейчас. Табак, кукуруза, соя – самое время.

– Ну, значит, и нам нужно приложить силы к сбору урожая, – бесстрастно заявил Вязовски, заводя мотор.

Я рассмеялся:

– Какой урожай? Он еще даже посадить не успел ничего! Весна же!

– Да мне поровну, – отмахнулся телохранитель. – Садитьсобирать… В чем разница для горожанина? И то и другое – праведный труд в чистом поле. То, что доктор прописал. Там и поговорим. Сейчас и здесь тебе в голову ничего не ляжет, потому что кажешься ты себе пупом мира. А нужно испачкаться в грязи и коровьем говне, чтобы нормально мысли улеглись. Понятно?

Я усмехнулся, но направление показал, и мы резво помчались в сторону Франкфорта – к Батту, которому я обещал приехать на Рождество, но обманул.

Его хозяйство за полгода моего отсутствия перекрасилось в небесноголубой цвет, оставив в прошлом те изумрудные оттенки, что делали его едва различимым в густой листве посаженных вокруг дома вязов. Теперь в их проступившей свежей зелени проглядывалась голубизна и подъезжающему гостю могло показаться, что дома нет вовсе. Но он был.

А на его крыльце обнаружилась моложавая незнакомая тетка. Сначала я подумал, что это, видимо, вернулась дочь Сэма, но потом сообразил, что этой тетке лет сорок пять и дочерью Батта она быть не может.

Сэмюэль частенько говорил, что “ноги этого дьявольского племени” в его доме не будет – и вот нате вам! Не одна нога, о которой он рассуждал, а сразу две – длинные, упакованные в джинсы от Levi Strauss. Лицо обладательницы этих конечностей оказалось невыразительным, блеклым и скучным – таким дамам требуется не меньше тонны косметики, чтобы окружающим стало понятно, какая из выступающих частей над плоскостью щек является носом, а какая подбородком. Но зато такая физиономия позволяла нарисовать на себе любое личико – от детской кукольной мордашки до законченной стервозности отпетой вамп. Светлые кудельки волос начинались темной полоской непрокрашенных корней, а на шее виднелись солидные морщины, выдававшие не только возраст, но и немалый жизненный опыт. В руке она держала сигарету в мундштуке.

– Добрый день, – приветствовал ее Вязовски, пока я увязывал в своем сознании ее существование с образом Сэма.

– Здравствуйте, молодые люди, – голос у дамы оказался неожиданно твердым и… насыщенным, что ли? – Вы к Сэму, наверное?

– Да, мэм, – откликнулся Алекс. – Как его найти?

Она посмотрела вверх – на редкие облака и яркое солнце, потом мельком глянула на простенькие часы на правой руке – наверное, была левшой.

– Заходите в дом, Сэм вернется к обеду, а обед через час. Вы, молодой человек, если я не ошибаюсь – Сардж?

Я кивнул, сообразив, что она могла видеть меня на нескольких фотографиях.

– Ну а вы никак не можете быть Заком, – утвердительно заявила она, показав мундштуком на грудь Вязовски. – Зак моложе и совсем на вас непохож.

– Вы правы, мэм, – согласился он. – Меня зовут Алекс. Я из новых друзей Зака и Сарджа.

– Я – Нэнси. Можно миссис Бриджпорт. Но лучше – Нэнси, так я кажусь себе моложе, – она дробно рассмеялась. – Приходит возраст, когда самообман становится привычкой. Проходите, молодые люди.

До приезда Сэма мы болтали обо всякой ерунде, попивая молочный чай с пышками, печь которые Нэнси любила без меры. Хотя сама не ела – берегла фигуру. Постепенно выяснился и ее статус в доме Батта.

Они встретились на ипподроме, куда привезли своих полуторалеток на пробы. Миссис Бриджпорт тоже оказалась страстной лошадницей, после смерти своего мужа тащившей немалое хозяйство, оставшееся ей в наследство. На ипподроме они и решили “объединить свои конюшни”. Вот как, оказывается, это называлось у Сэма.

Ну, решили и решили. Нэнси показалась нам веселой хохотушкой без глубоких мыслей, вся погруженная в кухоннополевые дела. Она беспрестанно курила Marlboro одну за другой. Прикуривая очередную, всегда вздыхала и пару минут мечтала о том, что если бы это была ее последняя сигарета, она на следующий день помолодела бы лет на тридцать.

Сэмюэль, ознаменовавший своим появлением начало обеда, выглядел довольным. Он степенно поздоровался с Алексом и долго тискал меня своими пухлыми лапами. Вроде бы даже прослезился немного на тему “не забываете старика”…

Пока мы втроем насыщались, вокруг квохтала Нэнси, осыпая нас сигаретным пеплом и щедро уставляя стол все новыми и новыми тарелками.

Пообедав, Сэм почесал свое обширное пузо, сунул в рот сигарету и принялся пространно рассуждать о возможностях применения двух человечьих – нет, не человечьих, а всего лишь маклерских сил – на его обширных пастбищах и полях.

– Нам чтонибудь погрязней. До чего руки не доходят, а нужно, – Алекс не отступился от желания смешать меня с навозом. – Чтобы без дрожи потом вспоминать не получалось. Найдется такая работа?

Сэм пожевал фильтр сигареты и отстраненно заметил:

– Найтисьто найдется, а вот заплатить мне вам нечем – не сезон. И без того мы с Нэнси задумываемся о кредите.

Довольный Вязовски оглянулся на меня и весело сказал:

– Да он вам сам еще приплатит за такую работу! Что делать нужно, босс?

– Прикупил я по осени у соседа участок земли и на нем ток молотильный. Вот туда все сбережения и ушли…

– Ииии?

– Я не знаю, зачем вам это нужно, да и не мое это дело. Если просите – значит, есть необходимость. Ну, в общем, безрукий был сосед. Да и сын у него такой же. Да и дочь тоже. Сектанты. Они к нам из Кливленда приехали. Взяли землю, наняли в работники какихто хиппи и стали по полям шастать, курильни свои всюду таскать. А ведь делото такое, что сколько не молись, а если работать никто не будет, то ничего и не вырастет. За два года такого хозяйствования земля, конечно, отдохнула. Но, – Сэм изобразил поиск особенно умной мысли, – его семейку на себе не удержала. Банки, заклады – обычная история. Мне за полцены, считай, ферма досталась. Ну и умотали. В Кливленд, наверное. Но это неважно.

– Рожай уже, а? – даже Нэнси не выдержала его долгого вступления.

– Не учи меня, женщина! – Сэм пыхнул сигаретой. – Я и без того такой уже ученый…

– Не слушайте его, – миссис Бриджпорт была куда лаконичнее. – На молотильном току эти Коллинзы оставили забитый отходами бункер, а лопнувшая труба на треть залила его водой. Если эта каша высохнет и схватится, то потом его ничем не выковыряешь. Придется всю постройку разбирать и новый бункер ставить…

– Да, – поддакнул Сэмюэль Батт. – Нужно его почистить. Я два раза нанимал какихто мексиканцев, но они как на это болото посмотрят – так сразу цену втрое поднимают. Так и не договорились. Возьметесь?

– Правда, там еще, кажется, крыса утонула. Наверное, даже не одна. – Уточнила Нэнси. – Так что запашок стоит… потрясающий. Но ждать пока высохнет все равно нельзя – дорого очень.

Раньше у Сэма никакого молотильного тока не имелось. Табак не требует никакого обмолота: нанизывай листы на нитку, да вешай сушиться. И потому я понятия не имел – о чем он говорит.

– Глубокий? – Наверное, Алексу приходилось сталкиваться с чемто подобным, потому что спросил он уверенно.

Сэм пожал плечами:

– Он же мусором забит и в землю вкопан. Откуда мне знать его глубину? На полу дырища пять на пять футов – это могу точно сказать. А какой она глубины – вы и измерите.

Глубиной бункер вышел почти шесть метров. Мы пластались два дня – остаток пятницы и всю субботу, вычерпывая из него двенадцать кубов мамалыгообразного дерьма вперемешку с полуразложившимся крысиным семейством, в котором насчитали под полсотни хвостов. Не знаю, как уж они не почувствовали скорой смерти, ведь, говорят, крысы – самый совершенный индикатор близкого конца.

От вони разлагающейся органики не спасали респираторы, глаза слезились даже в обязательных очках, а ноги отказывались спускаться вниз, но, в конце концов, мы сделали все и даже вымыли бункер изнутри.

Сэм приезжал на своей Мэг – так он звал пегую кобылку – несколько раз. Он вывозил трактором очередную порцию густой жижи, и на его толстом лице бродила довольная ухмылка. Видимо, мой “дядюшка” и в самом деле не рассчитывал так легко справиться с непростой задачей.

Когда последнее ведро бурочерной жижи моими трясущимися руками было загружено в кузов трактора, Алекс выбрался по лестнице наружу, снял мокрые перчатки, довольно потер руки и заявил:

– Если ты будешь рефлексовать по каждому поводу, то именно такой работой будут заниматься твои и мои потомки в обозримом будущем: месить гавно для Сэмов и радоваться тому, что их кормят. Невозможно ковыряться в дерьме и ходить в белом фраке. Такое только английской королеве позволено: какими бы помоями не обливалась, а всегда в блеске славы и обожания. Но чтобы она этим пользовалась, ее предкам пришлось пройтись через такое же, – он кивнул подбородком на кузов трактора, – только еще с кровью. Которую они же сами и пустили. Предоставишь моим детям шанс стать ассенизаторами?

Не знаю, что освежило мою голову – слова Алекса, долгое копание в грязи или усталость, но сняв свои перчатки и бросив их в трясину зловонной грязи в кузове, я похлопал своего доморощенного психотерапевта по извозюканому в вязкой пульпе плечу и ответил:

– Нет. Никогда.

Он в ответ подмигнул мне:

– Такто!

– Не знай я тебя, Сардж, как облупленного, – раздался за моей спиной голос Сэма, – я решил бы, что ты русский. Только эти ненормальные, а я был знаком с несколькими такими еще в Большом Яблоке, проковырявшись неделю в канализации, могли радоваться так, будто отыскали Клондайк.

– В яблочко! – рассмеялся Вязовски.

– Да и поляки недалеко ушли, – подозрительно посмотрел на него Сэм. – Такие же… безголовые.

– Ну вот вы и попался, товарищ Иванов, – с жутким акцентом порусски по слогам проговорил Алекс. – Какие ваши доказательства!

Я едва не упал на землю – так смешно он изобразил англоавстрийское произношение Арни в “Красной жаре”, еще не вышедшей на большие экраны, но трейлер которой уже крутили по множеству каналов.

– Надо бы позвонить в ФБР, – давясь смехом, вслух “подумал” Сэмюэль.

И это его заявление вызвало у нас настоящий приступ хохота. Мы размахивали руками, хватались за животы и разбрасывали вокруг брызги зловонной мути, а Сэм, закрыв лицо растопыренными пятернями попятился от нас к своей Мэг, меланхолично разглядывающей чтото на теплой земле.

Когда мы успокоились, Батт сунулся в бункер, изобразил пальцами “О'кей” и полез в трактор – вывозить последнюю порцию собранного нами мусора.

Вечером воскресенья, помытые и накормленные (Нэнси радовалась, что так дешево – еда и вода – ей никогда еще работники не обходились), мы тронулись в обратный путь. Не знаю, получился ли тот результат “лечения”, на который рассчитывал Алекс, но мне и впрямь сильно полегчало.

Софи не жертва морей глупости и самонадеянности. Просто так и должно быть. А чтобы никто не мог упрекнуть меня в ненужных смертях, мне всего лишь ничего не нужно делать. Но тогда я сам съем себя еще быстрее, потому что тогда тысячи русских, ни в чем не виноватых девчонок, разделят судьбу Софи уже точно по моей вине – в Чечне и Дагестане, Фергане. Наверное, она бы меня простила.

## Глава 10

С самого раннего утра понедельника начал названивать Уилкокс. Он не хотел обсуждать причину своего беспокойства по телефону и желал увидеться с глазу на глаз на “какомнибудь спокойном берегу, где можно порыбачить. Сегодня или завтра, потому что рыба ждать не захочет”.

Я на секунду задумался, а Бен в Вашингтоне уже сам нашел подходящий вариант:

– У вас там гдето есть озерцо Кейв Ран. Говорят, там чудесно ловится щука. Ну, знаешь, затопленные сосны, коряги, скалистые берега и тысяча заливов. У меня гдето были подходящие воблеры, так что если ты нас там встретишь, то замечательный рыбий суп я тебе обеспечу.

Я понятия не имел где расположено это озеро, но если Уилкоксу понадобилось оно, значит, так тому и быть.

– О'кей, Бен, приезжайте завтра. Я сделаю хорошие места.

Закончив разговор, я тут же перезвонил Бригли. Фрэнк, само собой, прекрасно знал это, оказывается, знаменитое на всю Америку озеро.

– Это недалеко от Морхеда, – уточнил он, назвав еще одно неизвестное мне место. – Там можно заказать отель. А в чем дело?

Когда я объяснил, он тоже загорелся идеей импровизированной рыбалки, но мне подумалось, что ему очень хотелось самому свести знакомство с теми людьми, которых привезет его приятель.

– Я все устрою, Сардж, – с энтузиазмом, когда он нужен, у Фрэнка всегда все было в порядке. – С тобой кто будет? Зак? Алекс?

– Зака нет пока. В Европе. А Алекс будет.

– Тогда я возьму на себя организацию этого выезда. Вы же вроде не местные оба? Если остановимся в отеле в Морхеде, а к озеру возьмем трейлер, нормально будет?

Он еще сыпал какимито названиями, уточнял массу деталей, но потом сообразил, что я в этой теме ни ухом ни рылом и закруглил разговор:

– Перезвони Бенджи, скажи ему, пусть завтра будут в Фармерсе, я их там встречу. За вами заеду вечером сегодня около пяти часов. Здесь по шестьдесят четвертой дороге полторы сотни миль, к ночи доберемся. Собирайтесь пока.

Услышав в трубке отбой, я повернулся к Вязовски:

– Никогда еще не был на рыбалке. Как бы не проколоться?

– Да чего там прокалываться? Наливай да пей. – Для этого человека решительно не было трудностей ни в чем.

Но он оказался прав и самому мне рыбалить не пришлось.

После некоторого раздумья я решился предложить участие в этой рыбалке Снайлу: вопервых, ему было бы спокойнее, если бы он увидел реальных воротил, с которыми мы “работаем” – чтобы укрепилось доверие ко мне, а вовторых, ему придется в будущем работать с этими людьми не меньше, чем нам с Захаром, так почему бы не свести их сейчас? Как говорят наши прибалтийские пока еще сограждане “прииигодытса”.

Добрались мы до Кейв Ран даже быстрее, чем рассчитывали – солнце еще даже не зашло. Разместились в какомто придорожном мотеле, и рано утром Фрэнк уехал встречать гостей.

Старший из трех джентельменов, которых Бенджи Уилкокс привез с собой, – “сенатор Тим, сэр” – таскал меня по узким тропинкам и долго убеждал, что моя идея с “Тексако” не очень продуктивна. И если мне хочется быть поближе к миру политики и очень больших денег, то можно с гораздо большей эффективностью вкладывать свои сбережения в “Нортроп”, “Локхид”, “Дженерал Дайнемикс”, а “Тексако” – кусок старика Дейва и вряд ли он захочет с ним расстаться. Мне показалось, что эту лекцию он затеял с тем, чтобы проверить мою решимость, да и Уилкокс успел шепнуть на ухо, что “дедок будет брюзжать, но не иди у него на поводу. У него на Рокфеллеров старинный зуб величиной с Маунт Девилз и ему нужны надежные и денежные союзники для большой игры. Это просто такая тупая проверка. Если он сочтет тебя достойным, можешь считать, что обзавелся мощным плечом на Капитолийском холме”. Поэтому я соглашался с тем, что задача отторжения столь большого куска у Pennzoil даже в теории не выглядит легкой, но показывал решимость пройти этот путь до конца. И сэр Тим купился на мои посулы и рассуждения.

Я не сомневался, что если понадобится, то этот политикан сдаст меня и вообще кого угодно, лишь бы самому попрежнему быть святее Папы Римского, но на нынешнем этапе мне нужна была его поддержка и мы готовы были ее оплачивать.

Мы бродили по светлым солнечным зайчикам, пробивающимся сквозь сосновые кроны на глиняные дорожки, очень внимательно слушали друг друга и еще тщательнее подбирали слова. Вокруг пахло смолкой, свежей зеленью и тиной, наросшей на полузатопленных стволах. В общем обстановка располагала к некоторой откровенности и я решил форсировать события.

Я изложил ему идею “силового рейдерства” и она привела сенатора в восторг. Местные рейдеры, съевшие собаку на слияниях и поглощениях, предпочитали действовать сугубо экономическими и законными или не очень сильно наказуемыми способами: льготные цены, недобросовестная конкуренция, манипуляции с бумагами, последовательное гнобление объекта нападения в прессе и прочие младенческие игры, доведенные, правду сказать, до лунного блеска. Российское изобретение в виде дополнительного привлечения к действиям полиции, фискалов, таможни, любых силовиков вплоть до чрезвычайников – FEMA, поддельных печатей, заведения десятка уголовных дел (от изнасилования пациенток дома престарелых до шпионажа в пользу Венесуэлы) против каждого члена действующего руководства, перекупки или устрашения смежников и поставщиков, стало для сэра Тима настоящим откровением и, кажется, только сейчас он осознал, какой инструмент в виде места в Сенате США дала ему в руки судьба. Мне показалось, он даже недолго раздумывал – стоит ли сдать меня прямо сейчас, пока я не развернулся или стоит немного подождать? Но всетаки решился посмотреть, как это будет выглядеть на практике.

Я не стал рассказывать о совсем уже откровенной уголовщине в виде незаконных действий реестродержателей, подкупов директоров, проведения неполномочных акционерных собраний, хотя, если бы понадобилось – можно было сделать и такое.

С “сенатором Тимом” после этого мы быстро договорились о согласованных действиях, и уже через неделю он обещал инициировать налоговую проверку последних отчетов Pennzoil и “Тексако”. Затем должны были начаться нападки в прессе на качество их масел и топлива, на экологические проблемы, а за мной на этом этапе была атака на бумаги этих компаний. Pennzoil должно было стать просто не до новых приобретений. В итоге она должна была начать сама мечтать об избавлении от проблемного актива – “Тексако”, и продать бедовую компанию первому, кто предложит за нее хоть какуюто цену.

К тому же младший из гостей оказался большим чином из министерства энергетики, занимавшим в недавнем прошлом одно из самых высоких кресел в Правлении “Тексако”. Он клятвенно обещал мне поддержку наемного менеджмента компании в обмен на небольшую долю ее активов в будущем. И я согласился. Потому что уже не хотел ждать полтора десятка лет, пока эта компания сама свалится мне в ладони. Да и трагедия на нефтяной платформе Piper Alpha в Северном море, принадлежащей Occidental Petroleum, должна была случиться через пару месяцев. Достаточно Арман Хаммер – лучший друг советских вождей от Ленина до Брежнева – побыл “благодетелем” для моей страны, пора отдавать то, что скопил на своем “бескорыстном служении”. А нам пара нефтяных компаний – большая “Тексако” и “маленькая” ОР будут очень кстати уже в этом году.

Бригли, кажется, радовался событию больше меня самого! Еще бы – накормить сенатора собственноручно выловленной щукой удается не каждому американцу, пусть даже имеющему некоторые знакомства в Вашингтоне, Округ Колумбия.

Снайл тоже лучился добродушием. Он оказался старинным фанатиком рыбной ловли: спиннинг, нахлыст, еще какието мудреные способы – для Тома не было тайн в охоте на рыбу. Собрав с Фрэнком, Вязовски и помощником сенатора мистером Маршаллом все снасти, они заплывали на арендованной лодке кудато на середину озера и возвращались к обеду с десятком щучьих хвостов, не считая всякой мелочи.

В общем два дня прошли успешно для всех и расстались мы с гостями с самыми теплыми чувствами и горячими надеждами.

Вся неделя прошла в телефонных согласованиях, бесконечных уточнениях и разъяснениях, поэтому, когда заявился Захар, я не особенно обратил внимания на его довольную физиономию. Шел как раз тяжелый разговор с Кевином Менгером, который после разговора с Ландри хотел и из моих уст услышать подтверждение необходимости газетных нападок на нефтяные компании. Этот дотошный немец мог вывести из равновесия даже деревянную скамью – он не желал публиковать неподтвержденные документами сведения, и я временами готов был послать журналиста в дальний поход по местам боевой славы Казановы и Дона Жуана.

– Тяжела жизнь американского миллиардера? – невинно улыбаясь, спросил Майцев, когда я закончил утомительный диалог. – То ли еще будет!

– Привет, Зак, очень рад тебя видеть, – я шагнул ему навстречу и только сейчас разглядел его новый образ.

А метаморфозы произошли удивительные: костюм светлой шерсти тысячи за три долларов, ладный, словно журнальная картинка; запонки, блеснувшие мелкой россыпью “камушков”; бриллиантовая заколка в шелковом галстуке; туфли, которые моя мама непременно поставила бы на телевизор, как главное украшение дома; перстень на левой руке, тоже с камешками. Уж на что Снайл и Ландри любили “выглядеть”, но рядом с Майцевым они бы сейчас показались бы пугалами, обряженными в дедушкины ремки.

– Зак, что это с тобой? – я не рискнул обнять столь разряженного господина и стоял перед ним как дурак, разведя руки в стороны. – Собрался отбить леди Диану у Чарли?

– Здорово, ага? – Майцев невозмутимо стряхнул с рукава пылинку. – Это я в Сити такое подцепил. Как болезнь. Теперь если не такой, то прям с души воротит. В зеркало противно смотреть.

– Думаю, если какойнибудь “хайджекер” (угонщик) сейчас бы тебя увидел, он даже не стал бы требовать у тебя ключи от машины. Того, что сейчас на тебе надето, иному хватит на полжизни.

– Шестьдесят пять тысяч долларов, включая ручку с вечным золотым пером от Tibaldi, – рассмеялся Захар. – Впрочем, ручку мне подарили. Не завидуй. Это просто спецодежда, вроде гимнастерки. Для идентификации “свойчужой”.

– Хорошее дело, – одобрил я такую “спецовку” и пощупал рукав, – что сказали девчонки, когда ты входил сюда?

Захар достал из бара бутылку, плеснул в стакан, и только взяв его в руки, ответил:

– Кажется, они до сих пор держат глаза обеими ладошками – чтоб не выпали. – Он отхлебнул, – ничего вразумительного не сказали. Молчат. Как вы тут?

Он снял пиджак, ловко повесил его на спинку стула и плюхнулся в кресло:

– Рассказывай!

Мой доклад занял полчаса, я успел рассказать все: и про сенатора, и про журналистов, про “Тексако” и Софи.

– Жалко девчонку, – прокомментировал Майцев. – Может быть, зря мы так с Донованом и Блэком? Они ведь не были ничьими агентами.

– Если бы не мы их сейчас, они бы нас через пару лет. Триста миллиардов – слишком великое искушение, чтобы делить его с двумя молодыми щенками. Они бы не устояли. Все к тому шло. А были агентами, не были – неважно, главное, чтобы кроме нас с тобой никто не знал правды. И тогда подвернулся самый удобный момент. Позднее стало бы не в пример сложнее. Вязовски и остальные в это поверили – и уже хорошо. Мы не должны выглядеть в их глазах кончеными отморозками.

– Кем? – не понял Захар.

– Отморозками. Слэнг, понимаешь? Люди без головы.

– А, да, – он согласно кивнул, – не должны. И всетаки както неправильно это все. Еще и девчонка эта. Я вот не люблю, когда такие девчонки оказываются ответственными за то, чего не делали. Так и спиться недолго.

– Это мой грех, Зак, – ответил я. – Не твой.

– Какая разница, чей? – спросил Майцев. – По факту мы с тобой и есть отморозки.

– Не начинай. Зря я тебе это рассказал.

– Нет, не зря. Теперь, если чтото похожее будет, я просто стану готовиться тщательнее, чтобы исключить случайности. Я с тобой, Сардж, и ни на минуту не сомневаюсь, что все, что ты делаешь – нужно и правильно.

– Ну и хорошо, – я тоже плеснул себе чутьчуть виски и бросил пару кубиков льда. – Что у тебя?

– Карнаух в деле, – Майцев чокнулся своим стаканом о мой. – Павлов какимто образом подключил к созданию карнауховской конторы Международный инвестиционный банк. Его участие в капитале нашего лондонского “Gold Investment Found”, через который будет работать Юрий Юрьевич, составит четверть из ста миллионов, четверть – наша и оставшаяся половина – сторонние инвесторы. А кредитоваться он станет немного в том же МИБ и по большей части у нас.

– Зачем этот банк?

Международный инвестиционный банк был учрежден странами СЭВ в начале семидесятых как аналог МВФ в рамках социалистической системы. Полезное начинание, но мы не обговаривали раньше его участие.

– Это сам Юрий Юрьевич предложил. Под имя Карнауха многие джентельмены готовы дать деньги, но все они думают, что он все еще в системе СССР, и никакие доводы не способны их в этом разубедить. Попытайся мы это сделать, они бы начали детальное расследование всех запутанных акционерных отношений и вышли бы на наши трасты. А теперь первая же проверка покажет участие коммунистического банка и все всем станет понятно: Карнаух опять на рынке, работает от комми и ему можно доверить свои капиталы. Логично?

– Чтото в том есть, – согласился я. – В то, что он сам по себе, я на их месте не поверил бы никогда. А с прибылью что?

– Ну, как я понял, он нам нужен больше как инструмент манипуляции рынком? Поэтому какаято прибыль пойдет и через него, но основное все же осядет в наших трастах. Чем больше снежный ком, тем больше к нему прилипает, так ведь? Пусть несут свои деньги Карнауху, пользоваться ими будем мы. Австрияки уже его навестили, люди в Сити забегали, звонили немцы и почемуто еще из Сингапура – я не вникал в подробности. Да и зачем? Какая разница, у кого отбирать деньги?

– Господи, что за циничного дельца я взрастил!

– Поздно причитать. Что выросло, то выросло, – довольно ухмыльнулся Захар. – В общем, часть денег будет оседать на счетах МИБ, а потом выводиться в Союз – на закупку всякой фигни вроде станков, которые заржавеют, даже не доехав до заводов.

– Жалко.

– Крохи, забудь. Нормальная плата за спокойствие. Но это еще не все.

– Что еще? – его инициативы начинали меня пугать, они становились непредсказуемыми.

– Нам уже по двадцать пять. – Он замолчал. – А тебе скоро вообще двадцать шесть.

– О да, закат жизни, пора подумать о пенсии.

– Нет, нам нужно жениться.

Я чуть не поперхнулся кусочком льда. Я ждал всего чего угодно, но только не этого. Чтобы Захар, редко пропускающий мимо любую слегка смазливую мордашку, по своей воле, находясь в здравом уме и светлой памяти, решил жениться? Должно быть его пытали электрическим током!

– Заболел, что ли? Зачем это еще? Нам без женитьбы не хватает геморроя? – выпалил я, когда смог выплюнуть из горла льдинку.

– Помнишь, что ты говорил о банках? Что пока у тебя нет банка – ты неполноценный?

– Ну, помню, и что?

– Так вот. Это только половина правды. Вторая ее половина как раз и состоит в женитьбе.

– Поясни.

– Не стать нам своими среди них, пока нет родственных связей. Никогда. Я был в Сити – мне улыбаются, со мной обедают, но я постоянно чувствую себя гостем. Мне не рассказывают слухи, только газетные новости, со мной не обсуждают тайны, я чужой. Но невозможно долго оставаться в гостях – либо меня попросят убраться и приложат все силы к нашему выдворению, либо заставят слиться с собой. Почему бы не сделать это раньше них?

Я задумался. Часто приходится делать чтото, что может показаться необходимым, но в итоге оказывается лишним, избыточным. Все зависит от целей. Нет нужды покупать Porsche 911, если нужно всего лишь ездить к теще на дачу. Красиво, престижно, но это просто глупая растрата. Нет смысла приглашать в дворовую футбольную команду Марадону. Даже на финал турнира “Кожаный мяч” – потом вся команда всю жизнь будет отрабатывать его двухчасовой гонорар.

– А зачем, Зак? Зачем ты хочешь стать для них своим?

– Резонов много, – рассудительно сказал Майцев. – Безопасность, влияние, власть…

– Ерунда, – оборвал я его. – В первом поколении своим ты для них не станешь. Не тешь себя иллюзиями. И на самом деле мы всегда будем для них врагами. Либо мы, либо они. По другому и быть не может. Я каждый день начинаю с плохого предчувствия, что мы вотвот засветимся перед этими людьми, и нам станет туго, а ты хочешь сам выползти из тени к ним навстречу: вот он я, берите меня! Нет, Зак, если бы мы работали на себя, я бы первым ухватился за твою мысль, хотя, на самом деле она лежит на поверхности. Но дело в том, что все, что мы делаем, оно не наше. Вернее, не только наше. Понимаешь?

Он поднялся из кресла, прошелся до окна и замер перед ним.

– Если ты хочешь жениться, – продолжал я, – ради бога! Можешь даже поехать к какомунибудь лорду и попросить у него руку внучки! Но не связывай с этой женитьбой какихто особенных надежд. Ты будешь вечным приложением к имени жены. Даже со всеми твоими миллиардами. Есть один путь стать с ними вровень. Единственный. Нагнуть их раком и заставить с собой считаться. Этим мы и занимаемся. Все остальное – фантазии. Только с позиций силы. Они подругому не понимают!

Я так возбудился, что налил себе больше половины стакана, забыв бросить в бурбон лед. В сердцах выругался.

– Ладно, забудь, – Захар, услышав, как я чертыхаюсь, повернулся. – Ты правее, чем я. Все это на самом деле временно. Долго, но временно. А коли так, то и смысла становиться постоянным во временном нет никакого.

– Временно – это очень хорошее и верное слово. Именно временно.

Я налил виски и в его стакан, и мы еще раз чокнулись стеклянными краями.

И проговорили до самого обеда, согласовывая свои дальнейшие действия. Я задумал выселить Захара в Европу – она должна была стать его основной ареной, местом, где он заработает авторитет и начнет им давить на определенных людей. И Майцев поддержал в этом.

– Я вот что думаю, – сказал он. – Горби уже пообещал вывести войска и из Германии, Восточной Европы и из Афгана. Только денег у него на это нет. Давайка создадим европейский частный консорциум, который потихому выкупит у него имущество уходящих частей, а потом перепродаст это все Коллю и прочим деятелям. Деньги хорошие. Отдадим Горби десять миллиардов марок за все, с исполнением после вывода войск, потом бундесам впарим за сто. Как думаешь, согласится?

– Зак, – я немного опешил от такой очевидной мысли. – Вот ты голова! А ято думал, как мне к Михаилу Сергеевичу подкатить? Делай! Только перепродавать мы ничего не станем. Ни Коллю, ни всяким Валенсам. Пусть будут у нас земли в ГерманияхБолгариях. А денег мы еще накосим.

Или он устал, или думал о чемто своем, но привычного блеска в глазах я не увидел.

– Хорошо, – он снял пиджак со спинки стула, – тогда давай начнем для верности сразу с двух сторон эту тему давить. Отец пусть едет в Москву и ведет переговоры от лица фондов, а я начну подкапывать эту песчаную гору со стороны Германии. Восточной, разумеется. У моих итальянцев есть выходы на некоторых дельцов из ЗГВ, из Берлинской верхушки, должно получиться. В общем, я сейчас поеду домой отдохну после перелета, а вечером поговорим о текучке, да соберем меня в дорогу. Пора Японию почтить присутствием.

Майцев напоследок еще раз блеснул своими запонками, выпростав ладони из рукавов, и удалился со степенностью английского лорда.

Из приемной послышались какието невнятные визги девчонок, а потом в приоткрытую дверь заглянула Линда и стала выспрашивать – что это случилось с Захаром и почему он стал таким холодным.

Я отмахнулся от ее вопросов, сочтя их совершенно неуместными и ненужными. И, кажется, немного ее этим обидел.

А вечером Захар выложил на стол передо мной несколько прозрачный файлов – банковские выписки, протоколы собраний акционеров какихто компаний. На французском, английском, немецком, итальянском, испанском, шведском языках.

– Что это? – я не понял смысла и десятой части этих документов.

“Эрикссон”, восемнадцать процентов, Nokia – девять, Siemens – двенадцать, Volkswagen – одиннадцать, Carrefour – семь, Nestle – восемь с половиной, VEBA, VIAG – по девять, Total, Eni – по четыре, Tesco, Deutsch Telecom, по три. Ну и по мелочи, где один, где полтора процента: металлы, автомобили, самолеты, фармакопея, банки, страховые компании, пара портов – Амстердам и Киль, судовладельцы, табачные компании, бельгийское, немецкое, итальянское оружие. В общем, стоимость пакета уже в районе сорока ярдов и места в советах директоров десятка европейских лидеров. Если посчитать это все твоей собственностью, то и без американских и японских активов ты уже самый богатый человек в мире. Хватит пока? А то на рынке нездоровый ажиотаж, цены как космический корабль “Восток” на орбиту рвутся. Нужно их както приземлить немного, а то встанет нам эта собственность в копеечку. Возьмешься?

– Как ты это сделал? – спросил я, перебирая бумаги. – Ведь в Европе у нас было всего миллиардов пять?

– Элементарно, Ватсон, – хихикнул Майцев. – Покупаем пакет, кладем его в банк как залог кредита, получаем деньги, на которые мы снова покупаем другой пакет, опять в банк, опять кредит… В конечном итоге все в залоге у итальянских банков. Через несколько ручных фондов. А поскольку наши бумаги все время дорожают, то кредитное плечо все время уменьшается. Словом, взяли пять, сварили сорок. Несложное дело, если знаешь, что ничего падать не будет. Безрисковое.

Я отложил файлы в сторону, долго смотрел на своего друга. Передо мной стоял циничный, практичный и успешный “делатель денег”. Мастер построения прибыльных схем и настоящая акула финансовых течений. Нужен ли я ему?

– Знаешь, Зак, за будущее нашего начинания я теперь совершенно спокоен. Эти миллиарды в Европе – они твои. Делай с ними что хочешь. Их добыл ты и это только твое право – распоряжаться ими.

Я должен был так сказать, потому что начинал физически ощущать сомнения, терзающие Майцева. Да любому нормальному человеку не захочется долгое время быть чьимто придатком, исполнителем. Тем более, что он давно перерос этот уровень и я уже даже и не знаю, кто был более полезен для наших целей – я или он?

– Брось, Серый, – усмехнулся он после едва уловимой паузы. – Вместе это ярмо на себя одели, вместе и потянем. Сейчас Юрий Юрьевич еще развернется, Снайл твой тоже не пальцем деланный. Мы их научим “делать деньги из воздуха”! В любой продолжительной игре выигрывает тот, кто лучше знает правила. А мы скоро начнем их устанавливать.

С этими словами он бросил на стол маленький картонный листок размером с новогоднюю открытку.

Красивой готической вязью золтом на белой поверхности было выведено:

“Досточтимый Закария Майнце!

Лордмэр Лондона имеет честь пригласить вас на аудиенцию в стенах Лондонского городского университета мая второго дня текущего года ровно в три часа пополудни.

С уважением,

Достопочтенный Гревиль Спратт, сэр, Ironmonger.

04.12.1988”

– Что это, Зак? – я не понял значения этого приглашения. – Что за кузнец?

– Это нынешний глава лондонского Сити желает, чтоб я предстал пред его светлы очи. Не кузнец, а торговец скобяными изделиями – так называется один из цехов Лондонской городской корпорации. Традиция для граждан Сити – принадлежать к какомуто цеху. Они все давно торгуют только воздухом и бумагой с разноцветными картинками.

– Зачем? Что от тебя нужно чиновнику?

Захар засмеялся и, сделав значительный вид, пустился в пояснения:

– Это не чиновник. Это символ. Это олицетворенная традиция. Флаг, знамя, фетиш. Каким чиновником может быть человек, избираемый всего на год? Это “посол мира” от лица финансовых кругов Лондона, понимаешь? В его власти только лишь доносить до масс решения своих хозяев. И все. Ну, еще носить красивую мантию и шапку. В общем, то, как мы представляли себе права английской королевы. “Царствует, но не правит”. Кстати, даже она не может соваться на территорию Сити без подобного приглашения. Финансы не любят символов власти, они сами власть посильней любых символов.

– И зачем он тебе? Вернее, ты – ему?

– Жители Сити желают лично свести знакомство с восходящей звездой рынка.

– Они отследили твои последние операции?

– Нет, вряд ли они смогли увидеть даже четверть, – скривился Захар. – Я как старая лиса следы путал. Если специально не искать по указке – никогда не найдешь концов. Но чтото, безусловно, они пронюхали.

Его настроение заметно приподнялось после того, как я “отдал” ему европейские капиталы. И, кажется, решение показать мне это приглашение возникло у него только что – после признания его очевидных заслуг. Потому что еще утром я не знал, что он собрался на эту аудиенцию. И в том будущем, что не началось, он мне о ней не рассказывал. Да и теперь – только в общих чертах: “встретились, поговорили, пустышка”. Что там было на самом деле, я не знал.

– В общем, схожу, посмотрю, – продолжал Захар. – Вдруг чего полезное подвернется? Или ктото полезный?

Ненавижу это чувство подозрительности, которое стало все чаще подниматься во мне. Раньше мне казалось, что достаточно “посмотреть в будущее” и я все буду знать, но Захар знал о моей тайне и знал, что если мне о чемто не рассказать спустя десять или двадцать лет, то я ничего и не узнаю. Он научился бороться с моим предвиденьем. И это меня беспокоило, потому что я печенкой чувствовал какуюто недосказанность.

– Сходи, конечно, не стоит пренебрегать возможностями, – вслух я согласился с его желанием.

Оставшееся до его отъезда время мы проболтали о всякой ерунде вроде моего желания попробовать настоящих трюфелей, о которых столько слышал, и никогда не видел. Захар пообещал мне и черных и белых, но после возвращения из Европы.

– Но лучше бы, – сказал он, – съездил туда сам. Хороший продукт испортить – большого ума не нужно. А здешние повара в сравнении с тамошними – как плотники супротив столяров. Так что подумай.

Мы посмеялись над моими гурманскими ожиданиями, и Захар стал собираться.

И, кажется, с этого вечера все пойдет подругому. Не так, как мнилось мне еще сегодня утром. Захар стал способен противостоять моему всезнанию. И куда это умение могло его завести – мне оставалось только догадываться.

Конец второй части.

## Дмитрий Бондарь

## Стычки локального значения.

## Другой путь – 3

## Бондарь Дмитрий

## Стычки локального значения

## Глава 1

Некоторые после этого любят выкурить сигарету. Бывают и такие, которым становится совершенно необходимо выговориться. Иногда попадаются особенно отчаянные, начинающие с ходу планировать будущую семейную жизнь. Со всеми ними я прощаюсь. После сигареты, разговора или просмотра буклетов образовательных учреждений, «в которых будут учиться наши детки». Прощаюсь навсегда, без сожалений, покаяний и долгих рефлексий. И слушаю увертюру «Риенци» Вагнера – очень нравится и поднимает настроение. Любовь, политика, интриги – во времена противостояния Кола ди Риенцо и римских феодалов все это было наивным, чистым и прозрачным. Ну, мне так казалось.

Тем вечером я простился с Мириам – невысокой кареглазой брюнеткой с вьющимися волосами, которая успела и покурить и поговорить. А может быть, ее звали Лейла? Или Мадлен? Какая разница! Она ушла так же, как уходили многие до нее – с улыбкой и ожиданием продолжения романа. А его – романа – не было, и у того, чего не было не может случиться никаких продолжений. Обманул ли я ее? Нет. Она сама себе придумала действительность, в которой прожила целый день и немножко ночи. Своей вины в том, что их действительность – надуманная чепуха, я не усматривал.

Проводив взглядом мигнувшую огнями машину, что должна была довезти мою знакомую незнакомку (так и не вспомнил ее имени!), я отошел от распахнутого настежь окна, плеснул в стакан немного бурбона, бросил туда же пару кубиков льда и распечатал новую пластинку с «Риенци». Каждый раз, когда происходит такое романтичное прощание в тихой лондонской (или парижской, гамбургской, токийской – перечислять можно едва ли не бесконечно) ночи, я слушаю новую пластинку с одной и той же увертюрой к опере – такая дурацкая причуда. Мне кажется, что пробегая по дорожке, игла непременно оцарапает поверхность и, если слушать ее во второй раз – звук станет другим. Неправильным. А зачем слушать неправильный звук?

Размышляя о правильном и неправильном, я подошел к проигрывателю, включил питание, положил на опорный блин пластинку, поднял головку звукоснимателя и… очень неожиданно услышал совершенно неправильный звук. Даже вздрогнул. Вроде еле слышного хлопка с присвистом. Так в этом доме ничто звучать не могло. Да и не должно так звучать ничто в это время. Поставь я пластинку три минуты назад, этот «неправильный» хлопок наверняка затерялся бы в мощном потоке звука из флейт и гобоев. Наверное, я бы его всетаки услышал, но значения ему наверняка не придал, посчитав дефектом пластинки.

Теперь, заинтересовавшись необычностью, я решил проверить, что за ерунда творится в моем доме в третьем часу утра и едва я вышел из спальни, как звук повторился. Дважды. Гдето на первом этаже. И короткий металлический лязг.

Если бы я был любителем боевиков, или – хуже того, сам бы был боевиком какойнибудь ИРА – опознать выстрел из пистолета с глушителем не составило бы больших трудностей. Однако в кино я не ходил, и по телевизору смотрел только новости. А там никто глушителями не пользовался. Даже если стреляли. И сам боевиком я не был.

Поэтому, когда увидел тени крадущихся людей на лестнице – между первым и вторым этажами моего трехэтажного домика, потерял пяток секунд, соображая, кто бы это мог быть. Едва не выронил конверт от пластинки, который все еще держал в руках.

Макс, Грегор и Саймон точно не стали бы красться. Прислуга разошлась по домам. Осталась только миссис Гарфилд, но по стене полз точно не ее силуэт. Я отступил в темноту кабинета, рядом со спальней, где все еще горел ночник и крутился диск проигрывателя. Прикрыл дверь и отметил, что не зря Гарфилд гоняла Николаса – петли оказались совершенно бесшумны.

Телефон, разумеется, не работал. Годился к использованию только как пресспапье. Уже потом, положив трубку, я вдруг на секунду испугался, что раздайся в тишине гудки – их могли услышать.

Пришлых, судя по теням, было двое, может быть, трое, если ктото остался на стреме. Грабители, воры, вымогатели, бандиты? Куда тогда смотрит моя охрана? Мысли путались и понимание не приходило. Не покушение же, в самом деле? Шли они очень осторожно, словно несли сырые куриные яйца на макушке.

Из кабинета по неудобной и узкой лестнице – Макс настоял, чтобы она появилась – я спустился, почти скатился, на кухню.

Тихо. По потолку и столам ползало световое пятно от проезжавшей мимо машины. Тускло блестели развешанные кастрюли и половники со сковородками, никаких странностей.

Почувствовав себя в относительной безопасности, я на пару секунд задумался: из дома выходить нельзя – есть вероятность нарваться на их подельника, в доме оставаться нельзя – рано или поздно они меня найдут и в этом лабиринте. Значит, следовало узнать, что там произошло с моей охраной, чтобы понять, что вообще происходит?

Сбросив тапки – чтоб не шоркнуть случайно по полу, я сунул их зачемто под мышку и, согнувшись, чтобы быть незаметным, прокрался по темным, не очень хорошо знакомым коридорам (дом был куплен недавно у вдовы какогото адмирала) в комнату охраны.

Еще на подходах завоняло какойто знакомой гарью. Не проводка и не бумага. Я замер на мгновение, прижавшись к стенке, вспоминая ощущения при прежнем знакомстве с этим запахом. И почти сразу вспомнил тир, куда привел меня однажды Саймон, показать тренировку своих людей. Кислятина сгоревшего пороха – вот что за гарь щекотала мне ноздри!

Дверь поста была распахнута, что выглядело необычно. Еще необычнее было отсутствие освещения на посту. Я осторожно заглянул внутрь.

И здесь, несмотря на то, что свет был выключен, стало понятно, что Макс и Грег точно не могли быть теми, на лестнице, потому что развалились в своих креслах, и «рассматривали» аккуратные дырки в молочнобелых лбах друг друга. За Грегором на стене темнела огромная блестящая клякса с какимито белесыми сгустками. Странно, что я не услышал удара его мозгов и костей черепа о стену.

Не было не только света – мониторы внешних камер тоже погасли, похоже, пришельцы обесточили охранный периметр. После того, как расправились с Максом и Грегом. Аварийный генератор не заработал, и вывод напрашивался единственно верный – ктото не дал ему включиться. Значит, гдето там, на улице, точно был третий, который не желал светиться в камерах.

Я высунулся из охранки и огляделся. Вроде бы никого не заметил. Перебрался к окну: во дворе никого не видно, но это ровным счетом ничего не значит. Если к двум прибавить два всегда выйдет четыре, а не пять или шестнадцать. Факты говорили, что ктото есть на улице, и, значит, он там есть. Те двое бродят по комнатам верхних этажей, благо комнат там двенадцать, да еще ванные, кладовки, подсобки. Жалко миссис Гарфилд, ведь если наткнутся на нее, а при последовательном тщательном осмотре непременно наткнутся, ей в живых не остаться.

В столе у охраны должен был лежать запасной мобильный телефон. Мойто остался в спальне, а там сейчас эти… гости. И еще гдето здесь должно быть оружие. Меня устроит любое – больше для уверенности, чем для действия. Ultima ratio regum, как говорит один мой знакомый кардинал. Дальний потомок того кардинала, что сказал эти слова впервые.

И еще нужно было обязательно отыскать фонарик, потому что чуть позже он мне может сильно пригодиться.

Телефон нашелся в приставной тумбочке. Все верно, Саймон мне както показывал, куда положил это аварийное средство связи. Если парни соблюдали инструкцию, а у Луиджи не особенно забалуешь, то батарея у телефона должна быть свежая: она ставилась новая в начале дежурства. Макс со своей сменой заступил на вахту часов пять назад.

Оружие! С ним оказалось гораздо хуже: на трупах не нашлось, значит, осталось в сейфе. Код я не знаю. Вернее, он занесен в записную книжку того телефона, что остался наверху. Под именем «Мр. Арм» восьмизначный номер, вспомнить который я бы не смог и под угрозой немедленного Страшного Суда.

– Ладно, оружие дуракам ни к чему, – ободряюще прошептал я сам себе. – Еще подстрелю себя случайно, потом рассказывай всему миру, что метил в налетчиков.

И както отстраненно отметил, что чувство уверенности почемуто отступает, появляется неприятная мелкая дрожь в руках и ногах, и выступает испарина на спине, висках и ладонях. Неприятное чувство навалилось – словно стоишь голый в военкомате перед симпатичной докторшей. Понимаешь, что встреть она тебя через пять минут на улице – ни за что не вспомнит, но все равно стремаешься возможного узнавания и осмеяния. Заикаешься и потеешь.

Ладно, сантименты в сторону, не помогают они.

Фонарик нашелся в следующем ящике. Включать его я пока не стал – незачем выдавать свое местоположение. Благо, луна, выпрыгнувшая из облаков, здорово подсветила окружающую обстановку.

Теперь, отягощенный увесистым кирпичом Nokia, я должен был пробраться в подвал: он не так глубок, чтобы заглушить сотовую станцию, но в то же время достаточно крепок, закрывается изнутри и мои посетители не услышат мерзкого пиликанья набираемых девяток.

Подбадривая себя самыми добрыми словами: «живей, мудило, двигай булками, осторожно урод, за поворотом ваза китайская напольная династии Мин или Цин или Тзянь или Вэнь – не снеси ее, торопыга!» – я на цыпочках поспешил к подвальной двери.

Должно быть, выглядел со стороны я смешно: пригнувший голову тощий, лысый придурок в пижаме с зажатыми подмышкой тапками, с телефоном в руке, озирающийся по сторонам, спешащий и осторожничающий одновременно.

– Вовремя я выгнал эту Мариам! Задержись она со своими охамивздохами еще на часок и уже бы беседовали с ней на райских облаках! Или, вернее, она бы беседовала с какимнибудь шестикрылым прощелыгой с перьями. А намто, батенька, место в аду черти забронировали уже давненько. Так что если только по телефону: «Але, это рай? Из ада беспокоят! Кто? Черт в пальто! Дайтека мне Мариам. Еще Лейлу, Агнешку, Марту, Берту, Хелен, любую, давайте, а то чтото скучно стало! Здравствуй, милая! Помнишь меня? А не устроить ли нам с тобой такое же как в апреле? Только по телефону?» Секс по телефону в раю – должно быть забавно.

Я подбадривал себя подобными глупостями и упрямо продвигался короткими перебежками к тяжелой дубовой двери, ведущей в подземелье.

А когда крался через холл, сверху раздалось торопливое и удивленное:

– Вот он, я его вижу!

Этот тихий окрик придал мне такой прыти, что эту ночь стоило бы внести в «Книгу Гиннеса», как дату, когда человек совместил и победил время и пространство.

Шлепнувшая позади меня в стену пуля еще больше подстегнула организм и в подвал я ввалился очень неосмотрительно – едва не скатившись по уходящим вниз ступеням. Повис на дверной ручке и только этим удержался от падения. Громыхнув щеколдой, я выдохнул скопившийся в груди воздух, сполз спиной по крепкой двери и в ту же секунду над головой приглушенно щелкнулолязгнулошлепнуло и полетели щепки на мою лысину.

Дубовая дверь хоть и была толстой, но укрытием от пуль стать никак не могла. Следовало побыстрее убраться с линии огня, и я на четвереньках побежал вниз, чтобы спрятаться в глубине помещения. Последние две ступени я пересчитал лбом – запутался в собственных рукахногахтапочках. На щеке появилась ссадина и теплая липкая струйка потекла на воротник пижамы.

Следом приземлились выпущенные из рук тапочки.

– Надо же, почти в бою побывал, а щеку рассадил о шляпку вылезшего гвоздя! Что за лупень! Даже в бою умудрился получить небоевой шрам! Ладно, буду потом подружкам рассказывать, какой я геройский победитель ночных грабителей.

И тотчас пришло понимание, что наверху остались никакие не грабители. Они пришли убивать меня. И других причин появление этих ублюдков в моем доме нет! «Вот он, я его вижу!» – даже визитной карточки просить не нужно, чтобы понять, что орать такое может только нанятый ассасин.

Я включил фонарик и, пройдя через пару пыльных помещений, нашел какоето древнее подобие верстака в закутке под узким оконцем. Устроившись на нем так, чтобы не быть видным снаружи, я нацепил на ноги тапки – каменный пол был ощутимо холодным и ходить по нему босыми ногами было некомфортно. Фонарь тоже отключил: кнопки на телефоне подсвечивались, а демаскировать себя изза боязни темноты мне не хотелось. Да и боязни не было – темнота друг молодежи, а мне еще и тридцати нет!

Телефон, оживленный моим прикосновением, мигнул желтым. Я набрал три девятки – вызов экстренных служб и едва услышал ответ оператора, заговорил в трубку свистящим шепотом:

– Полиция, быстрее, нападение на частную собственность! Двое убитых!

Противный бабский голос – так и рисовалась воображением обесцвеченная грымза лет сорока пяти с мелкими кудряшками – осведомился о точном адресе.

– Паджитс Гроу, 5, кажется. Это на Камлет Уэй, мэм! Не могли бы вы побыстрее шевелиться? Меня здесь вообщето убивать собираются!

– Никуда не уходите, сэр! – Интонация ее, привыкшей ко всякому, голоса не изменилась ни на йоту – такая же участливоотстраненная. – Ближайшая машина будет у вас через шесть минут. Оставайтесь на линии.

Куда уж тут уходить?

– Сэр, не провоцируйте нападавших и постарайтесь выполнить их требования, – продолжала поучать меня полицейская грымза.

– Я спрятался в подвале. Сюда им не добраться. Но наверху пожилая женщина, я боюсь за нее!

Собеседница едва не фыркнула в трубку, так велико было ее ко мне презрение: к оставившему разбираться с бандитами миссис Гарфилд, а самому спрятавшемуся в подвале.

– Сэр, сколько нападавших в доме?

– Я видел двоих, мэм. Не исключено, что их больше. Вооружены огнестрельным оружием. В меня стреляли! Меня едва не убили!

– Как вас зовут, сэр?

– А?

– Как мне к вам обращаться, сэр?

– Так и обращайтесь – сэр, меня устраивает.

– Хорошо, сэр. К вам направляются четыре экипажа. Никуда не уходите. И не пытайтесь справиться с ситуацией самостоятельно!

– Я отключаюсь, мэм, мне срочно нужно в туалет!

Просто она мне надоела. Никакого больше проку в этом диалоге уже не было. Полицейские предупреждены, теперь нужно просто дождаться развязки. И еще Саймон говорил, что они могут подключиться для прослушивания телефона. А мне совсем ни к чему, чтобы этот номер стал известен посторонним. Потому что теперь нужно сделать один важный звонок и навсегда избавиться от этого телефона.

Я набрал номер – единственный, который помнил всегда и везде:

– Слушаю тебя Зак, – мой друг ответил мгновенно, без единого гудка в трубке, словно ждал моего звонка именно в эту секунду.

Хотя легко могло оказаться, что только моего звонка он и ждал. Он частенько делает такое, что недоступно обычному смертному вроде меня.

– Привет, Сардж, – и все равно я был рад слышать его голос. – На меня устроили покушение. Поостерегись сам на всякий случай.

– Хорошо, Зак. Спасибо, что предупредил. У тебя все хорошо?

– Отлично, Сардж! Сижу в подвале, жду полицию. В доме куча трупов и несколько чужих головорезов. Как в кино!

– У тебя все будет хорошо. Я знаю, – это уже чтото, можно расслабиться, Серега просто так мести языком не станет. – Разберешься – позвони.

– Договорились, Сардж. Пока!

Я отключился и сразу услышал шорох над головой: за узким подвальным оконцем ктото продирался через заросли, ничуть не уступающих дикостью знаменитым садам Хелигана, разве что немного более ухоженным. Видимо, зарплату садовникубирманцу я платил не зря и кусты выросли что надо – даже в подвале слышались «развеселые» проклятья, щедро рассыпаемые во все стороны. Мне тоже досталось немного от «доброго» человека.

Окошко надо мной было невелико, взрослый человек, наверное, мог бы пролезть, но с большим трудом и обязательно открыв его; втиснуться в проем от разбитого стекла не смог бы и ребенок.

Я подобрал ноги, чтобы не дай бог мой новый приятель не увидел мои тощие бледные щиколотки, торчащие из темносиней с корабликами пижамы.

Чертыхания стихли, на секунду зажегся фонарик, размытым лучом пробился через пыльное стекло. Если он чтото рассмотрел через эту грязь – рентген изобрели зря! Но хвала миссис Гарфилд – наконецто я нашел за ней изрядное упущение по хозяйству – стекло оказалось абсолютно непрозрачным.

Недолгие раздумья наемника кончились брызнувшим во все стороны стеклом. Особенно много досталось моей лысеющей башке! Даже если зашьют аккуратно, успех у дам обеспечен стократный против прежнего, можно будет выдавать себя за героя французского Иностранного Легиона. Или за ветерана фолклендской заварушки! Тетки это любят. Особенно молоденькие дурочки. Хотя они все дурочки, пока молоденькие. Потом суками и стервами становятся. И это реальная научная загадка – почему так происходит? Нужно будет исследование какоенибудь на эту тему в Кэмбридже заказать.

По затылку потекла тоненькая струйка, но трогать ее я не стал, потому что руки мне нужны были сухие – я уже понял, что произойдет в следующую секунду!

В дыру в стекле сунулась рука в черной перчатке, и стала шарить по переплету, пару раз наткнулась на торчащие осколки, за окном недовольно засопели, в очередной раз «факнули факнутых факеров» и новая порция битого стекла посыпалась мне за шиворот и вообще всюду. Я терпел, но там, наверху, в райских чертогах знают, чего мне стоило не сорваться с места!

Видимо, убийце наскучило возиться со стеклом: прямо надо мной возникла рукоять пистолета, которой он принялся выбивать стеклянные зубы из оконной пасти. Я ждал момента, когда он совершенно увлечется борьбой с неприветливым домом и допустит оплошность.

Скрипнула щеколда и окно распахнулось, вновь зажегся фонарик и его тонкий луч устремился в темноту подвала.

Я буквально вжался в стену. Если бы ему не нужно было стоять перекособочившись, извернувшись в немыслимой фигуре, он бы непременно меня заметил, но дом в этом сражении играл за меня – и когда в окне показалась рука с пистолетом, я своего шанса не упустил!

Я двумя руками схватил его за кулак, сжимавший рукоять оружия, потянул всем весом на себя – вниз и резко в сторону. Говорят, и на старуху бывает проруха. Вместо того, чтобы отпустить ствол или стукнуть меня по маковке фонарем, он вцепился в свой пистолет так, будто в нем было яйцо с кощеевой иглой.

Он был силен, невероятно силен. Мне, наверное, с моим советскоинтеллигентским происхождением и телосложением под стать происхождению, никогда не стать таким здоровым и сильным, но даже если на том конце пистолета был бы Шварценеггер, ему нипочем не удержать беснующиеся семьдесят килограммов в одной кисти! Тем более, что встретившись с оконной рамой, запястье хрустнуло и увесистая железяка с глушителем свалилась на мой верстак. Я держал его за вывернутую кисть одной рукой, а второй подхватил осколок стекла и что было сил полоснул по связкам и венам – чтоб, сука, знал, как охотиться на подпольных советских миллиардеров! Кажется, я даже чтото проорал на дикой смеси английского и русского и сразу же отчитал себя за безголовость!

А у противника, кажется, наступил болевой шок. Мой папаня, конечно, рассказал бы гораздо больше о шоке, а на пару с Гансом Селье он мог говорить о шоке вечно, но, хвала небесам, его в этот момент здесь не было. Ни его, ни основоположника современного учения о причинах и функциях шока. А то бы посмотрел я на этих докторов и попросил бы объяснить – как эта конкретная реакция на внешний раздражитель – меня – в этом конкретном случае поможет конкретному организму выжить?

Вот он – стоит надо мной на коленях, держит в левой руке сломанную правую, рот открыт, глаза вытаращены как у вареного рака и такая в них задумчивость образовалась от созерцания черной дырищи в глушителе его собственного пистолета, глядящего на него из черного подвала, что без очков видно, как отнюдь не благотворно влияет на него шок.

Выстрелить я не смог. Хоть и хвастался Сереге иногда, что «всех порву, один останусь! Я – по всем морям и вся жопа в шрамах!», но на деле частенько пасовал. Как тогда – на площадке за дискотекой. Потом этот случай всегда подстегивал меня. Я даже поклялся себе, что больше никогда ничего не забоюсь. Но клятвы так непрочны, особенно данные себе. Я всегда был полон отчаянной решимости ровно до того момента, когда стоило ее проявить, но как только этот миг наступал, я начинал думать, что все можно исправить. И никуда не деться мне от этого воспитания, вдолбленного с самого детства: «не совершай необратимых поступков». Как глупо! Вся наша жизнь – один большой необратимый поступок, так чего бояться?

Спасла его от смерти, а меня от еще одного убийства, как ни странно, полиция.

Вой их сирен раздался в ночи внезапно, я едва от испуга не выронил пистолет! А моего противника этот звук наоборот – вернул в реальность и с настырностью носорога он бросился прочь, сквозь вязкие ветки кустов.

Вот если бы я был полицейским, я бы подкрадывался к преступникам в полной тишине – чтобы захватить их на месте преступления внезапно! И очень хорошо, что я не полицейский и мне не приходится так поступать! А они включают свои сирены и мигалки потому что боятся бандитов еще пуще моего (и уж конечно сильнее, чем бандиты их) и предупреждают: «разбегайтесь все под лавки, едем мы – страшные и ужасные!» А сами поступают как безобидные ящерицы, на которых напал гриф: раздувают на голове цветные капюшоны, чтобы быть побольше, шипят и разевают пасти! Очень страшно!

Как там у моего любимого писателя Ярмагаева?

– Вперед ребята, – орал капитан. – Не бойтесь противника, перед вами такие же презренные трусы, как вы и проклятая ваша родня!

Так, кажется.

В общем, когда прибыла «вся королевская конница, вся королевская рать», след преступников окончательно затерялся гдето на лужайках соседских домов.

Однако, следует признать, что на вызов явился не полудохлый «воронок», как случилось бы на родине, а полноценный полк полиции, рота пожарных, взвод докторов и десяток репортеров. Откуда последние – не знаю. Думаю, ктото из дежурных в коммуникационном центре сливает информацию. А может быть, криминальные хроникеры ждут выезда всей этой братии одним отрядом и после этого присоединяются? Как пацанва к марширующей роте? Все здесь хотят кушать. И чем быстрее и качественнее ты выполняешь свою работу (какая бы из них бы тебе не досталось) – тем больше шансов уснуть сытым.

Выезжая с Серегой в далекие заграничные дали, я мечтал познакомиться с новейшими достижениями «мирового менеджмента», изощренными приемами управления людьми, но все оказалось гораздо прозаичнее. Нет никаких особенностей, за исключением того, что каждый здесь делает только одно порученное ему дело. Но зато делает очень хорошо. Ученый копает картошку только в том случае, если картошка – часть его работы, если он какойнибудь селекционераграрий, а не оптикточный механик или химикметаллург, как в России. А в остальном обычная потогонная система. Еще более безжалостная, чем гделибо. А все остальное – просто реклама. Которую тоже делают тщательно, качественно и вдумчиво.

Пока рассуждал и осматривался, на глаза попался телефон. Вот о немто я и позабыл некстати. Незачем светить свое близкое знакомство с Серым. Начнутся вопросы – «что? как? зачем?», а оно мне надо?

Но вот как от него избавиться? Здесь же все станут обыскивать как при самой генеральной уборке и даже круче. Если байки про дотошность и скрупулезность СкотлендЯрда не врут, то стоит поостеречься. А случись это в моем основном жилище в Лондоне – возле Риджентпарка, даже задница не была бы в безопасности – заглянули бы и в нее.

Разговор с диспетчером наверняка записывался. По этой записи восстановят номер, проследят предыдущие звонки и последующие. Но раньше ни с него, ни на него никто не звонил. Полгода. А теперь вдруг – сразу два звонка. 999 и в Кентукки. Не оставят без внимания стопудняк стопудовый. Но номер ко мне не привязан. Если я его сейчас расколочу, скажу, что не знаю чей телефон – Макса или Грега или Саймона, а второй раз набрал номер случайно, из записной книжки, то может и прокатить. Только нужно будет предупредить Серегу, пусть придумает, как в телефоне Грега оказался его номер, и разбить сам аппарат – чтобы никаких записных книжек полиции восстановить не удалось.

Всетаки хорошо, что после посещения завода Nokia в моей голове остались не только коньячные пары, но и койкакая информация! После сильного удара об пол телефон развалился, обнажив свое электронное нутро. Аккумулятор, динамик, клавиатуру, дисплей в сторону! По электронной схеме пройтись рукояткой пистолета – любодорого посмотреть. Красота! Если сумеют восстановить – куплю этого экспертавосстановителя вместе со всем его отделом, пусть делом занимается за приличные деньги.

Вот теперь пора и на выход, заждались меня, наверное.

Пока я выбирался из подвала, во двор набилось столько полицейских и медицинских машин, что я подумал – не взять ли с этих досужих ребят плату за парковку? Всетаки частная собственность и все такое. Это было бы вполне поамерикански. Десятка полтора их там точно скопилось. По два фунта за час – тридцаточка как с куста! Эх, мечты, мечты…

Собственного света в доме так и не появилось. Зато собравшиеся машины так удачно осветили интерьеры своими фарами, что при желании можно было бы читать книгу. Я выбрался за испещренную пулевыми отверстиями дверь и сел на ступеньку лестницы, ведущей на верхние этажи.

Слышались переговоры людей на улице, в окнах блестели мигалки, отражатели, фары – настоящее светопреставление в одном, отдельно взятом дворе.

– Сэр, – в лицо мне светили тактическим фонарем, закрепленным на стволе дробовика, – поднимите руки над головой! Ложитесь на пол!

– Это я звонил, на меня напали! – устало бросил я и наконецто ощупал голову. – Нет здесь никого, ушли все.

Не сказать, что мне особенно досталось, так, пара порезов на черепе, на затылке лопнула и разошлась кожа – я нащупал кость – да левая рука, в которой я все еще сжимал осколок стекла, вся была измазана в крови. Моей или того бедняги со сломанной рукой – я не понял.

– Спасибо, сэр. Оставайтесь здесь, сэр, – смягчился неведомый полицейский. – Вам помогут!

За его спиной мелькнули еще несколько таких же громил в бронежилетах, над ухом простучали ботинки и вереница вооруженных близнецов устремилась наверх. Чего они там искали? От дохлого осла уши? Хотя… Могли ведь мои гости оставить гденибудь здесь бомбу? Если их послали те, на кого я думаю, то…

Я даже не успел додумать до конца свою мысль, а ноги уже несли меня в спасительный подвал.

Бомба?! Да легко! Удивительно, почему они сразу не взорвали весь квартал!

– Сэр! – в спину мне чтото кричали, но я, отбросив приличия, не стал отзываться и изображать из себя джентельмена.

И остановился только у знакомого верстака. Не исключено, что никакой бомбы нет. Однако, береженого бог бережет. А я стал с некоторых пор набожным. Иногда. Если очень страшно.

– Сэр, – ктото осторожно спускался ко мне, – сэр? Простите, могу я к вам подойти?

– Идите сюда! – я включил фонарик, забытый здесь после схватки.

– Спасибо, сэр. Сержант Томсон, сэр, – представился полицейский. – Почему вы сюда убежали? Чего вы боитесь?

– Закария Майнце, пострадавший. Хозяин дома.

Мне совсем не хотелось разговаривать, но от процедуры опроса свидетелей избавиться не удалось бы в любом случае. Протоколыопознанияфотопортреты. Кстати, фотопортреты я б нарисовал довольно точно! Черные перчатки, черные куртки, черные шапки с прорезями на глазах, черные штаны – хоть и не умею рисовать совершенно, получилось бы довольно похоже на оригиналы и так же бесполезно. Отвертеться не выйдет. Если только умереть? Кстати, почему бы мне не умереть?

– Вы позволите, я закурю?

– Валяйте, офицер. Только имейте в виду, что это было не ограбление, а покушение и в здании может найтись установленная бомба.

Он моментально выдернул из кармана своей куртки… тьфу, бога душу! Чуть не обделался! Конечно, рацию! И торопливо заговорил:

– Сэр, это Томсон. Здесь хозяин в подвале, он говорит, что в доме ситуация десятьвосемьдесят девять! Да, сэр, восемьдесят девять!

Motorolla чтото прошипела ему в ответ, я не разобрал.

– Да, сэр, здесь крепкие стены и безопасно. Я с мистером Майнце останусь здесь. Роджер.

Какой еще Роджер? Веселый с флага? К чему он его вспомнил?

Он выключил радиостанцию и небрежно сунул ее в карман. И только теперь закурил. Черный Бенсон – недешевое удовольствие. Саймон курил такие же и жаловался, что они дорожают быстрее чем золото на бирже. Должно быть, неплохо платят сержанту Томсону. Или для понтов? Англичане – те еще понторезы. «Понтов не жалеть, деньги не платить!» – стоило бы написать прямо подо львом и единорогом вместо «Бог и мое право».

– Благодарю вас, без сигареты не могу обходиться и часу. Что здесь произошло, мистер Майнце?

– Двойное убийство как минимум, покушение на меня и моих работников. Скажите своему начальнику, что скоро должен вернуться Саймон. Один из моих охранников. Отвозил домой мою… знакомую, да.

– Хорошо, сэр. Я включу диктофон, с вашего позволения? Позже, в присутствии адвоката, можно будет перенести его на бумагу.

– А разве так можно? – чтото сомняга меня взяла по поводу законности подобной процедуры.

Плечи Томсона опустились:

– Я не буду настаивать, сэр… Но просидеть часполтора в молчании или в разговорах о погоде – просто потерять время. Если вас это устраивает, давайте говорить о погоде и всякой чепухе. Вы ведь американец?

Я кивнул.

– Ваши моряки на прошлой неделе здорово наваляли зарвавшимся персам!

Я недоуменно сморщился, мне показалось, что он в самом деле собирается поболтать часокдругой о «Молящемся богомоле». Меньше всего мне хотелось обсуждать очередной выверт «вельтполитик» оборзевшего Госдепа. Надо же – захватили нефтяную платформу у иранцев, а те вздумали ответить! Целыми двумя фрегатами, двумя штурмовиками, несколькими ракетными катерами! И стоит ли удивляться, что НИ ОДНА американская ракета «Гарпун» и «Стандарт», стоящая на вооружении Ирана, и выпущенная по американцам, не попала в корабли и самолеты US NAVY? Это говорит о качестве ракет или все гораздо проще? Если б я комуто продавал оружие, я бы тоже озаботился, чтобы в меня из него выстрелить не смогли. Так что думаю – в этом немалый залог будущих американских побед по всему миру – от Ирака до Ливии. Но попробуй втолковать это англосаксу и тут же получишь вопли о честности, прозрачности и неподкупности. Увольте. Нечего мне обсуждать с Томсоном сомнительные победы «родных маринес».

– Томсон, бросьте. Это скучно. Задавайте свои вопросики.

– Спасибо, сэр!

Мы разговаривали с ним около часа, иногда он чтото запрашивал у своего босса, просил меня уточнить какието детали и каждые пять минут справлялся – не нужен ли мне врач. Врач нужен всем и всегда, как говорил мой папаня, но в те минуты я от медицинской помощи отказался. Не хотелось стать причиной чьейлибо безвинной смерти. У Серого вон итальянская девчонка Софи вместо иконки теперь, и мне совсем не светит поиметь свою жертву.

И еще он постоянно извинялся и сожалел о всем подряд: что не смогу быстро выйти на работу; что мне, наверное, очень больно; что, скорее всего, меня будут допрашивать еще не единожды; что в доме «такой разгром, просто невероятно»! Достали меня в Туманном Альбионе своей избыточной и показной вежливостью, а сержант Томсон вообще оказался эталоном в этих бестолковых реверансах.

Через час, когда кровь на голове совсем засохла, по телу разлилась боль, вызванная окончанием действия адреналина, в ладони появилось жжение – я все же поранил ее стеклом, Томсон заявил:

– Все, сэр, мы закончили: саперы осмотрели дом, бомбу действительно нашли. Спасибо, что предупредили, иначе могло бы быть очень много жертв. Вы еще расскажете нам, почему предполагали ее установку, а сейчас вам нужно к врачу. И еще говорят, что приехал ваш человек. У него есть, где переночевать в Лондоне? Дом придется опечатать.

– А я?

– А вас отвезут в больницу, сэр. Мне ужасно жаль. Так что с вашим человеком? Он спрашивает про распоряжения и…

– Перестаньте причитать, Томсон! Пусть едет на Риджентканал, он знает где это. А завтра утром обязательно пусть вызовет Луиджи и я буду ждать их в больнице.

– Спасибо, сэр, я непременно передам, – кивнул исполнительный офицер.

– Миссис Гарфилд нашли?

– Вы про пожилую женщину на втором этаже?

– Да, офицер, что с нею?

– Сожалею, сэр, – он потупил глаза. – Мне очень жаль. Два огнестрельных ранения, оба с жизнью несовместимы. Коронер вас навестит в больнице, нужно готовить дело для суда.

– Понятно, – я вздохнул и напряжение ночного происшествия полностью отпустило меня. – У нее гдето был внук. Он архитектор или чтото вроде того. Найдите мне его, Томсон. Найдите и приведите. Пятьсот фунтов будут ваши.

– Хорошо, сэр, спасибо, – кивнул сообразительный сержант. – Это же не взятка?

– Нет, Томсон. Не думаю. Просто благодарность. Давайте уже пойдем к вашим эскулапам.

Вот теперь навалилась усталость и, попытавшись встать, я едва не шлепнулся на каменный пол. Спасибо Томсону, придержал. Отходняк знатный. Мутило, прослабило и вообще, казалось, что из меня вытекла вся кровь.

– Вам больно, сэр? Вы бледный, как смерть!

– Пустяки, офицер! Просто ночное освещение. Не берите в голову.

Потом появились медики, сложили меня на носилки, потащили в свой блестящий сотней огней «рафик», едва не на ходу вкалывая какуюто химическую муть в вену. И перед тем, как закрылась дверь машины, откудато сбоку вдруг вылезла кудрявая голова репортерши с микрофоном:

– Мистер Майнце, вы знаете, кто стоит за этим покушением?

Она показалась мне неприятной: лошадиное лицо, неправильный прикус и тонкие, выщипанные брови над белесоголубыми глазами без единого проблеска разума. Я показал ей «фак» окровавленной рукой, и эта нехитрая фигура потом засветилась во всех новостных каналах.

Меня привезли на Ноттингемплейс, в расположенный неподалеку от моего основного лондонского жилища госпиталь принцессы Грейс – новенький комплекс, открытый лет десять назад монакской принцессой очень даже американского происхождения, почти землячкой. В холле висел ее портрет в натуральную величину. Знаете, скажу я вам, не ошибся старый пенек Ренье III, выбрав этакую красотку в жены. Я лично влюбился в ангельский лик Грейс Келли сразу и бесповоротно. Какая там Мэрелин Монро? Рядом не стояло! Чемто похожа на мою давнюю знакомую из прошлой жизни – Аньку Стрельцову, нашего комсомольского активиста и серегину старинную воздыхательницу. Если Нюрку привести в человеческий вид – косметикой, воспитанием, то сходство окажется поразительным, уж ято знаю! Впрочем, все красивые женщины похожи одна на другую.

Окрыленный своей новой, совершенно платонической на этот раз, любовью, к утру я всетаки решил не «умирать». Очень уж много дел должен был сделать живой мистер Майнце, которые оказались бы не под силу провернуть ему же «мертвому». Да и хотелось еще посмотреть фильмы с «принцессой Грейс».

К тому же, дожидаясь в палате врача, я успел посмотреть новости, где черным по белому было объявлено, что «известный предприниматель из Америки» остался жив и его жизни ничто не угрожает. Стало быть, поживем, постаравшись извлечь из ситуации максимальную пользу. Измеренную в денежных знаках.

Как говорят мои практичные «земляки» с того берега Атлантики: о чем бы люди ни говорили, разговор всегда идет о деньгах! Правда, местную публику такая простота заставляет смущаться. Они придумали для простых слов – выгода, прибыль, интерес – сотню эвфемизмов, начинающихся, как правило, с безобидного «ветры злые сегодня….» или «это не дождь…». Мне нравилось шокировать местную публику простыми вопросами в ответ на какиелибо невнятные предложения о сотрудничестве: «а бизнес в чем?» или еще того проще: «а где здесь деньги?» Произнося это, я старался улыбаться как можно гадостнее.

Сначала мне зашили прореху в коже на черепе: инъекция обезболивающего, три минуты ожидания, промывание раны (хирург сказал, что длина ее около двух дюймов – «еще бы чутьчуть и можно снимать скальп!» – шутка такая у него) мерзкий скрежет иглы по оголенной кости – и я как новенький.

Доктор, пожилой рыжий джентельмен с красными глазами и валлийской фамилией Робертс, осмотрел меня, поводил перед моим носом блестящим молоточком, постучал им же по коленке, посветил мне в глаза фонариком:

– Думаю, вы все же поживете еще, юноша. Хотя, может быть, это и напрасно. Полежите пару дней, понаблюдаем за вами, да и нервишки успокоятся, а потом лучше куданибудь в солнечное безопасное место на пару недель: Сидмут, Истборн, Пензас – на юге много хороших тихих городков. Станете новее прежнего!

Обнадежив меня, он удалился.

Через час появились люди, присланные Саймоном. Их было двое – из недавно набранных парней, с которыми я еще не успел как следует познакомиться. Парочка, сопровождаемая еще одним бодигардом – Томасом, которого я немного знал, заглянула ко мне в палату. Один представился Джоном, второй Риком. Пообещали «не смыкать глаз и все такое». Выглядели как пара спортсменов сразу после завершения карьеры – стройные, но уже не чемпионы, приветливые, но без особых ожиданий. Когда выходили, я услышал своим тренированным ухом, как Рик шепнул Джону: «экий мозгляк!».

Сказать честно, мне было небезразлично, что обо мне думает этот человек. В решающий момент ему в голову может прийти «трезвая» мысль – а зачем отдавать свою жизнь за этого «мозгляка»? И тогда я останусь без прикрытия. Хуже того – внезапно останусь без прикрытия. При всем моем человеколюбии, я с Риком не сработаюсь. Сегодня первый и последний день его работы на меня – решение пришло и отложилось в памяти в ожидании прибытия Луиджи.

Они гдето добыли кресла и устроились в коридоре, цепко осматривая любого, кто направлялся в мою палату.

К вечеру заявился Луиджи и, зная мою привычку говорить сразу и по делу, бросился с места в карьер:

– Привет, босс, – сказал он вместо длинного монолога о сочувствии, на которое так щедры местные обыватели. – Саймон мне все рассказал, уже ищем. Протокол твоего допроса я тоже получил, если чтото не попало в него, то я хотел бы знать сейчас.

– Уж постарайтесь. За Макса с Георгом и за старушку Гарфилд. Только вот что, Луиджи… Вопервых, копайте очень осторожно – за этими клоунами стоят очень серьезные люди, а вовторых… Когда найдете заказчика, ничего не делать! Стоит подумать, как этот инцидент превратить во чтото весомее, чем просто месть. Ублюдки должны заплатить. Очень много. У меня из башки торчат нитки, Луиджи, и ктото за это ответит! Понятно?

– Зак, я никогда не лез в твои денежные дела. С чего бы мне делать это теперь? Я в этом ничего не понимаю. – Он был ужасающе прагматичен. – Я дам тебе имена, а дальше – решай сам!

– Окей, Луиджи, считай, мы договорились. Что по основному заданию?

– Человечка мы нашли. Второй там же, но месяц пробудет в России.

Человечком был Марк Рич – неуловимый для американского правосудия деляга, основатель одноименной компании, делающей миллиарды на обходе многочисленных американских эмбарго – в отношении СССР, Ирана, Ирака, ЮАР, Северной Кореи. Основоположник «российского способа ведения бизнеса», если верить Сереге. Вторым был Пинхус Грин, его бессменный партнер и подельник. Такой же умелый и столь же неуловимый. Хотя относительно последнего меня частенько одолевали сомнения. Не верю я в безнаказанность того, кто сильно мешает американскому бизнесу. Гораздо достовернее выглядит точка зрения, что Грин и Рич (смешното как – «зеленый» и «богатый») работают на тех же людей, которые объявили на них охоту. Только занимаются бизнесом там, где солидным людям пачкаться не с руки.

Ведь Америка со дня своего основания давала миру непревзойденные образчики «бизнесменов». И каждый новый становился эталоном для будущих. Взять хотя бы Уилла Твида. Помните такого? Человек, показавший всему миру, как много можно заработать, избравшись всего лишь в ньюйоркский сенат! Когда Серый рассказал мне о нем впервые, я не поверил, что такое возможно, а потом, ознакомившись с фактами, понял, что это система. Система, в которую пытаются затащить мою страну. Уилл Твид строил здание окружного суда для родного НьюЙорка. И построил этот трехэтажный домик на Чамберсстрит всего за двенадцать миллионов долларов. В 1881 году. Примерно в те же годы была продана Аляска за семь с половиной миллионов. Трехэтажный домик в два раза дороже субконтинента. Вот это размах коррупции, вот это масштаб! Сто лет назад мои нынешние «земляки» могли весь мир поучить как «делать деньги» – на укрывательстве от налогов, на должностях, на репутации. С тех пор мастерство только росло.

Я не хочу сказать, что весь американский бизнес – сплошное надувательство, вовсе нет! Эдисон, Форд, Кох – все эти господа работали как кони над совершенно реальными проектами и обогатились вполне заслуженно, но такими же были Нобели, Фуггеры, Круппы, Порше, может быть, Демидовы. А вот что касается того, чтобы надуть ближнего, впарить туземцам стеклянных бус и обменять на них немного землицы – здесь главные специалисты неоспоримы. Разве что англичане могут составить некоторую конкуренцию. Но последние этими вещами уже почти не занимаются – не их уровень, слишком мелко. Ричи, Милкены и Бойские – звезды совсем другого континента. И пусть за Милкеном стоит Декслер, а за Бойским – Фролов, это ничего не меняет.

И когда Серега заикнулся о том, что было бы неплохо привезти Грина и Рича американскому правосудию и посмотреть, что из этого выйдет, я с энтузиазмом ухватился за его идею. Заодно можно было попытаться наложить лапу на фирму этих умельцев, пока они с Рудольфом Джулиани станут выяснять, кто из них правее и чистоплотнее.

О том, что эти господа обретаются в неподалеку от Женевы – в Цуге, не знали только бушмены в Калахари, но тем, кроме воды вообще все по барабану! Как их искала и не могла найти и вернуть на родину американская Фемида – международная загадка. Наверное, так «усердно» старалась. Как Испания дала свое гражданство «опасному преступнику», разыскиваемому Интерполом? Так просто не бывает.

Луиджи нашел обоих за три дня. Вместе с адресами вилл, больниц и прочих, публичных и не очень, мест, где появлялась эта парочка.

– Замечательно! Тогда ждем второго, и когда нарисуется – обоих упаковать и отправить на родину. Родные власти нужно будет известить о прибытии важных гостей. Обставь это как…

– Доставку опасного международного преступника из списка ФБР. Джулиани обещал за него два миллиона долларов. Обвинение МС0013/1В.

– Хороший ход, – я одобрил его соображения.

– А ты знаешь, Зак, что охрана у этих людей – русские?

Вот это для меня была новость. С другой стороны, какую охрану должен был иметь человек, еще лет пять назад – до всех этих перестроек, еще при Андропове умудрившийся получить себе в зачет передовицу в «Известиях» – «Откровенный шантаж» с гневным окриком для всех империалистовкапиталистов: «руки прочь от Марка Рича!»? Новость, но новость неудивительная. Ктото из верха ЦК или из самого Политбюро помогает «богатенькому Ричу» вывозить из моей страны ее достояние, золотишко и нефть в основном, оборачивать его в валюту и аккуратно складывать в той же Швейцарии до лучших времен – только и всего. И чтоб целее были денежки – еще и охрану в аренду приставили. За символическую плату. Молодцы. Я бы тоже так сделал.

– Это чтото меняет? – спросил я вслух.

– Без крови не обойдется.

– А вы, Луиджи, планируйте хорошо, а не так как всегда, и тогда обойдется. Да?

Он тяжело на меня посмотрел, тем взглядом, которым профессионалы одаривают туповатых дилетантов.

– Не нужно бурить меня насквозь, Лу! Я тоже так смотреть умею. У вас впереди еще целый месяц – готовьтесь! Если нужны будут деньги сверх бюджета – скажи.

– Это я и имел в виду, – угрюмо пробормотал мой главный «силовик».

– Тогда чего ты стесняешься? Ты же не на шлюх и граппу собираешься тратиться? Нет? А если нет, то тогда и вопросов – нет. Работай! И вот еще что: вот там в коридоре сидит новенький – Рик. Видел?

– Его Макс на работу брал.

– Макса больше нет. И этого Рика тоже убери от меня. Он свободен. И еще я подумал сейчас… Хочу знать ответ на один вопрос. Каким образом ночные гости проникли на территорию, охраняемую твоими людьми, Лу?

Такой постановки вопроса он ждал – это было видно по дрогнувшим на мгновение зрачкам. Надеялся не услышать, но все равно ждал. Я на несколько секунд задумался, но все равно получалась не очень красивая картинка:

– Прикинь сам, Лу, периметр охраняется, всюду камеры, электричество, датчики. Если я правильно помню, то стоило это чтото около ста пятидесяти тысяч фунтов. Оборудование и установка. На кой хрен оно нужно, если всякие уроды могут заходить и убивать моих людей когда им вздумается? Рассматривал варианты?

– Ктото из наших слил?

Всетаки люди, привыкшие мыслить категориями прошлого века, трудно переходят к новым реалиям.

– Возможно, Лу, возможно! Но подумай еще вот о чем: если бы ты изготавливал и устанавливал сигнализацию и всю эту электронную фигню, неужели бы ты не оставил для себя маленькую лазейку? Универсальный ключ, отмычку, дырку в заборе? На всякий случай? Думаю, стоит проверить Саймона и установщиков. Так что работай.

– А Саймона почему?

– Саймон вывозил эту… девку. Ее тоже, кстати, проверь. Только для их машины охранный периметр раскрывался. А потом сразу нападение. Думаю – неслучайное совпадение. Если окажется, что записи с камеры над воротами нет, или там случайно сгорела лампочка – смело бери Саймона в оборот.

– Записи нет, – сказал Луиджи. – Ни с одной камеры. И лампочка сгорела.

– Бинго! Ату его, Лу! Даже если он напрямую не виноват, он чтото знает! Все, я устал. Скоро еще коронер должен появиться со своими допросамипротоколами. Вызови мне адвокатов, купи еще два телефона. У меня ни одного не осталось.

Глядя в его широкую спину, исчезающую за дверью, я подумал:

– У добри шлях, Лу, как сказала бы моя бабушка, урожденная леди Челобитько!

А мне предстояло озаботиться вопросом – как влезть в схему РичаПинкуса без потерь для своей репутации и кошелька, но без самих отцовоснователей?

## Глава 2.

К большому моему сожалению, у меня не нашлось двух недель для поездки в Пензас, как рекомендовал доктор. И хотя полиция не сильно докучала своими допросами (я рассказал практически все, что знал), дел скопилось столько, что бросить все невозможно было даже на один день: собственность СА СССР в Восточной Германии; обломки «коммунистического капитализма» – советские банки в Австрии, Англии и Швейцарии, Амторги и Станкоимпорты; появляющиеся пока еще тонким ручейком – скорее, как некая диковина, чем как устоявшееся явление – советские делегации инженеров и ученых в исследовательские центры корпораций. Все требовало постоянного присутствия.

Я все чаще напоминал себе того беднягу с коротким кафтаном – куда не тяни, какойнибудь кусок шкуры окажется на морозе. И покушение, вышедшее так некстати.

После возвращения из Луисвилла, где у нас с Серегой состоялась, можно сказать, «историческая» беседа, я принялся за воплощение на европейской земле той самой схемы, что уже два года использовал в Америке один из наших «золотых мальчиков» – жадный и скрытный Айвэн Бойский. Еще долго общественность будет задаваться вопросами – «откуда Бойскому было знать, где и какие компании будут стремиться поглотить другие»? Разумеется, неоткуда. Вернее, легально – неоткуда. Он не состоял в близких отношениях с «Мерилл Линч», постоянно болтавшейся на другом конце кости, за которую хватался наш Gyperbore Trust. Он всего лишь следовал рекомендациям Серхио Сауры.

Суть бизнеса была проста: своим клиентам Ваня говорил, какую компанию в скором времени начнут дербанить злые рейдеры. Клиенты покупали акции этой компании и ждали, когда начнется схватка. Ведь в Америке она происходит по «цивилизованным» правилам: атакующий концерн начинал скупку акций поглощаемого концерна. Поглощаемый пытался не допустить к контрольному пакету своих бумаг атакующего и тоже влезал в скупку своих акций, цена на которые, разумеется, взлетала в подоблачные выси. Клиенты Бойского дожидались окончания схватки и сбрасывали свои бумаги победителю, легко наваривая за тричетыре месяца сампять. Бойский никогда не ошибался, как не ошибался и Фролов. Как не буду ошибаться и я в Европе.

Goodyear, Gulf Oil, Texaco – жертвы выбирались жирные, известные. Последние две – вообще из списка Семи Сестер – негласного альянса семи крупнейших мировых нефтедобывающих компаний, контролирующих рынок сырой нефти практически полностью. За исключением маленького кусочка, где хозяйничал мой подопечный Марк Рич со товарищем.

Но это был верхний этаж жульничества – недружественное поглощение с последующим разделом поглощенной компании на несколько частей: для продажи, перепрофилирования и оптимизации бизнеса. Реальность, как водится, была хорошо скрыта от глаз общественности, недоумевавшей – зачем «Дрексэл, Бернхэм и Лэмбиар» – компания, подарившая миру «гений» Майкла Милкена, вдруг влезла в эти странные игры и берет кредиты в банке под 6 % годовых, чтобы получить контроль над предприятием с доходностью в 3 % годовых? Действительно – экая нелепица! Если отождествить личные интересы владельцев фирмы и интересы их предприятия, такая операция – образец идиотизма! Но стоит понять, что эти интересы – не одно и то же, как все вставало на свои места: фирма, взявшая кредит в банке и влезшая в большую игру, должна была профукать этот кредит, обеспечив рост стоимости личных активов владельцев компании. Убытки вешаются на фирму, прибыль оседает на личных счетах ее владельца. Через некоторое время – фирма банкротится, а неутешный банкротхозяин едет на Багамы, чтобы начинать транжирить честно скопленные миллиарды и оплакивать со вдОвой мадам Клико судьбинушку «дитяти», загубленного коварным бизнесом и происками конкурентов.

Да, на самом деле и банкротство было необязательным условием. Это в прежние времена ценность акции определялась дивидендами по ней, а в век развитой информатики ценность бумаги определяется динамикой ее удорожания. А дивиденды – каменный век, крошки для птичек, интересные только нищему обывателю. Поэтому даже большой кредит, запущенный в скупку постоянно дорожающего актива, в расчете на средний показатель цены за период использования кредитного плеча, мог вполне обеспечить выплату процентов по кредиту просто за счет роста цены на актив.

Серега не прогадал, когда обратился к этим людям – они чуяли личную выгоду за сотню световых лет и отозвались на предложенную схему бешеным энтузиазмом.

А Бойский со своей клиентурой был нужен для создания массовки и ажиотажа. В конечном итоге все оказывались в выигрыше. Ну, кроме банков и поглощенных компаний. Но они не в счет. От банков не убудет, они свое возьмут в любом случае, а бедняжки поглощенные – просто славные имена в истории. И ничего больше.

Заодно жадный Айвэн обеспечивал неплохой приток комиссионных поступлений от удачных операций своих клиентов. Себето пару сотен миллионов он точно скопил. А сколько осело на серегиных счетах – даже боюсь представить. Мне еще расти и расти до таких масштабов.

Как сказал Серый – «экономика – это вовсе не наука, в приличном понимании этого слова. Наука – это способ обращения с физическими или математическими константами – числом пи, гравитационной постоянной, постоянной Больцмана или Планка, скоростью света… А наука, в которой константы задаются произвольно по щучьему хотению – никакая не данность свыше, а всего лишь игра с некоторыми гибкими правилами, которые, к тому же, можно менять в любой момент – как заблагорассудится и когда новые правила станут выгоднее старых». Из чего я сделал вывод, что бояться вообще нечего.

Но, кажется, наступили такие времена, когда не я один распробовал на вкус эту простую истину. Весь мир начал терять страх и ощущение реальности. Я имею в виду, конечно, финансовый мир – ту вселенную, где деньги создаются из ожиданий, ощущений, слов и намерений. Где не нужно стоять у станка, отмеряя количество бракованных деталей, где нет необходимости заниматься маркетингом и серьезными социологическими исследованиями – оплаченные агентства предоставят отчет на любую заданную тему с нужным результатом, где нет необходимости потакать клиентам и снижать себестоимость продукции. Рынок вернет все сторицей, если ты в обойме! Главное – поддерживать нужные контакты, держаться общего вектора и давать заработать другим, выпуская все новые и новые биржевые инструменты – и тогда, будь уверен, твои деньги тебя найдут!

Если бы Модильяни с Миллером (экономисты, выдвинувшие одноименные гипотезы и теоремы) взялись объяснять нормальному человеку, что использование заемных средств может быть выгоднее использования собственного капитала – он бы их не понял, и, скорее всего, долго крутил бы пальцем у виска, но финансистам все было ясно как божий день. Использование заемных средств, по которым нужно платить кредитный процент приносило большую прибыль, чем свои собственные средства, не обремененные долговым ярмом и точка! И, что характерно, так все и было.

Финансовые империи, выросшие и из оптовых торговцев капиталом и из тех небольших лавочек, которым щедрый Джон Пирпонт Морган обещал оставить розничную торговлю деньгами, занялись такими странными вещами, что не будь я лично знаком со многими из славной когорты финансовых воротил, я решил бы, что сумасшествие становится нормой жизни. Но, как назло, они все были людьми с кристально чистым рассудком. Кравис из ККR, уже десяток лет терроризировавший своими M&A (слияния и поглощения) всю Америку – образец прагматизма. ЖанИв Аберер из Лионского Кредита, недавно заступивший на пост главы крупнейшего мирового банка с поста управляющего инвестиционной компанией Paribas, и занявшийся разбрасыванием бесчисленных филиалов государственного банка по всему миру, скупкой сталелитейных заводов и киностудий; казалось, он боится оставить без внимания своего банка даже самую заброшенную дыру и спешит потратить на скупку разноплановых активов все деньги, до которых может дотянуться – он был просто эталоном логичности в частной беседе. Шварцман и Петерсон из Blackstone, выкормыши Lehman, бросившие вызов здравому смыслу и научившие мир не бояться масштабов – абсолютно уравновешенные люди. Все эти изобретатели LBO (выкуп компании в кредит, под обеспечение активами покупаемой компании), RAMBO, BIMBO, MEBO, VIMBO (все виды сделок – разновидности LBO), показывали окружающим, что единственное, что удерживает людей от обретения богатства – отсутствие фантазии и шоры совести во взглядах на жизнь. Они еще не додумались до CDS (кредитный дефолтный своп – дериватив, дата и место рождения – 1997 год, JP Morgan Chase, смысл его состоит, если попростому, в страховании рисков кредитования. Если Банк А выдал кредит предприятию В, но сомневается в его возврате, он покупает у стороннего банка или страховой компании С эту бумагу CDS, которая гарантирует возврат банку А его денег. Но, поскольку эта бумага тоже чегото стоит, то для кредитуемого предприятия В стоимость кредита – проценты – увеличатся на сумму CDS) или CLN (кредитная нота – тоже инструмент сомнительной ценности для реальной экономики), но по обещаниям Сереги, до знаменательного события осталось не так уж долго – лет семьвосемь.

Особая любовь финансовых управленцев всех мастей – секьюритизация. Странное слово, смысл которого ускользает от сознания, а между тем экономическое его содержание достаточно простое – создание дополнительного дохода из того, что уже приносит доход. Как? Просто! Если у вас есть маленькая пивоварня, приносящая ежемесячно по десять тысяч долларов, нет нужды для получения миллиона долларов влезать в кредит на десять лет или продавать свою лавочку. Выпустите ценную бумагу, обеспеченную доходом со своей пивоварни в течение года – и миллион у вас в кармане! Обратите внимание – не пивоварней, а доходом от пивоварни! Это большая разница! И уже становится забавно. Но, как водится, пытливый мозг банкиров пошел дальше: а если в одной бумаге объединить доходы несколько заводиков? А если заводики объединить с кафе и прачечной? А если добавить к ним доходы от ипотечных поступлений? И все это в одном флаконе – на рынок? Работает! Покупают! И вот здесьто, как говорил Василий Иванович Чапаев из анекдота про «Чапаева и Петьку», карта и поперла! Все дело в том, что активы, объединенные секьюритизацией, могут быть разного качества – надежные и безнадежные, доходные и не особенно. Но покупатель этого не знает, он покупает бумагу, в которой эмитентом декларируется стабильный доход. А вот как обстоит дело с доходом на самом деле – большой вопрос. Зато эмитент избавляется от «мусора», впарив его покупателю. Но и покупателю тоже хорошо, ведь бумагу можно продать, перепродать: рынок на взлете! Цена растет, доходность уменьшается и в дураках снова оказывается «последний» покупатель, купивший дерьмо по цене конфеты. И в балансах компании, проводившей эту чудодейственную операцию «пассив» чудесным образом становится «активом» – красота!

Мир еще не знал, к чему приведет эта самая секьюритизация, возведенная в абсолют, но трудолюбивые сотрудники ENRONа – финансист, придумавший схему, Андрюха Фастов (можете говорить что угодно, но я никогда не поверю, что этот «талант» с именем Эндрю Фастоу не был из числа потомков какойнибудь волны русской эмиграции) и ее глава Кеннет Лей при деятельном участии аудиторов из Arthur Andersen вотвот готовились ткнуть человечество носом в финансовое зазеркалье.

В солидных банках и брокерских конторах начали появляться обкокаиненные сопляки моего возраста, задвигавшие руководству столь математически сложные схемы моментального обогащения, что оценить их не бралось ни одно консалтинговое агентство, но к удивлению рискнувших боссов, приносившие необъяснимый с точки зрения логики профит из простой перетасовки денег между несколькими счетами.

Валютные, процентные, экзотические свопы перестали быть разовыми, просчитанными сделками и благодаря компьютерам приобретали лавинообразный характер – даже небольшой инвестиционный банк мог провести в день тысячи таких операций. И молодые «гении» начали зарабатывать совершенно необъяснимые состояния просто ковырянием пальцами в своих обсыпанных белым порошком носах. Премии исчислялись миллионами и десятками миллионов. Порой мне казалось, что иные из них, даже работающие на меня, зарабатывают больше и быстрее, чем я с Серегой.

Финансовый и фондовый рынки всегда были бесконечно далеки от реальной экономики, но если, как писалось в учебниках, раньше, во времена зарождения, фондовые биржи были призваны перераспределять свободные капиталы между доходными и не очень областями экономики, то ныне мир ценных бумаг и валют начинал жить в какойто своей, совершенно виртуальной, реальности. На каждый доллар, вложенный в реальную экономику, приходилась сотня, запущенных в биржевой оборот. Денег было очень много, и с каждым годом становилось все больше – рынки безудержно росли, развивались и требовали наличных.

Серега давнымдавно отсоветовал мне лезть в эти непролазные дебри, где для таких парней с улицы как мы, вход – рубль, выход – пять. Я разделял его точку зрения, представляя себе незабвенного О. Бендера, ознакомившегося с этими схемами. Нервное курение в сортире и комплекс неполноценности иконе советских аферистов обеспечены! Опционы, фьючерсы, и всякие деривативы хороши для тех, кто рулит рынком и хочет еще больше зеленых бумажек с ликами Бенджи Франклина, у нас же цель в ином. Акции помимо прибыли, дают права, ну, конечно, если они в достаточном количестве для обретения прав.

Поэтому я не стремился к получению ежедневной прибыли, предпочитая консервативный подход к своей деятельности. На простой торговле акциями можно заработать не меньше и надежнее, чем на всех этих головоломных хитромудростях, показывающих иногда в моменте сумасшедшую доходность, но, при рассмотрении скольконибудь длительных сроков проведения операций, приводящих к недвусмысленному выводу: от их существования богатеет в основном тот, кто их выпустил. Ну и немножко тот, кто разместил эти производные бумаги на рынке. А не тот терпила, кто их купил. И Уоррен Баффет со временем прекрасно этот тезис подтвердит. Правда, Серега был уверен, что за Оракулом из Омахи стоят еще несколько персон – гораздо более тяжеловесных, чем владелец Berkshire Hathaway.

На второй день пребывания в госпитале Принцессы Грейс я удостоился мимолетного внимания местного медицинского светила – какойто шишки с кафедры психиатрии из Лондонского университета. Чемто похожий на кошмар с улицы Вязов, молодой Найджел Ли, окруженный полудюжиной почтительно внимающих ему коллег, посветил мне фонариком в оба глаза по очереди, покрутил пальцами перед моим носом и, сочтя динамику выздоровления удовлетворительной, с легким сердцем выпнул меня домой. Скорее всего, причиной такого решения стало мое настойчивое желание притащить в палату факс, телетайп и посадить в соседнюю палату секретаря. Режим больницы таких вольностей не допускал и мне вынужденно пришлось стать жертвой врачебного произвола.

Впрочем, этому обстоятельству я был только рад – труба звала на подвиги и Луиджи возбужденно бил копытом, требуя подробностей о покушении, адрес моей ночной гостьи и немедленного раскаянья во всех злодеяниях, вызвавших подобный эксцесс.

Подробности я, конечно, рассказал. Адреса не знал. Какой адрес? Я даже имени ее не помнил! Темненькая, курит, болтлива, круглопопа (Венера Каллипига обзавидуется) и ненасытна – вот и все особые приметы. Саймон высадил ее на вокзале Ватерлоо – ищи теперь ветра в поле по всему югозападу от Брайтона до Кармартена. Во всяком случае, он так говорил, и пока его слова проверить было трудно. Не пытать же беднягу? Хотя, если мне наскучит игра в цивилизованного буржуина, придется, наверное, показать лик озверевшего «комми».

– Но ты же понимаешь, Зак, что, скорее всего, она и есть та единственная, которая могла бы вывести нас на след? – в сотый, наверное, раз спросил Луиджи.

– Что толку, Лу? Если она перекрасилась, постриглась и пару раз побывала в солярии – я ее не узнаю, даже если снова затащу в койку!

Не то, чтобы я раздражался от его расспросов, но всетаки нужно понимать, что я не кадровый разведчик, слету запоминающий любые лица по сотне признаков и однозначно идентифицирующий каждого, кого хоть раз встретил на базаре.

– Отстань, Лу. Я рассказал тебе все, вплоть до поведения одного отдельно взятого самца в период брачных игрищ. Остальное – в полицейских протоколах и твоих руках. В конце концов, на Острове не так много должно быть людей, обратившихся к врачам с таким специфичным переломом запястья и вскрытыми венами на нем же. Примета верная. Ищи!

– Если они не идиоты, то к врачу они обратились на континенте. Франция, Бельгия, Голландия – для хорошей лодки часов пять ходу. А на вертушке и того меньше. А я ноги стопчу и ничего не найду, – посетовал мой главный охранник.

– Да мне, в общемто, наплевать на твои ноги, Лу. Тем более, что бегать ты будешь не сам. Я же не жалуюсь тебе, что твои парни пожирают слишком много ресурсов? Ресурсы – моя забота. А обеспечение моего спокойствия – твоя. И очень прошу тебя, не нужно впятеро увеличивать количество личной охраны – я не запомню лица и буду шарахаться от своих же. Не то чтобы я этого боялся, но выглядеть смешным и трусливым не хочется, понимаешь? Так что – ищи. Установщиков сигнализации и камер проверил?

– Да, Зак. Не думаю, что они в этом замешаны. Зачем рушить основы своего бизнеса?

– Я тебе объясню, Лу, зачем это делать! – Иногда эти их рассуждения о честности по умолчанию просто изводили меня, заставляя срываться на хороших в общемто людей! – Если стоимость дырки в одном месте моего забора выше, чем пяток годовых доходов их сраной компании – они с легкостью согласятся похоронить свою контору вместе с репутацией и перспективами! А иначе им нечего делать в бизнесе! Понятно?

– Хорошо, босс, – понурился Луиджи, – я понял.

– Отлично, сеньор! Замечательно! Узнай о них все – вплоть до бухгалтерских отчетов! И что там у нас с немцами?

– Мой контакт передал согласие. Через две недели в Потсдаме тебя встретит сам старый Эрих. Условия и точное место нам сообщат за два часа до встречи.

– Через две недели? Как я люблю коммунистов! Они в самом деле думают, что мир крутится вокруг них и у меня нет более забот, как угодить этим старым маразматикам?

Луиджи загадочно улыбнулся:

– Не стал бы я называть герра Мильке «старым маразматиком»…

Я бы тоже не стал, если бы товарищ Мильке не просрал бы вскоре свою страну, несмотря на все свои таланты. Немцы вообще странный народ – вроде бы всегда все делают правильно, но итогом верных действий чаще всего становится грандиозный провал – хоть Гитлер с его Барбароссой, хоть кайзер Вилли с запломбированным вагоном, хоть этот… немецкий резидент в САСШ, передавший со своим связным расписки агентовамериканцев в получении вознаграждения от германских хозяев. Отчетность – дело хорошее во всех отношениях, но особенно она понравилась английским и американским контрразведчикам. Впрочем, поражение одних – всегда выигрыш других, и, может быть, я просто недостаточно осведомлен, чтобы судить о том, как, что и зачем делают абсолютно все немцы? Разумеется, вслух я этого не сказал.

– Не называй, – я занес дату встречи в Потсдаме в свой планировщик. – Займись визами, паспортами, ну, ты знаешь. В ГДР просто так не въедешь. А у тебя всего лишь две недели.

Луиджи чтото еще хотел сказать, но передумал. Видимо решил, что сумеет справиться без моих ценных указаний.

Он ушел, а я стал готовиться к знаменательной аудиенции.

Три дня прошли в какойто нервной суете и беспрестанных метаниях – от адвокатов, ведущих мои дела в отношении СкотлендЯрда до других, занятых несколькими слияниями: Parmalat я соединял с Nestle (не особенно рассчитывая на успех, просто устраивая газетную шумиху, играл на повышение), FIAT с SAAB – примерно с теми же намереньями, а SAP поглощал Danfoss – и эта сделка была серьезной.

Серому позвонил и доложился, что все в порядке, волноваться пока не о чем.

Первое мая отмечать не стал – не нашлось под рукой соответствующих транспарантов, чтобы достойно пройтись по Вестминстер Эбби, призывая пролетариев всех стран к объединению и размахивая красными флагами.

Но второго проснулся рано. И хотя встреча с лордоммэром была назначена на три часа дня, готов к ней я был уже в десять утра. Помытпобритнапомажен.

Такому невеликому знатоку Лондона как я, никогда бы не найти дороги от Примроуз Хилл, где располагалось мое основное жилище, до Финсбери, где ждал меня достопочтенный сэр Гревиль Спратт, торговец скобяными изделиями. Всего лишь три с половиной километра по прямой, но в сплетении узких улочек Сомерс Тауна, Пентонвилла и Финсбери я рисковал как Тезей в своей увеселительной поездке на Крит.

В общем, повез меня в сердце империализма Томас Дашвуд, оставшийся старшим смены вместо Саймона, которого Лу плотно взял в оборот. Был мистер Дашвуд молод, кажется даже моложе меня, а потому чрезвычайно добросовестно отнесся к своим обязанностям: сам уселся справа, слева подсадил ко мне еще и Джона, а за рулём Bentley устроился третий телохранитель – Кристиан. Фамилии своей многочисленной охраны я уже перестал даже стараться запоминать. Тем более, что большинство из них останется здесь когда я отправлюсь в какойнибудь Сингапур, Гамбург или Аделаиду, а там есть свои такие же парни – одинаковые с лица, и все с похожими именами. Редко когда Клаус или Пьер.

Мне нечасто доводилось ездить по Лондону, в основном от Хитроу до дома, вечером на Камлет Уэй, да в офис на пересечении Бондстрит и Оксфордстрит. Маршруты постоянные и порядком примелькавшиеся. Теперь же за окнами машины мелькали незнакомые районы, и я неосмотрительно попросил Дашвуда прокомментировать дорогу.

Том оказался большим патриотом своей столицы, рассказывал мне едва ли не о каждом доме, встреченном по дороге к Нортгэмптонскому скверу. Он сильно удивлялся, что полковник, сэр Спратт, встретится со мной не в Mansion House, где обычно принимает важных персон, а в здании городского университета, номинальным главой которого является. Томасу казалось это странным.

Едва мы проехали Юстен Тауэр, Дашвуд велел мне смотреть налево и ждать появления грандиозной стройки. Через пару кварталов я действительно увидел огороженную площадку. За забором высилось здание из красного кирпича: с башенками, с обилием стрельчатых и арочных окон, с обязательными часами под шпилем, с ломаной линией кровли – его четыре этажа выглядели очень внушительно и торжественно.

– Евростар! – торжествующе объявил Томас. – Станция Pancras. Представляете, скоро можно будет сесть здесь на поезд и через пару часов добраться до континента! Кале, Париж, всюду! Быстрее, чем на самолете! Под каналом!

– Под ЛаМаншем? – я чтото слышал об этой стройке века и периодически отбивался от предложений проинвестировать строительство какойнибудь ее части. Серега предупреждал, что проект это странный, коммерчески практически бесполезный, неспособный в обозримом будущем вытащить себя даже на самоокупаемость, и я ему верил.

– Да, сэр, – согласился, скривившись, Том, – под каналом. Мой кузен работает в проектном бюро. Подумайте только, два десятка миль под водой! Фантастика. В славное время мы живем, мистер Майнце!

– Все б вам, европейцам, землю ковырять, – усмехнулся я. – Швейцарцы тоже собираются сквозь Альпы копать дыру. В Италию.

– Мы – англичане, сэр, – поправил меня Томас. – Простите. А этим, с континента, просто делать нечего. Кому нужны их горы? Мне очень жаль, но ерунда это все. Вот через канал нужна дорога, а то наша экономика задыхается. А там зачем? Кто поедет в Италию через тоннель, если есть самолеты и корабли? И строить они будут наверняка еще лет двадцать. У нас быстрее все построится!

– Японцы уже два месяца как под водой катаются. Про тоннель Сэйкан слышал?

– А, – отмахнулся Том, – простите меня, сэр, да только игрушки это все. Там у узкоглазых под водой всегото десяток миль.

Такая точка зрения не была для меня внове, ведь всему миру известно, что Россия – родина слонов и всех изобретений: все, что придумали мы – эпохально и значимо, а то, до чего додумались другие – баловство одно.

Между тем мы уже оказались на Спенсерстрит и до цели поездки оставались считанные минуты. И самую последнюю из них отсчитали часы над трехэтажным краснокирпичным зданием университета.

Едва я выбрался из машины и расправил брюки, как за спиной раздался спокойный негромкий голос:

– Мистер Майнце? Позвольте, я провожу вас к канцлеру. Вас ждут.

В паре метров позади меня на тротуаре стоял человек. Тощий как вешалка, из тех людей, что совсем недавно очень быстро потеряли половину своего привычного веса – опавшие щеки, свисавшие двумя мешками под нижнюю челюсть, простыня полощущейся на подбородке кожи… На секунду мне показалось, что смотрю я в глаза дракону с острова Комодо – таким невыразительным и бессмысленным было выражение взгляда белесых гляделок моего провожатого.

– Я могу взять с собой охрану? – не то, чтобы я боялся, но потом Луиджи обязательно на меня наорет.

– Это лишнее, здесь вам ничто не угрожает.

– Пошли, Томми, – я упрямо кивнул своему телохранителю.

«Ящер» поджал тонкие губы – будто я только что его смертельно чемто обидел. Да и наплевать. Не английская королева этот сноб, переживем.

– Меня зовут Ллойд Снайдер, я секретарь полковника Спратта. Следуйте за мной, сэр, – Мистер «прямая спина» повел меня под широкую арку входа.

В вестибюле повернули направо и мимо отвернувшегося секьюрити прошли к лестнице в торце здания. Освещение не позволило рассмотреть интерьеры в подробностях, но и внимание мое было поглощено совсем иными размышлениями.

Предстоящая встреча с номинальным главой финансовой столицы мира будоражила воображение – какая разница, что он скажет, важно, что он меня знает! И это красноречиво доказывает, что я коечто значу в этом мире и имею какойникакой вес. И такое положение весьма льстило моему самолюбию. Мне двадцать шесть лет, а я уже вон где! Смог бы я добиться чеголибо подобного оставшись в Союзе? Да ни в жизнь! Серый рассказывал, что предел моей карьеры – место на кафедре родного института. И, скорее всего, так оно и было. Пока ясно не видишь цели – бесполезно стремление к ней. А что я мог увидеть изза преподавательской стойки провинциального ВУЗа? Обком партии? Даже не смешно, там таких своих видящих – как грязи.

Серега раньше частенько говорил (сейчасто он так уже не думает): кто владеет информацией, тот владеет миром. А не говорит больше так, потому что он теперь не владеет информацией – он ее создает, и только теперь приближается к овладению миром. И пусть абсолютному большинству это незаметно, но дело обстоит именно так. Я же пока только на стадии овладения. Но и не вечер еще!

Пока я упивался манией собственного величия, для которой, как известно, не нужно величия, достаточно просто мании, мы пришли к высоким – метра четыре – деревянным дверям, почти воротам, подобным тем, что можно найти в любой областной филармонии СССР: геометрический узор на полотне, латунные блестящие ручки и петли. Помпезно и… только лишь помпезно. Еще чуточку расточительно.

– Прошу вас, сэр. Вашему человеку лучше остаться здесь, – «Ящер» отворил левую створку, вошел и отступил от входа чуть вправо, давая мне проход. – Мистер Закария Майнце, господа!

В просторном зале – шагов сорок в длину и десяток в ширину, освещенном солнечными лучами, падающими сквозь пяток высоких окон, стоял замечательный Тобразный стол с дюжиной кресел за ним и троном с высокой спинкой во главе. Меня встречали три человека.

Самый старший был тем самым лордоммэром, сэром Гревилем, я опознал его, запомнив по нескольким газетным публикациям. Гдето он был в странной шапке, мантии и со здоровенным медальоном на пузе – должно быть, ритуальное должностное облачение, гдето – в цивильном костюме, как в статье о встрече с парой беспризорников из нашего Мемфиса, гдето в рубашкеполо и традиционных бриджах. Но всегда с аккуратно уложенными слегка вьющимися седыми волосами, улыбкой на породистом лице, прямотаки лучащимся дружелюбием и святостью. Идеальный образец мужа, облеченного народным доверием.

Вторым оказался невыразительного вида мужичок с прилизанной прической. В советских фильмах о гнусном царском режиме такими частенько изображали разнообразных приказчиков – даже тонкая щеточка усов была, что называется «в масть»! Сними с него костюмчик, изготовленный гденибудь в районе Сэвил Роуд и стоящий как та машина, на которой я приехал, отбери лакированные штиблеты – и вот он, гольный типаж купеческого наймита!

Третий встречающий, кажется, был чьимто секретарем – одежка поплоше, только галстук с заколкой на уровне, во взгляде одновременно достоинство и желание услужить.

– Здравствуйте, мистер Майнце! – обнажив улыбкой желтоватые зубы, воскликнул хозяин помещения. – Я так рад наконецто с вами познакомиться! Как доехали?

Он сделал несколько энергичных шагов навстречу, протянул руку и потряс мою ладонь необыкновенно крепкой хваткой – даже у Луиджи лапа была помягче. Видимо, полковником он был без дураков – заслужил гдето.

– Спасибо, сэр, – я слегка поклонился, показывая свое почтение, – дорога к вам оказалась быстра и приятна.

– Это очень замечательно, – он приобнял меня за плечи, чему я очень удивился, помятуя о показной английской чопорности, но быстро сообразил, что передо мной разыгрывают «своего в доску парня». Позади еле слышно стукнула притворенная дверь. – А то я боялся, что какаянибудь мелочь вроде дождливой тучи может помешать нашей встрече.

Англичане много говорят о своей отвратительной погоде, но они понятия не имеют о действительно плохой погоде. Следует понимать, что английская погода плоха только в сравнении с югом Франции – там, где Ницца и МонтеКарло. Здесь не бывает жары и холодов, снег выпадает максимум на неделю за весь год и сразу тает, туманы редки и случаются только зимой. Дождей меньше, чем в том же Риме или Гамбурге, не говоря уже о Ленинграде, где безоблачных дней за год едва наберется тричетыре десятка. Словом, даже обсуждая погоду – они врут. Вранье здесь – хороший тон, если оно убедительно и разделяется окружающими. Они врут, когда изображают вежливость и участие – на самом деле им плевать на вас с башни святого Стефана, что возвышается над Вестминстерским дворцом, врут, когда делают вид, что их не интересуют деньги – это единственное, что их понастоящему интересует (ну, кроме футбола, конечно, и обсуждения налогов), врут, когда изображают сексуальную холодность – более похотливого народца в Европе не найти (разве только в Италии). Словом, когда англичанин тебя хвалит – бойся, ты гдето здорово лопухнулся.

– Я тоже этого боялся, но, поверьте, сэр, нет такой силы под этим небом, которая смогла бы меня отвратить от вашего общества, – обстановке приходится соответствовать, и по тому, как покруглели глаза сэра Спратта, я понял, что попал в точку.

– Вот как? Вы, американцы, не перестаете меня удивлять, мистер Майнце.

– Вы, англичане, делаете это со мной еще чаще! Зовите меня Заком, так мне привычнее, да и по возрасту так будет корректнее

Он коротко рассмеялся, и сказал:

– Тогда и вы зовите меня попростому: сэр Гревиль или еще лучше – полковник! Договорились? – Спратт заговорщицки мне подмигнул, продолжая ваньковаляние. – Представляю вам мистера Брауна, Зак. Это мой старинный друг и партнер.

«Приказчик» слегка приподнял свой тощий зад над креслом и кивнул головой.

– И еще один мой гость – мистер Герберт Джемисон. Это постоянный помощник мистера Брауна во всех начинаниях, насколько я знаю.

«Помощник мистера Брауна» поднялся на ноги и протянул мне руку. Вот у него она была влажная и холодная.

– Сигару, Зак? Чегонибудь выпьете? – Пока я рукопожимался с мистером Джемисоном, полковник оказался у шкафа, за темными стеклянными дверцами которого угадывались контуры стеклотары.

– Спасибо, полковник, днем я предпочитаю соблюдать трезвость.

– Жалко, но должен сказать, что восхищен вашим похвальным самообладанием, молодой человек! Ставлю двойной соверен против шиллинга, что если бы мы все начинали день с пары глотков чегонибудь бодрящего, мы бы никогда не оказались на тех местах, что занимаем сегодня! Не так ли, мистер Браун?

– Совершенно верно, полковник, – голос у «приказчика» оказался такой же бесцветный, как и внешность. – Но, вполне вероятно, были бы много счастливее.

Мы все почемуто дружно рассмеялись.

– Как вам Лондон, Зак? – Спратт, видимо, решил выдержать ритуальную часть встречи до последней запятой.

– Красивый старый город. Здесь время осязаемо. Все эти столетия имперской мощи, брусчатка под колесами кэбов, вязы… И, конечно, деньги, океан денег!

– Да вы поэт, Зак! С американской поправкой, но поэт, – развеселился полковник. – У нас не принято говорить о деньгах. Что такое деньги? Достоинство джентельмена измеряется не в деньгах…

– А в умении их тратить и быстренько находить новые, – продолжил я.

– Вам не откажешь в наблюдательности, мистер Майнце, – скрипнул мистер Браун.

– Итак, полковник, чем обязан вашему приглашению? – Мне уже изрядно надоели эти бесчисленные акты марлезонского балета, и я решил сразу перейти к сути дела.

– Сразу чувствуется деловая американская хватка, – обрадовался сэр Гревиль.

– Не думаю, что мистер Дрейк, перед тем как ограбить какогонибудь неудачливого испанца, рассуждал бы с ним о видах на тюльпаны в Амстердаме.

– Сэр Френсис Дрейк преставился на полвека раньше, чем в Голландии началась тюльпаномания, – сэр Гревиль показал мне кресло, в которое можно было опуститься так, чтобы видеть всех собеседников.

– Это важно?

– Совершенно неважно! – усмехнулся полковник, присаживаясь на свой трон во главе стола. – Собственно, если вы настаиваете, то не будем тянуть. Вы богаты, Зак. Вы баснословно богаты! Но мало этого, вы еще и умны, – он внимательно наблюдал за моей реакцией. – И вы, конечно, понимаете, что любое крупное состояние в этом мире обязательно находится под пристальным вниманием заинтересованных людей? Деньги – это оружие, молодой человек, возможно, самое мощное оружие, какое изобрел человек. Глупо оставлять его без присмотра. И мы, те, кто обеспокоен судьбой цивилизации, просто не вправе относиться к нему легкомысленно. Разумно будет, если мы сможем хотя бы понимать – куда и зачем направлено это оружие?

– Я понимаю ваши устремления, сэр.

– Это славно, юноша. В ваших руках очень быстро собралось огромное количество денег. Динамика потрясающая. Я такого и не упомню за всю историю Британии, а ее я знаю очень хорошо. Подобное удавалось, наверное, только Вильгельму Завоевателю, но у него с самого начала было целое герцогство. Может быть, еще де Варенн и Фицалан. Но это фамилии, давшие миру королей! Пару лет назад немногие знатоки слышали ваше имя. О вас еще молчат газеты, но поверьте – это ненадолго. Повезло ли вам несказанно, имеется ли у вас какоето сверхчутье, или вы гений бизнеса – неважно. Для нас неважно. Потому что, поверьте, удача приходит и уходит, и нет ничего более желанного, чем безопасность. Уж намто это известно на тысячах примеров. И вот теперь мы переходим к сути вопроса. Я хочу предложить вам покровительство какоголибо из цехов Сити.

– Это вроде масонской ложи?

– Что вы, Зак, ну какие масоны? Разве мы похожи на людей, играющих в эти бирюльки?

Я выразительно посмотрел на стену, где висел портрет Спратта в полном мэрском облачении – те самые мантия с короной и медальон на груди:

– Вообщето – да.

Он проследил за моим взглядом и опять обнажил свои крепкие зубы, изображая смех:

– Бросьте, толпа любит традиции. Нет, Зак, я предлагаю вам по сути гражданство Сити, расположение властей Лондона, защиту ваших финансовых интересов в любой точке мира. Чтото вроде членства в самом элитарном клубе под этим солнцем.

Заманчиво. Еще красну девицу голубых кровей предложи, сэр Гревиль, и я – твой с потрохами! Ага, сейчас, только шнурки поглажу и сию секунду….

– И какова цена?

– Ваше участие – уже высокая честь нашему обществу.

– И все же? – смешно поддаваться на такую незамысловатую лесть.

– Ничего экстраординарного. Перемещение ваших капиталов в банки, фонды, предприятия, подконтрольные юрисдикции британской короны. Британия, Шотландия, Ирландия, Австралия, Канада, Бермуды, Кайманы. Можно в коронные земли – Джерси, Мэн. Можно в британские банки по всему миру – в Сингапуре, ЮАР, Чили – где захотите. Можно в американские или японские. Германские. Минимум налогов и максимум безопасности. Распоряжаться этими капиталами вы будете попрежнему сами, мы не навязываемся. Но никаких Швейцарий, Андорр и Лихтенштейнов или Италий. Нам важна прозрачность дел и намерений.

– Если я правильно понимаю, то, в случае моих недружественных действий, арест на мои деньги наложится моментально?

– Вас обязательно предупредят заранее, чтобы не случилось опрометчивых поступков ни с вашей ни с нашей стороны. Зато взамен – бескрайние просторы возможностей, уважение, открытые двери лучших домов любой европейской или американской страны. Разве оно того не стоит? Играйте по правилам и вашей жизни позавидуют многие.

Я забарабанил пальцами по столу, чувствуя, как накатывается бешенство. Суки!

– А что, если я не соглашусь?

– Королева будет недовольна, – вякнул мистер Браун.

– Да уж, – покачал головой Спратт, – ваш отказ Ее Величество не обрадует. Но это полбеды. Вас ждет остракизм со стороны цивилизованных деловых кругов. Но даже с этим можно жить, забившись куданибудь в центральную Африку. С вашими миллиардами вы не пропадете. Но станете безвестны и никому не нужны. И все же гораздо хуже будет то, что любая ваша сделка на мировом рынке будет рассматриваться под микроскопом всеми заинтересованными ведомствами. И вас не спасет, что законодательство по фондовым рынкам в Европе еще только начинает возникать. Пример вашей родины, мистер Майнце, вдохновит нас на быстрое создание сдерживающих факторов. Вот здесь возможны аресты, отмены сделок и прочие прелести действия бюрократической машины. Административный рычаг очень важен в бизнесе, Зак, не так ли? Особенно в большом бизнесе. К чему от него отказываться и противодействовать?

Вот так – без лишних условностей: либо как все, либо против всех.

– Интересно, полковник, а почему вы решили, что я могу чемто навредить?

– Лучше предохраниться, чем потом пожалеть.

– Еще хочу спросить. Прямотаки язык чешется! Вы всем подряд делаете такие предложения?

– Что вы, Зак, это нереально. Ктото богатеет, ктото разоряется – разве за всеми уследишь? Вы из числа очень немногих счастливчиков. Которые держат свои капиталы не в самых подходящих местах. Нет ничего страшного, если сотнюдругую ваших миллионов вы спрячете в какомнибудь Цюрихе на черный день – такие слабости простительны любому. Но основную массу мы должны видеть.

– У меня есть время подумать? Я не привык соглашаться сразу, даже если мне приносят подарок. Мне нужно все проверить.

– Сколько вам потребуется времени? – теперь Спратт забарабанил по столу. И перестал улыбаться, видимо, решил, что пошла торговля.

– Полгода меня бы устроили.

Как говорил папаша – проси в три раза больше чем хочешь, получишь столько, сколько нужно.

– Это очень много, – прогнусил мистер Браун. – Мы готовы предоставить вам половину этого срока. И то только потому, что очень уважаем ваше умение делать деньги, мистер Майнце.

– Хорошо, пусть будет три месяца. Но до тех пор все останется как было?

– Разумеется.

Я поднялся, изобразив на лице тягучие раздумья:

– Очень рад знакомству, господа. Я найду способ уведомить вас о своем решении.

– До свидания, мистер Майнце, – сказал моей спине полковник Спратт.

## Глава 3.

Я вышел из здания, чувствуя, как под рубашкой течет липкий холодный пот – не от испуга, от злости. Я не знал, что им ответить! Не объявлять же войну? А давать даже малейшую возможность контроля над моими, нашими деньгами – просто похоронить все, ради чего мы четыре года суетимся.

Особенно бесило, что этот улыбчивый старикашка точно определил места залегания моих капиталов – Андорра, Лихтенштейн, Швейцария, Италия. Не назвал Монако и Люксембург – еще две налоговых гавани, где у приличных людей принято прятать сбережения. К чему бы? Знал, что там почти ничего нет или были еще какието причины?

Том, чувствуя, что я сильно не в духе, не лез ко мне со своими тоннелями и музеями, и всю обратную дорогу в машине стояла тишина, в которой слышно было только мое свирепое сопение.

Вечером я прилично напился – когда сняты тормоза в голову порой приходят замечательные идеи. В этот раз пришло сразу две. Первая возникла, когда я прочитал в The Guardian небольшую заметку о финансовых трудностях немецкой MВBERNO – потомка той самой компании герра Мессершмитта, что во многом создала Гитлеру его люфтваффе. Теперь она обросла строительным и судостроительными подразделениями: вертолеты, самолеты, здания, спутники, морские корабли – прямотаки кладезь инженерной мысли. Лакомый кусок. Судостроение в этом конгломерате было представлено знаменитейшими верфями Blohm+Voss, строившими Третьему Рейху его «карманные линкоры» и «волчьи стаи», а ныне выводящими в моря сухогрузы, круизные лайнеры, миллиардерские яхты, фрегаты и эсминцы. Космос – корпорацией ERNO, составленной из осколков компании ФоккеВульфа. Авиацию представляли дивизионы, разрабатывавшие гражданские, военные, грузовые и пассажирские аппараты. Одно из подразделений даже работало с Пентагоном над самолетом«невидимкой», уж не знаю, что это за хрень, но выглядела она очень заманчиво. И стоила компания МВВ, обремененная долгами, совершенно смешные деньги. На нее точили зубы ребята из DASA – креатуры ДаймлерБенца, но я собрался предложить больше. Серега както говорил, что в будущей России возникнут забавные экономические казусы, когда какаянибудь компания будет цениться на рынке дешевле, чем имеется денег на ее счетах. Здесь имела место подобная ситуация – интеллектуальный и материальный багаж у немцев был гораздо выше, чем те три миллиарда марок, которых им недоставало для полного счастья. А мне эти миллиарды очень мешались. Я еще вволю повеселюсь, когда инженеры Мессершмитта и Туполева будут вместе проектировать конкурента для Боинга! Следующий стакан бурбона уверил меня в необходимости решить вопрос приобретения МВВ в самом ближайшем времени. И я бросился к телефону, чтобы отдать необходимые распоряжения. Не люблю решать дела в пьяном виде, но медлить было нельзя – парни из DASA ждать не станут.

Вторая идея возникла после телефонного разговора с управляющим андоррского Banca Privada D'Andorra, где находились счета Meinze AG – моего предприятия, которое должно было поглотить МВВ. Мсье Персен мимоходом, посмеиваясь, упомянул «русского царя Андорры» Бориса I, чем немало меня заинтересовал. Разумеется, я полез в Британику. И выяснил, что хоть и считается княжество Андорра самостоятельным и насквозь суверенным, но равноправными номинальными его главами являются президент Франции и епископ Урхельский Жоан МартииАланис – испанец, которые, впрочем, прямым управлением не занимаются, делегировав эти обязанности местным выборным органам. Чем и воспользовался некий Борис Скосырев – русский авантюрист из числа белоэмигрантов. Соблазнив своими речами в начале тридцатых немногочисленное население страны, провозгласил себя королем и даже несколько дней издавал указы, пока не был скинут с трона нарядом испанских жандармов, присланных офигевшим от наглости самозваного «короля» епископом. И андоррцы не встали на защиту своего монарха. Да и зачем, если был он нищим пустобрехом?

Забавная биография Скосырева навела меня на мысль, что в век тотальной демократизации всего и вся, в суровую годину обожествления капитала, мне стоит попытаться поиметь свое собственное королевство в самом сердце Европы. У Андорры нет еще даже Конституции! Бери страну и владей! И пусть потом попробуют всякие Спратты и Брауны упрекать европейского аристократа, что свои деньги он хранит не в английских банках! Послевоенный раздел Европы еще никто не отменял и, значит, прямая интервенция невозможна! Пока стоит Советский Союз. А потом возникнет традиция. Если мои подданные будут довольны королем – фигу меня с трона снимешь. А довольны они будут! Если это получилось у нищего дилетанта Скосырева – я сделаю это походя!

Идея показалась мне настолько увлекательной и многообещающей, что я достал вторую бутылку бурбона. Видимо, такая судьба у Андорры – иметь трон, а на нем русского царя!

Сереге о своей инициативе я решил пока не говорить – пусть будет сюрприз.

Две недели я дрался за МВВERNO. Дело двигалось туго, потому что в Бонне у DASA все уже было на мази, вопрос о передаче ей МВВ был практически решен, и вдруг вылезла какаято Meinze AG – никому не известная, сорящая деньгами и щедро раздающая обещания. О сохранении рабочих мест, об инвестициях в компанию, о выделении пакета акций депутатам федерального собрания и отдельных земель – мои доверенные обещали все подряд – бумага стерпит. Я вломился в тонкую паутину выстроенных связей и договоренностей как слон на выставку коллекционного фарфора. И, если за две недели мне не удалось подгрести под себя заветный актив, то уж тонкую интригу DASA я точно обломал. Не видать немцам объединенного аэрокосмического концерна.

Немцам не нравилось, что сама Meinze AG, подразделение Meinze Corp. была компанией совершенно непубличной. Мне же напротив, казалось, что только таким образом я могу обезопаситься от ответной контратаки противника. Если моей компании, в которую я с такой любовью собирал активы по всей Европе, нет на бирже, инструментарий оппонентов сильно беднеет. И я не обязан прислушиваться к своим акционерам, публиковать отчеты и балансы и всю эту бухгалтерскую тряхомундию, которая легко раскачивает курс акций предприятия. Публичными пусть будут те компании, смысл существования которых состоит в виртуальном увеличении капитализации – фонды, отчасти банки, нарождающиеся софтверные гиганты – этим без биржи никак. А производственные активы мы припасем для себя. И распоряжаться ими черт знает кому не позволим. Както так.

Акции господ Даймлера и Бенца медленно покатились вниз, и это не могло не радовать, потому что каждый пфенниг, взятый мной в игре на понижение их бумаг, приближал Meinze AG к контролю над МВВ.

Когда Лу сообщил мне, что визы готовы и герр Мильке будет ждать нас в Потсдаме уже завтра, я даже немного растерялся: мне все еще казалось, что назначенная встреча должна произойти в ближайшем будущем, но не сейчас, ведь драка за МВВ не закончена! Я едва не сорвался на него, как пару дней до того наорал на коронера, пришедшего выяснить еще какието непонятные детали покушения.

Всю дорогу до аэропорта я провел в напряжении, ерзая по кожаному сиденью, как на иголках – обкусывал ногти, сопел и думалдумалдумал.

Немного расслабился только в самолете – арендованном бизнесджете с удивительно удобным салоном. Записал в свой ежедневник необходимость приобретения подобного самолетика.

Два часа пути пролетели, пока я читал в газетах длинную повесть своего исторического сражения за МВВ. Некоторые пассажи журналистской братии вызвали прилив хорошего настроения: «злонамеренный образчик хищника с Уоллстрит» – это я, «когтистые лапы, гребущие под себя все, до чего могут дотянуться» – это обо мне, «американцы похоронят европейские надежды на самостоятельный выход в космос» – это тоже про меня! Разве подобное может не радовать?

В Западном Берлине шел дождь. Над Темпельхофом, где мы приземлились, висела туча и поливала асфальт тугими струями. Теплый, майский дождь, поднявший почемуто мое настроение к самым небесам.

Мне еще не приходилось бывать в этом городе, где закончил войну мой дед. Где и был похоронен перед самой Победой. Невозможная смесь легкой эйфории и ностальгии одолела меня, настраивая на романтический лад – такого не случалось даже в Париже.

Лу быстро протащил меня через здание аэровокзала, похожее на циклопическую разогнутую подкову, оснащенное здоровенным ажурным козырьком над центральной частью, через которую пассажиры попадали на огромнейшую бетонированную площадку, где их ждали десятки самолетов. Наш Learjet 55 просто потерялся среди них, и если бы вдруг нам приспичило вернуться – мы искали бы его долго. За этим «паркингом» виднелось огромное зеленое поле, пересеченное парой взлетнопосадочных полос. Темпельхоф отличался от всех виденных мною ранее аэропортов и своей монументальностью и невероятным дизайном. Расположенный едва ли не в самом центре города, он, к тому же, давал прибывающим прекрасную возможность осмотреть весь город сверху.

Пройдя сквозь здание, мы оказались на квадратной площади, заключенной внутри фасада пристройки аэропорта. В центре возвышалась какаято уродливая скульптура, рассмотреть которую я не успел: Луиджи задал очень высокий темп движения.

Он посадил меня в припаркованный на левой стоянке BMW E32, сам уселся рядом и бросил водителю, даже не повернувшему головы на наше вторжение – словно так и полагалось:

– Берндт, давай в отель.

Наверное мне показалось, но в зеркале заднего вида я увидел дрогнувшие губы нашего шофера, едва не по слогам беззвучно изобразившего:

– Jawohl, mein fuhrer!

Машина плавно тронулась и в окнах замелькали дома. Ничего похожего ни на одну европейскую столицу – у Берлина свое, очень запоминающееся лицо. Воплощенный Ordnung. Здесь им, кажется, даже пахло. Это вам не легкомысленный Париж или древний Рим, совсем не жаркий Мадрид и, конечно, не меркантильный Лондон. Серый бы порадовался – он любит бывать в новых, необычных местах.

Полдня мы провели в отеле с непроизносимым немецким названием, и уж тем более – незапоминаемым.

За пару часов до времени встречи пронзительно зазвенел телефон, Берндт, оказавшийся рыжеватым, конопатым парнем, поднял трубку, чтото коротко в нее пролаял и повернулся к нам:

– Встреча перенесена в Шпандау. Время то же, место я знаю.

– Мы успеем? – мне не понравилось непостоянство герра Мильке, но что толку говорить об этом исполнителю?

– Да, должны. Это недалеко и даже не придется переезжать через границу.

– Зачем тогда мы делали визу? – спросил я Луиджи.

Он пожал плечами, кинул на согнутую руку плащ и изрек:

– Кто знает его резоны? Может быть, нас проверяли? За две недели можно многое сделать. К тому же это маячок – если виза выдана, то мы в дороге. Вроде подтверждения намерений?

– Если правда все то, что о нем говорят, Лу, то мы уже несколько месяцев для него прозрачны, как сломанные кости как на рентгеновском снимке.

– И все же тебе есть, что ему сказать?

– Поехали, – вздохнул я и похлопал себя ладонью по нарождающейся плеши: – Не первый снег на мою лысую голову.

Луиджи улыбнулся и ощупал свою голую как колено макушку.

Шпандау оказался то ли пригородом, то ли удаленным районом Берлина – гдето, насколько я понял, на северозападе. Берндт по дороге называл памятные места, через которые мы проезжали, но я не запомнил, потому что запомнить все эти Кайзердаммы, Шпектебеккены и ТеодорХойссПлатцы неподготовленному разуму невозможно. А я еще утром не предполагал, что к вечеру окажусь в Германии.

Машина остановилась у старого трехэтажного дома и Берндт с Луиджи сбегали в кабачок, расположившийся в цокольном этаже – осмотреться. Затем Лу вернулся и провел меня вниз по узкой лестнице.

Берндт заказал нам какоето местное разливное пиво с обильной пеной и насыщенным запахом, а я вспомнил Штирлица, что так трогательно сиживал в подобном заведении гдето совсем неподалеку. Вот уж вправду параллели – антураж вокруг практически тот же, только что нет за кадром песни про грибные дожди. Зато гдето под потолком чтото мурлычит главный немецкий романтик столетия – Томас Андерс. Чтото про «братца Луи».

Эрих Мильке зачемто отрастил усы и нацепил на нос дымчатые очки. Годы немного согнули всесильного министра, на лице появились старческие пигментные пятна и он стал непохож на свои собственные фотографии, которые я успел отсмотреть, когда еще только задумывал эту встречу. Годы не щадят никого – сомнительной ценности истина, но даже произнесенная миллион раз она не станет ложью.

Серая шляпа на голове, простенький легкий костюм мышиного цвета, клетчатый жилет на светлосиней сорочке, шейный шелковый платок – такими я впервые увидел немецких туристов в Шереметьево и таким был стоящий передо мной старик. Забавно, что у себя дома они одевались много проще.

Его привел ктото из доверенных людей – высокий мужчина лет сорока, в джинсовом костюме и с зонтом, владевший, как оказалось, безупречным английским.

– How do you do, mister Meinze? – поздоровался Мильке и протянул слабую, немного трясущуюся, ладонь. Его произношение было ужаснее того, которым я блистал в средней школе.

Я пожал его руку, но мне показалось, что я здорово ошибся, возлагая на эту встречу так много надежд – глава «Штази» был уже совсем не тот гроза западных разведок, обложивший всех и вся своими агентами.

Он чтото сказал на немецком, и переводчик вступил в разговор:

– Герр Эрих предупреждает, что времени на встречу у него не очень много и если нет на то какойто особой необходимости, ему хотелось бы пренебречь официальной частью. Тем более, что о вас, герр Майнце, он немного знает – по земле уже ходит множество очень правдивых слухов.

Мильке кивнул и взялся за кружку, сказав еще одну трескучую фразу.

– Насколько оправдано присутствие этих двух уважаемых джентельменов? – перевел его спутник, показывая глазами на Луиджи и Берндта.

– Ни на сколько, – ответил я порусски с самым сильным акцентом, на который был способен. – Если товарищу Эриху мешают эти люди, они уйдут. Только тогда нам обоим лучше отказаться от услуг перевода. Чтобы правильно понимать друг друга.

Переводчик изобразил на лице недоумение и для убедительности развел руками, показывая начальнику, что ничего не понял из моей речи.

Мильке снял очки и вынул из внутреннего кармана костюма клетчатый платок – в тон жилетке. Полминуты думал, протирая стекла, потом отрывисто чтото сказал спутнику. Немец поднялся, извинился почемуто на немецком – entsсhuldigen sie mir bitte – и вышел наружу.

– Лу, возьми с собой Берндта и покурите там вместе с этим…

– Окей, Зак, я осмотрюсь, как там снаружи. – Луиджи почувствовал, что чтото пошло не по его сценарию, но сделал вид, что подобное ожидалось.

Едва за ними закрылась дверь, Мильке сказал на очень хорошем русском:

– Откуда вам известно, что мне знакомый этот язык?

– Пятьдесят лет назад Вы читали лекции в школе Коминтерна в Москве одному моему хорошему знакомому из числа американских коммунистов. Он о вас помнит и до сих пор тепло отзывается.

Мильке недовольно скривился, всего лишь на миг, но я заметил.

– Хорошо, допустим так. А откуда этот язык узнали вы?

– Это важно?

– Это важно, – отрезал министр безопасности.

– Бабушка с русскими корнями, колледж, Толстой, Достоевский…

– Я вам не верю, мистер Майнце. Вы говорите слишком правильно. Не как в школе правильно, а как говорят русские. И говорите вы на том русском, что был в ходу во времена Достоевского.

Старый шпион замечал все, и, наверное, на самом деле было глупо, неосмотрительно и самонадеянно решить, что смогу долго валять перед ним дурака. Однако ж, если он приехал и сидит передо мной, следует донести до него свою мысль.

– Давайте сделаем вот как, герр Эрих. Я вам расскажу о целях, которые надеюсь достичь этой аудиенцией, и если мы добьемся взаимопонимания, то с радостью поведаю вам о корнях своих филологических познаний. Ведь если мы не договоримся – мне нет никакого смысла открывать перед вами свои тайны. Не так ли?

– Резонно, – Мильке водрузил на переносицу свои тяжелые очки. – Итак?

– Итак. Безусловно, вы навели справки обо мне, иначе бы вас здесь не было. Вы знаете, что я коечего стою, и разговор для вас может быть интересным и полезным. Отталкиваясь от этих посылок, я задам вам вопрос… Вы, конечно, смотрите иногда телевизор?

– Я даже иногда там выступаю.

– Тогда вы видели сегодняшний репортаж из Афганистана о начале вывода советских войск?

– Ja.

– Две недели назад в Польше демонстрация «Солидарности»? И наш Конгресс официально выделил в помощь их лидерам миллион долларов. Месяц назад, нет, уже полтора, в Чехословакии массовая антикоммунистическая демонстрация? В Союзе официально основана еще одна партия – демократическая госпожи Новодворской? Зимой в Сибири студенческие забастовки против военизации университетов? Постоянные националистические выступления по всей территории Большого Брата. Вы понимаете, что это значит?

– Продолжайте, – Мильке демонстрировал абсолютную невозмутимость.

– Это значит только одно – запущен процесс демонтажа социалистической системы. Вы понимаете последствия этих событий? В той части, в которой они касаются Германии?

– Соединение с весси? Этого не будет. Мы уже слишком разные! Уже выросло два поколения…

– Будет, герр Эрих. Непременно будет. Наш старик Ронни год назад не зря призывал Горби разрушить вашу стену – он знал, что говорил, все просчитано. Хотя сказать честно, для наших политиков это самый большой кошмар – сильная Германия в центре Европы. Гораздо худший, чем две враждующие между собой Германии. Но объединение Германии на условиях упразднения социализма – это очень сильный символ, которым нельзя пренебрегать. Рейган знал, что Горби послушается, вернее, у него не будет выбора, не будет силы и возможности противодействовать. Посмотрите на Россию – они ищут расположения Запада изо всех сил, потому что уже очень скоро им не на что будет содержать свои танки и нечем кормить свой народ. Берлинская стена будет разрушена – слишком велик соблазн для толпы, для политиканов. Несмотря на все достижения СЕПГ вроде тотальной социальной справедливости и самых высоких в мире студенческих стипендий. Вам ли не знать, как просто управлять толпой? Ни вы, ни ваш друг и начальник Эрих не готовы залить кровью половину Берлина. И значит, вы проиграете. СССР падает, а ваша маленькая Германия не удержится одна в центре Европы. Вокруг NATO. И в отличие от стран Варшавского договора, тоже не ангелов, но…

– За подобные разговоры совсем недавно у нас посаживали в тюрьму. Надолго. А некоторым и рубили головы.

– Перестаньте, герр Эрих, уже лет двадцать никто никому не рубит головы. Мы с вами в Западном Берлине, не так ли? Это, скорее, моя территория, чем ваша. Странно слышать такие угрозы. Но даже встреться мы в Потсдаме, я сказал бы то же самое. Никто уже не рубит головы, особенно за такие разговоры. На любой кухне Берлина только об этом и говорят. Вы многое знаете о Западной Германии, об Америке, говорят, даже прослушиваете телефоны герра Коля, но о том, что происходит у вас под носом, вы просто не желаете знать. Остался годдва, потом станет поздно чтото делать! Очнитесь!

Мильке поднял кружку, стоявшую перед ним, отхлебнул, причмокнул губами и внимательно посмотрел на меня:

– Допустим так, что все обстоит так, как вы мне здесь обрисовали. Не хочется верить, но вы во многом правы. Я не пойму одного – какой есть ваш интерес в этих событиях? На что вы рассчитываете? Разве объединение Германии сможет вам дать больше, чем вы имеете уже? Вы же баснословно богаты уже сейчас? Коекто считает, что даже самый богатый человек на свете. И зачем вам я и моя бедная Германия? Купить меня не выйдет даже за все те деньги, которыми вы обладаете. Да и не стою я столько.

Кажется, до него все же чтото дошло. Хотя, откуда мне знать, что творится в его мозгах? Ведь вряд ли я открыл ему глаза на действительность? Каким бы фанатиком коммунизма он не был, но он не слепец. Та информация, что к нему стекается, дорогого стоит. Глава одной из сильнейших разведок не знает, что творится у него под носом? Не смешите меня. Так не бывает. Знает, только почемуто не хочет бороться. И не хочет уйти, оставив место тому, кто будет бороться. Нет никого в окружении достойного? Может быть. Вряд ли ему заплатили – Серый рассказывал, что восточнонемецких лидеров Объединенная Германия судила. Они позволили объединиться стране и их судили, а наши развалили империю – и никто против них даже не вякнул, будто так и должно быть. Наверное, немцы были честны со своим народом и неподкупны для внешних сил – потому и судили. Когда случается наоборот, главная сволочь обычно становится героем. Вроде «лучшего немца всех времен».

– Знаете, герр Эрих, мне кажется, вы уже наслушались подобных разговоров и успели устать от них. А мне очень нужно, чтобы вы мне поверили. Мне совсем не хочется, чтобы вы вышли из этого кабачка и забыли обо мне. Мне нужно ваше содействие. И для этого я дам вам коекакие проверяемые факты, о которых вы пока не знаете. Но сможете проверить и понять, что со мной можно иметь дело и я не разбрасываюсь ерундой. Проверьте информацию и тогда поговорим на основах взаимного доверия. Договорились?

– Валяйте, мистер Майнце.

Я собрался с мыслями.

Ну что ж, герр Бальфингер, несложившийся Джеймс Бонд, выручай!

– Вы слышали об операции «Гладио»?

Мильке, не изменяя скучающего выражения на лице, снова стянул с носа очки и положил их перед собой:

– Говорите еще.

– Когда в Европе отгремела большая война, а Берлин еще не был поделен пополам, у господ Даллеса, Гелена и у некоторых других «патриотов» вроде Андреотти возникла замечательная идея о противодействии коммунистам. Коммунисты зализывали раны и пока что никуда не собирались, а по всей Европе начали формироваться тайные подпольные армии противодействия большевистскому вторжению. Во всех странах NATO. Закладывались склады с оружием, продовольствием, амуницией и радиостанциями. Паролиявки, ну вы понимаете… Большевики еще даже не думали ни о каком «железном занавесе», а работа шла. Финансируется это мероприятие парнями из Лэнгли. В составе партизанских армий множество народу и готовы они сделать все, что угодно – вплоть до провокаций уровня захвата радиостанции в Глейвице или пуска торпед в Тонкинском заливе. В Греции эта тайная армия NATO называется LOK, в Дании Absalon, в Бельгии SDRA8, в Швейцарии Р26, в Италии – «Гладио», в Турции, Нидерландах, Финляндии, Норвегии, Португалии, Западной Германии, Франции, Испании – они есть повсюду. Они могут стать источником терроризма, напряженности, народных волнений. Взорвать бомбу на площади Барселоны и свалить ответственность на какиенибудь «красные бригады» – плевое дело. В Италии, в начале пятидесятых и шестидесятых, когда страна была готова стать коммунистической безо всякого вторжения Советов, именно эти силы ввели дестабилизирующие факторы, позволившие балансирующим над пропастью властям прижать к стенке бунтующее население под видом заботы о нем же. Взрывы на площади в Милане, в Брешии, похищения людей – это все «Гладио». Если вам недостаточно этого, я готов поделиться сведениями об операции «Нордвудс» и…

Я замолчал, ожидая ответной реакции. Если тема ему неинтересна или он о ней знает – мне будет в сто раз труднее добиться от немца расположения. Не подкупать же его, в самом деле?

Мильке шмыгнул носом, еще раз прихлебнул из кружки и отчетливо произнес:

– Вы желаете меня убедить, что «холодную войну» начали не мы? Я это знаю. Мальчик, мне восемьдесят лет, я уже устал бороться с этой нечистью. Надоело. Я ничего не говорю Эриху, и он думает, что все происходящее в России и Польше – просто неурядицы. Мне бы его безмятежность. Он ездит на своей «Чайке» и счастлив наблюдать довольные лица немцев. А их так мало осталось – довольных. И очень много приходится работать, чтобы он были счастливыми. Но я все равно ничего ему не скажу. Хорошо, допустим, я вам поверил. Допустим так, ваши разговоры – не провокация. Что вы хотите от меня?

Я выдохнул воздух – это уже чтото, с чем можно работать.

– Я бизнесмен, герр Эрих, меня в первую очередь интересуют деньги и прибыль. И в этой связи у меня есть предложение. Герр Эрих, Горбачев обещал вывести войска из Афганистана к 15му мая. Но, как обычно это делают русские – долго запрягал, пропустил все обещанные сроки и только начал вывод пятнадцатого. И вы наверняка очень хорошо осведомлены о том, как это происходит: бросается имущество, лагеря, дороги, заводы, городки, что понастроили в Афгане красные… Но Советы пробыли там всегото восемь лет – немного успели сделать, больших потерь не будет. А вот здесь, в Восточной Германии, они успели настроить много. Целые города с нефтебазами, железными дорогами, аэродромами, складами, бункерами, полигонами. Все это будет брошено русскими так же как в Афганистане – потому что не будет возможности и средств содержать все это хозяйство, и планово вывозить в Россию. Имущество будет брошено, – повторил я, – и присвоено федеральным правительством. А у федерального министерства финансов ФРГ не сильно забалуешь.

– Возможно, так и будет, мистер Майнце, мне какое дело до вашего бизнеса?

Вот же упрямый гриб!

– Я хочу от вас хлопка дверью напоследок. Чтобы герра Эриха Германия запомнила не пускающим слюни стариком, а настоящим бойцом!

– Вы меня агитируете? – он даже не усмехнулся. – Бросьте. Так что вам нужно на самом деле? Вы все ходите кругами и мне трудно вас понять.

– Когда все рухнет, советские генералы начнут избавляться от ненужного, обменивая не принадлежащее им на доллары и марки. Я хочу забрать все и развернуть на месте прежних танковых полигонов современные предприятия. Это будет полезно для немцев. Сколько сейчас людей занято обслуживанием советской армии? А представьте, что им некого обслуживать? Это все – потенциально безработные, озлобленные люди. Я же дам им работу, хлеб, время привыкнуть к новой жизни. Но как бизнесмен я хочу снизить издержки. И думается мне, что иметь рычаги влияния на красных генералов будет не лишним. И поможет мне оптимизировать свои расходы на покупку. В общем, я уверен, что в вашем ведомстве скопилось достаточно материалов на всех армейских начальников, что прошли через советские войска в Германии. Мне они нужны. Может быть, я ошибаюсь, и это честнейшие люди, но я не могу пока в это поверить, потому что ничего подобного никогда не видел. Мысль проста: можно заплатить за все, что здесь останется пятьдесят миллиардов и все равно ничего не получить, а можно десять и забрать все. Понимаете?

Мильке хмыкнул и добро так улыбнулся:

– А почему бы вам не обратиться к советским спецслужбам напрямую? Если все обстоит таким образом, как вы мне тут описали, они с радостью продадут вам подобную информацию.

– Вопервых, есть люди, которые будут добиваться у русских эксклюзивных для меня прав на обслуживание вывода войск из ГДР. Они сейчас в Москве. Вовторых, я не верю людям из КГБ. Я убежден, что за всеми этими перестройками и гласностями как раз и стоят люди из советских спецслужб. Онито останутся на местах даже в самом крайнем случае и им эти бумаги сильно пригодятся в будущих карьерах. А вот вам после объединения страны ваши западные коллеги и доморощенные борцы за права человека припомнят все: «преследование инакомыслящих», возведение стены, тайные расстрелы, аресты, номенклатурные излишества…

– Они у себя делают ровно то же самое, – хмуро оборвал меня Мильке. – И даже больше.

– Никто не сомневается. Я слышал, последние бои с индейцами у наших ковбоев вообще закончились в начале семидесятых – пятнадцать лет назад, ПайнРидж, ВундедНи, 1973 год. Мне уже было десять лет! Кто об этом вспомнит? И кто в это поверит? Кто поверит, что с индейцами воевали танки и национальная гвардия? Что «охотники за скальпами» два месяца резали зеленых беретов и наоборот? Что зеленые береты испугались индейцев и отказались осаждать восставшую деревню? Никто. Потому что федералы обманули глупых индейцев и развешивали ярлыки после своей «победы» тоже они. Индейцам обещали пересмотреть столетней давности договоры и вернуть земли в Монтане, Небраске, Вайоминге, но ктонибудь об этом задумался, когда все было кончено? Вас измажут дерьмом от макушки до пяток и вы не сможете ответить – потому что вас никто не станет слушать. Я же предлагаю вам стать моим компаньоном. Ваша информация и мои деньги! Да вас в Германии еще на руках будут носить!

– Я думаю, что вопросы продажи собственности уходящей армии Коль и Горбачев будут решать напрямую.

– Горбачев как обычно скажет: забирайте все! – ему нравится роль русского самодержца и мирового благодетеля, он от нее не отступит! Коль промолчит и поблагодарит «своего лучшего друга» – незачем ему настаивать на оплате подарков. Вот и все решение. Решать частности будут другие люди. И мы с вами можем либо оказаться в их числе, либо нет. Так что, по рукам?

– Как вы себе это представляете?

– Я еще не получил вашего принципиального согласия.

– Мне нужно коечто проверить и выяснить, прежде чем я отдам вам материалы. Если вообще отдам. И что я получу взамен?

Ну ужели не найдется у меня, что дать тебе за эту добрую услугу, старый?

– Спокойствие, возможность дожить жизнь не в тюрьме, куда вас обязательно упрячут. Могу обещать вашему сыну место в хорошей клинике в какойнибудь Канаде. Он же у вас психиатр? Внуку – работу и честные слова о работе деда.

Он недобро посмотрел на меня:

– Я всю жизнь делал свою работу в рамках закона! Это вам скажет любой немец. Даже те, что сбежали от нас!

– Верно. Но не совсем. Вам вспомнят все. И скажут. И если вы думаете, что убийство двух полицейских в тридцать первом году уже забыто, то сильно в этом ошибаетесь. Какая ирония – страна, отвергнувшая нацизм, будет судить вас за преступление, доказательная база по которому собрана нацистскими следователями.

– Прошло уже шестьдесят лет!

Мне в самом деле стало смешно. Нельзя быть таким высокопоставленным коммунистом, супершпионом и быть при этом настолько наивным человеком – образ искажается.

– Это чтото меняет? Если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе. Или, как у русских говорится – был бы человек, а дело на него найдется!

Мильке задумался. И молчал почти минуту. Я не торопил. Конечно, он знал все, что я пытался ему рассказать. Знал, но был уверен, что это знание доступно немногим. А здесь вот так: приезжает какойто мальчишка и вываливает запросто все политические расклады. Невольно задумаешься – а не пошел ли я на мизер, имея в прикупе пару тузов?

– Не будем спешиться, – наконец сказал герр Эрих. – Через месяц я буду готов обсудить вашу просьбу подробнее. А теперь, прошу меня извинить, мне пора. Я увлекся и потратил слишком много времени. Auf Wiedersehen, herr Meinze!

Эх, мне бы Серегины таланты – я б уже все знал наперед.

– Bis Bald, herr Erich, – всетаки иногда и разговорники оказываются полезными. – И вот еще что, пожалуй… Мне будут интересны и другие документы, имеющиеся в вашем архиве. В основном о людях, здешних, в бундесе, по всему миру. Гарантирую хорошую оплату и обещание, что ни один из ваших сотрудников не пострадает от моего распоряжения этими документами. А самых трудолюбивых я готов трудоустроить в своих организациях – от Японии до Майами. Подумайте!

Он уже ступил ногой на первую ступеньку, но оглянулся и устало кивнул:

– Я подумаю, подумаю.

За ним еще не закрылась дверь, как на пороге нарисовался Лу со своим помощником.

Теперь мне нужно было быстренько вернуться в Лондон – со дня на день ожидалось появление нашего дорогого Юрия Юрьевича. Да и папаша собирался навестить блудного сына, поделиться впечатлениями от общения с новыми правителями «империи зла».

Уже в самолете, глядя на горящие в ночи под крылом огни огромного города, Луиджи спросил:

– Зак, ты чтото от меня скрываешь?

– О чем ты, старина? – я перебирал в памяти состоявшийся разговор и не сразу сообразил, о чем задумался мой телохранитель.

– Откуда ты знаешь русский? Или это был польский? Или болгарский? Откуда?

– Грехи юности, Лу. Мы все учились понемногу. Стихи на нем я написать не смогу, но чтото сказать и понять собеседника – вполне. Для общения достаточно, а больше мне и не нужно. Разве есть грех в знании тысячидругой иностранных слов?

– Но не русского же!

– Лучше бы это был китайский?

Он отвернулся к иллюминатору, пару минут молчал, потом, как будто переступая через чтото внутри себя, сказал:

– Знаешь, у меня ощущение такое, будто за нами приглядывали после встречи со стариком. Не стал говорить на земле, потому что не очень уверен.

– Забудь, Лу. Мы возвращаемся в Лондон, – ответил я. – Кстати, я подумал – а не купить ли нам такой самолетик? Вроде шустрая машинка и летает далеко. Узнай, пожалуйста, ситуацию по таким штучкам, ок?

– Хорошо, Зак, я узнаю, – пообещал мне Луиджи.

– Спасибо, Лу. Что бы я без тебя делал? – пробормотал я, откинул спинку кресла и моментально уснул, убаюканный ровным гулом пары Garrett'ов.

## Глава 4.

Папаня здорово подобрел и залоснился. Если раньше он выглядел образцовым кандидатом наук из провинции, то теперь через холл ко мне шел некто из высших кругов. Костюмчик от Вилли Фиораванти, туфли ручной работы Берлутти, бриллиантовая заколка в строгом синем галстуке, невесомая оправа Air Titanium от Lindberg – вроде в таких же щеголял весь королевский двор Дании – прямо ходячая выставка дорогих брэндов. В руке портфельчик Dunhill, на запястье часы – чтото космическое от RADO. Розовые щеки и пшеничные ухоженные усы – надо же, отрастил усы! Двадцать лет грозился и вот отрастил! – ни дать ни взять «чрезвычайный и полномочный»!

Про усы я, кажется, понял: единственный сдерживающий фактор их роста – мать – осталась гдето далеко, и теперь можно стало расслабиться. Но надо признать, отрастил он их не зря – солидности прибавилось. Или это все же Фиораванти с Линдбергом постарались?

– Здравствуйте, мистер Майнце, – сохраняя торжественное выражение на лице, папаня протянул мне руку.

– Очень рад вас видеть, доктор Майцев, – в тон ему ответил я и подумал, что хорошо, что уродился я больше похожим на мать, чем на него. Иначе вся наша конспирация летела бы сейчас в тартарары.

Мы прошли в мой кабинет и только там позволили себе обняться – от отца пахнуло какимто легким парфюмом. Впрочем, продолжались эти объятия недолго – Майцевстарший отстранился, едва не оттолкнул меня и показательномелочно разгладил лацканы пиджака:

– Достаточно, Захарий! А то помнешь драпчик, – и рассмеялся счастливо, чего раньше за ним не водилось: всегда погруженный в работу, сосредоточенный, он и улыбалсято редко, а уж смех его я и не помнил вообще.

– Отец, что с тобой? – мне и в самом деле его новые манеры показались странными. – Что за легкомысленность?

– Эх, Захарка, Захарка, – он упал на кожаный диван, раскинул по его спинке руки, – я только теперь начинаю понимать, как нужно жить. Молодцы вы с Сергеем. Такое закрутили…

Он замолчал, закрыв глаза и мне показалось, что он засыпает.

– По существуто чтонибудь скажете, доктор?

– Не бери в голову, парень, – встрепенулся папаня, – это просто довольство во мне колготится. Четверть века я просидел на одном месте и думал, что делаю чтото нужное…

– Оно и было нужное!

– Конечно, – он улыбнулся, – иначе бы я там не сидел. Но масштабы, Захарка, масштабы! Потрясающе! Когда я уезжал из… страны, я думал: поеду, осмотрюсь, может, пригожусь на что. И знаешь что? Это, оказывается, самое главное – быть комуто нужным. Не родным и близким, хотя это тоже важно, нет, другим, кому нужны твои слова, твое мнение, твоя жизненная позиция. Ни деньги, ни слава, ни… ничто не заменит этой нужности, понимаешь?

– Как сказал ктото из отечественных классиков практического коммунизма: «власть крепче водки, слаще бабы»?

Он снял свою бесценную оправу и внимательно посмотрел на меня:

– Такое ктото говорил? Не слышал.

– Пап, не играй со мной в эти игры. Я не пациент, окей? Расскажи лучше, как поездка? Есть чтото полезное?

Сергей Михайлович Майцев с чувством потянулся, добыл из недр портфельчика сигару, виновато пожал плечами:

– Вот, пристрастился. Помогает думать. Не против?

Я молча достал из шкафа пепельницу, что была припасена для таких случаев. Поставил перед ним на низкий квадратный столик. Подкатил к дивану свое рабочее кресло:

– Виски, коньяк, ром, водку?

– Коньяка плесните, мистер Майнце. Немножко – сигару запить, – он растянул губы в самой обаятельной улыбке, на какую был способен.

Когда все требования были выполнены и под потолок вознеслось первое облако сожженного кубинского табака, отец наконецто разродился:

– Помнишь, какими были раньше московские чиновники? Спесивые, важные, вечно занятые? Не поверишь – нынешние носятся как электровеники. Ты им еще ничего не сказал, а они уже полны энтузиазма и готовы отдаться. Конечно, если чувствуют, что за тобой стоят доллары. Красотища. Их бы энергию да в мирных целях… Чуют, суки, что времена настают интересные, мутные, самый срок для проявления деловых качеств. Такое бы настроение им лет двадцать назад – уже бы точно при коммунизме жили. В общем, приехали мы в Москву вдвоем с мистером Ландри…

– С Тимом? – так, кажется, звали одного из тех парней, что работали на Серегу.

– С ним, с родимым. Далеко пойдет красавец. Разместились в люксах в «Космосе». Ну, знаешь, которая как выгнутая стена? В первый же день ко мне явились ваши орлы – Коля Старый и Сашка Козлов, помнишь таких?

– Пике и Берри?

– Они, они, родимые. В общем, после их визита у нас с Тимом образовалась на руках целая колода визиток не самых последних людей в России. Минпромторги всякие, Госплан, МИД, много всего. И понеслось! Москва – город большой и в день мы встречались с парой, редко с тремя человечками – быстрее никак не успеть. Впечатлений море! Ландри просто ураган какойто: ему говорят «нужно подумать, посчитать, давайте встретимся через полгода», а он достает из порфельчика папку – «вот, мистер Чуркин, здесь все расчеты, анализ затрат и доходов, завтра жду от вас окончательного решения. Если его не будет до полудня, этим вопросом займется товарищ Иванов». А у них, оказывается, тоже жутчайшая конкуренция – кто сядет на самый вкусный контракт! Завтра без десяти двенадцать звонок: «Я согласен с вашими расчетами, мистер Ландри, думаю, мы сможем составить вам протекцию в Совмине». Ни одной осечки! Представляешь? Ни одной!

– Все хотят кушать, – я плеснул коньяка и себе, – желательно хлеб с черной икоркой. В общем, впечатления самые благостные?

– По крайней мере, с ними можно работать. Жулье, конечно, но жулье, которое свою выгоду чует. Ну и пусть поживут какоето время в достатке. Если станут много о себе мнить – найдутся другие. Козлов со Старым развернули деятельность! Регистрируют политическую партию – «Единая страна», представляешь? Планов громадье!

Я почувствовал себя немного в стороне от основной дороги современности. Сижу себе в Лондоне, коплю денежку. А действие все разворачивается совсем в другом месте. Досадно.

Видимо, моя ревность отразилась на лице, потому что отец вдруг замолчал и пристально на меня посмотрел:

– Захарий, ты чего нахмурился? Опять чужая песочница покоя не дает? Брось, всю работу одному не поднять, нужно немного делиться. Ты прямо как… Гдето читал, что какойто американский президент, очень любивший бывать на разных праздниках, никогда не ходил на похороны и свадьбы. Знаешь почему?

– Не мог быть главным действующим лицом – невестой или мертвецом? Я тоже читал. Тедди Рузвельт это был.

– Ну вот, сын, не уподобляйся старине Теодору.

Я тяжело вздохнул, потому что отец был прав: мне всегда хотелось быть в центре любого действа. Не всегда получалось. И нечасто в подобном была реальная необходимость.

– Да я не претендую. Я же вырос, пап. Стал взрослым, серьезным бизнесменом…

Он опять расхохотался и я, грустно улыбаясь, смотрел на него – счастливого, довольного собой и тем делом, которое подбросила ему судьба. Всетаки «выглядеть на миллион долларов» – серьезный подарок своему самолюбию и успешности. Пусть так и будет. Только еще зубы керамические вставить нужно – чтобы уж совсем на рекламный плакат походить. Но людям такое нравится.

– А что по моему Ричу?

– С Ричем не просто все, – отец стремительно посерьезнел, – лобби мощное, не отнять. Но есть одно «но».

– Это, как водится.

– И на старуху бывает… да. В общем, господин Рич сам создал систему, которая в огромной мере выстроена на личных контактах и взаимозадолженностях. Убери из схемы одного физического участника и конструкция рассыплется, как карточный домик. А поскольку дела с ЦК он крутит лично, то именно его исчезновение, хотя бы на дватри месяца, разрушит весь механизм. Штроттхотте, Дрейфус и Сильверберг – его штатные помощники – влезть оперативно не смогут. Так что, если у тебя все готово, пора его отдавать мистеру Джулиани. Ландри бьет копытом – так нетерпится подхватить эстафету. Он остался в Москве и будет ждать от тебя действий. Ты готов?

Готов ли я? Да я уже полгода готов влезть на поле Рича!

– Хоть завтра. Ждем прибытия Пинкуса Грина.

– Он уже неделю в Швейцарии. Мы с ним пересеклись пару раз на Старой площади, четыре.

– Ого! Это ЦК КПСС? Высоко летаете, папа.

– Коммунисты очень трепетно относятся к очень богатым людям и их представителям. Особенно нынешние коммунисты, у которых за душой нет ничего кроме алчности и амбиций.

– Ясно. Значит, как только, так сразу? Сделаем вот как: на этой неделе люди Лу спеленают наших конкурентов и отвезут их в Вашингтон. Когда будут на месте, я дам знать Серому – пусть напрягает своих «акул пера». Шумиха должна подняться до небес и Ричу нельзя позволить выскользнуть из страны. Нужен реальный срок и очень громкие следствие и суд. Вплоть до гражданских пикетов вокруг тюрьмы – чтобы даже шансов выбраться не было. Я потревожу здешних шелкоперов.

– Хороший план, – одобрил мои умопостроения папаня. – Вот еще что: Козлов и Старый создали фонд «Перестройкаконтакт» с участием десятка иностранных партнеров, в основном американских, сережкиных. Это для организации альтернативного «обмена» технологиями. В общем, парни надеются, что на их письмо, – он вынул из портфеля конверт с надписью АВИА, – ты ответишь согласием и посодействуешь их фонду в размещении совспецов в исследовательских европейских центрах? Ну там стажировки, совместные проекты, понимаешь? То же самое, что делает твой «Центр некоммерческого партнерства в науке и искусстве».

– Серега все еще не хочет складывать все яйца в одну корзину? Для каждого инструмента должен быть параллельный? Разве моего канала ему мало? Через меня только в этом году полтысячи специалистов выехали из Союза! Конспиратор хренов.

– Зато ему не приходят письма от всяких лордовмэров, – отбил мой наезд на Серегину паранойю отец. – Поделишься впечатлениями?

Я не ожидал от него такой осведомленности. Мне почемуто казалось, что сказанное между мной и Серым так и должно остаться между нами. И совсем недавно так оно и было. Или Серый в очередном параноидальном приступе решил затеять какуюто странную игру с «выведением» сподвижников на чистую воду? Нуну…

– Да, собственно, рассказыватьто не о чем. Так, познакомились. Должны же они знать, кто орудует на их поляне? Вот и позвали.

– Никаких предложений, угроз, намеков?

Я покачал головой, ничего не говоря вслух, потому что уж моето вранье папаня определил бы на счет «раздва».

– Странно, – протянул он, чтото все же почувствовав.

– Что не так?

– Просто раньше, когда ты не желал врать напрямую, ты точно так же мотал своей головенкой. «Сын, чего такой хмурый, двойку получил?» и Захарий тресет бестолковкой. И можно даже в дневник не заглядывать – там наверняка пара нарисована. Что ты задумал, сын?

– Сложно все, пап. Нужно еще проверить и перепроверить, чтобы говорить чтото определенное. Понимаешь? Если я Серому сейчас расскажу свои домыслы и догадки, он станет неправильно «видеть», – выкрутился я. – Лучше уж я дождусь подтверждение и тогда… придумаем какуюнибудь комбинацию.

– Нуну, комбинатор, – хмыкнул отец и я понял, что Серый узнает мою позицию уже завтра – когда доктор Майцев вернется в Штаты. – Смотри, чтобы поздно не стало.

Ну и пусть, это ничего не меняет.

– Между прочим, пока ты у родных березок ностальгические слезы лил, папа, на меня совершили покушение. Видишь? – я показал ему уже заросший шрам на затылке.

– А охрана твоя? Где она была? – отец скользнул скучающим взглядом по моим боевым отметинам.

– Охрану перебили. До смерти. Двух человек за здорово живешь. Гримасы капитализма.

Я с максимальными подробностями передал ему события той ночи, свои ощущения и страхи. Пожалел в очередной раз миссис Гарфилд и припомнил, что мне так и не представили ее сына – заодно сделал запись в ежедневник. Потом рассказал о полицейских допросах, усилиях людей Луиджи в розыске заказчиков и исполнителей, и выжидательно уставился на отца, предвкушая шквал вопросов.

– Нужно быть осторожнее, сын, – заметил Сергей Михайлович. – Сережке сказал? Это может стать опасным для всей затеи.

– Да, конечно, – настроение разом опустилось: ему были не очень интересны мои дела. Только в комплексе нашего общего предприятия. – Первым делом ему.

Ну что ж, тогда о Мильке и упоминать не стоит – не в коня корм, не оценит.

– Маму видел? – спросил я.

– Нет. Не довелось. Занят был почти круглосуточно, а она дома застряла с переездом этим. Ну, чемоданы, контейнеры. Один переезд – как пять пожаров. Зато квартиру в Москве видел. Светленькая, просторная. Не сравнить, конечно, с твоими… – он обвел взглядом лепнину на потолке, полутораметровые китайские вазы, окна в два человеческих роста, – апартаментами. Но тоже вполне достойно. Трешка на Русаковской. В кооперативе.

– Не знаю, где это.

– Рядом с Сокольниками.

– Все равно не знаю, – я пожал плечами, – не москвич.

– Посмотришь какнибудь, какие наши годы! Я по осени собираюсь в Москву в продолжительную командировку, можешь составить компанию, если будет желание.

Мы еще с часок поболтали о всяких мелочах, потом он стал собираться, сетуя на неудобную стыковку московского и чикагского рейсов – пять часов между прилетом и вылетом – ни выспаться, ни прогуляться.

Его визит оставил у меня двойственное впечатление. Вроде бы все у меня развивалось в нужном направлении, но в то же время както сбоку. Я не чувствовал себя более на передовом крае. Может быть, так и нужно и Серый сознательно отводит меня чуть в сторону? Мог бы и сказать – я бы понял. А может быть, это действительно моя дурацкая манера – лезть в главные зайчики на любом утреннике. Время определенно покажет.

Отец улетел, а я до самого вечера был выбит из колеи. Спасло только посещение недавно достроенного летнего театра оперы в Холландпарке.

Не то, чтобы я стал какимто фанатом подобного рода развлечений – кроме Вагнера ничего и не слушаю, но вот встретить на подобном мероприятии симпатичную ухоженную цыпу с приличным воспитанием – шансов гораздо больше, чем в какомнибудь кабаке. А доступность и у хорошо воспитанных и у невоспитанных примерно одинаковая: навешаешь ей лапши на уши, той самой, что изобрел незабвенный мистик Агриппа Неттисгеймский на страницах своих «Речей о превосходстве женщин над мужчинами» – и любая тает и млеет, готовая на все, лишь бы и дальше слушать нескончаемый поток витиеватых комплиментов. И вообще, я подозревал, что этот мистификатор написал сей труд с единственной целью – создать первое в мире руководство по христианскому пикапу. Немного недописанное в части манипулятивных приемов и прикладной психологии, но все равно чертовски продуктивное.

«Только женщину Бог создал из живой плоти, а мужчину из праха… именно мужчине Бог запретил вкушать от древа познания, ничего не сказав о том женщине, которой еще не было и, следовательно, она безгрешна… женщина, наравне с ангелами, создана Богом в Раю, тогда как мужчина вместе с остальными животными – вне Рая, на пустоши…» и остальная очаровательная галиматья на заявленную тему. Ну разве это не термоядерное оружие для завоевания или пленения любой красотки? Современные манипуляторы и почитатели НЛП могут расслабиться – нет нужды дважды изобретать одно и то же.

Вот и в этот раз Корнелий не подвел – симпатичная журналистка Николь из Paris Match, приехавшая в Лондон для освещения самого большого собрания в палате пэров по поводу принятия подушного налога с избирателей, пала жертвой моих низменных устремлений и его средневекового обаяния. И настроение снова скакнуло на нужную для продуктивной работы высоту.

Правда, Николь оказалась немного… назойливой – после того как услышала небольшой отрывок моих телефонных разговоров о «тэтчеризации» Великобритании.

Уже несколько десятков лет страну сотрясали циклы «приватизациянационализация». Приходили к власти консерваторы и начинали приватизацию, их сменяли лейбористы и разворачивали национализацию приватизированного. Свистопляска продолжалась лет тридцать, пока у руля не оказалась мадам Тэтчер, «железной» рукой направившая британскую экономику в сторону либерализации. Серега утверждал, что вызваны эти меры нежеланием вкладывать государственные деньги в плохоуправляемое имущество и желанием переложить производственные и рыночные риски на плечи налогоплательщиков.

– Ты только подумай, Зак, – говорил он. – Вот есть предприятие, добывающее уголь. Как изменится его эффективность, если сменится форма собственности? Да никак. Если не вложить в него новых денег, если не привлечь лучших специалистов, если не придумать, как перестать платить налоги. Но посмотри на нытье «экономистов» – по их мнению, как только собственность окажется в руках частных лиц, работа сразу станет эффективней! По умолчанию. Мне такая позиция непонятна. Потому что помимо тех же налогов и инвестиционных расходов на предприятие дополнительно ложится необходимость выплаты дивидендов, и это тоже расходы. Завод убыточным делает не форма собственности, а люди, которые им управляют. Следи, чтобы в директорских креслах сидели работники, а не специалисты по глубокому носовому бурению, и все будет в порядке. Единственный плюс масштабной приватизации, на мой взгляд – единоразовое получение государством дополнительных денег. Но это очень сомнительный бонус, ведь та же английская приватизация добавила к доходам в бюджет всего один процент. Это много для частного лица и ничто в масштабах страны. Разве только для улучшения статистики. Вот и получается, что за теорией приватизации стоит просто желание финансовых кругов, обладающих виртуальными деньгами, конвертировать свой биржевой капитал в реальные активы. И ничего больше. Никакой реальной эффективности, исторической необходимости, экономической целесообразности нет.

В его словах были рациональные зерна и я отчасти разделял его взгляды. Но приватизация нужна была Британии, да и не только ей, как воздух – «гонка вооружений» требовала все новых и новых затрат, и взять деньги было негде, кроме как распродать часть госсобственности, ведь дельцы из Сити ни за что не стали бы тратить свои личные деньги на содержание армии.

Приватизация в восьмидесятых стала всемирным увлечением – от Аргентины до Японии все бросились приватизировать заводы, водопроводы, железные дороги, электростанции и шахты. У Сереги в Штатах на тот счет было спокойно – там только что начали подумывать о либерализации ценообразования в области энергоснабжения, в Европе же, особенно во Франции, Англии, Германии приватизаторы развернулись во всю возможную мощь. И мне на самом деле были безразличны причины модного увлечения, но пропустить мимо это важное мероприятие я не мог – алчность не позволяла. Поэтому понемногу начинал участвовать в европейской вакханалии раздела общих ресурсов.

Впрочем, противники продажи госпредприятий в частные руки иногда позволяли себе контрвыпады, раздувая в газетах скандалы о порочности и коррумпированности приватизационных процедур. Вот и в этот раз ктото очень «умный» из профсоюзов пытался оспорить итоги первого этапа двухлетней давности приватизации British Telecom, Rolls Royce plc, Rover, British Airways, British Coal и British Gas, в каждой из которых у одного из наших фондов имелась небольшая доля – процентов по семь. Звонил юрист – спрашивал о нашей позиции, инструкции и рекомендации, а у меня кроме матерных слов и желания всех поубивать ничего продуктивного не нашлось. Пока я громко ругался, краем глаза заметил присутствие любопытной журналистки. И пришлось буквально выставить бедняжку в ночь. Чтобы не допустить влезания ее любопытного носика в серьезные дела. Мне еще не хватало газетных статей о скупке «английской собственности заокеанскими друзьями и убийствах конкурентов». Пусть лучше фантазирует, чем владеет фактами – так оно вернее.

И снова никаких угрызений совести – побродит чуток по ночному Лондону, не убудет от нее. Николь пыталась давить на мою жалость, но както неубедительно, я не поверил. После короткой и мокрой истерики обещала позвонить «на следующей неделе, когда станет посвободнее». Я пожелал ей трудовых успехов и отправился спать.

Через неделю наконецто явился Карнаух. Как первый снег – ожидаемо, но все равно внезапно. И сразу взял быка за рога: «где офис? Почему нет сотрудников? Семь телефонных линий – это ничто! Факсы, телетайп, компьютеры, ксероксы – где все это? Мне нужны три машины. Две представительские и одна попроще. Где мое жилье? Скоро приедут два человека – их нужно разместить, без них работы не будет!»

В Москве Юрий Юрьевич производил совершенно иное впечатление: замкнутый, недоверчивый, даже немного озлобленный, лишенный желания делать даже самую малость. Что, в общем, и немудрено после той истории, что устроили ему проверяющие несколько лет назад.

Когда все устроилось, Карнаух снизошел до откровенной беседы, состоявшейя на поле для гольфа в Richmond Parck, куда он приволок меня буквально силком в последнее воскресенье мая.

У самого входа красовалась доска с Правилами клуба. Рядом стояла еще одна – с «Временными правилами клуба 1940 г.» В числе временных правил было и такое:

«При артобстреле или бомбежке во время игры игроки могут укрыться, и штрафной за прекращение игры не назначается. Положения известных бомб замедленного действия обозначаются красными флажками на разумном, но не гарантированном, безопасном расстоянии от них… Мяч, смещенный действиями врага, может быть заменен, в случае его потери или „разрушения“, на лужайку выносится новый мяч и устанавливается без штрафного удара на то же расстояние от лунки. Если на удар игрока повлиял одновременный взрыв бомбы, игрок может бить по другому мячу с того же положения. Один штрафной удар».

С ума сойти – насколько нужно быть чокнутым, чтобы играть на заминированном поле? Не понять мне англичан никогда.

Два часа я потратил на усвоение азов игры – вроде «не давай никому советов, кроме партнера, не принимай советов ни от кого, кроме партнера и кедди, патт не делается вудом, а для песка лучше веджи ничего не придумано». В общемто ничего сложного, пока не начнешь бить клюшкой по мячу – сложности начинаются здесь: проклятый мяч летит куда угодно, но только не в том направлении, куда ты рассчитываешь его послать. Из газона выдираются целые куски, руки трясутся, а прицел сбивается в самый последний момент, но и это полбеды. Потом выясняется, что трава довольно скользкая, в ней иногда встречается собачье дерьмо, а номера айронов не бесконечны.

Юрий Юрьевич отверг штатного клубного тренера, взялся за меня сам.

– Определенный прогресс заметен, – заключил Карнаух после полутора часов измывательства над моим организмом. – Динамика положительная. Как говорил Фехтнер, теперь ты не попадаешь по мячу на гораздо меньших расстояниях, чем в начале.

Мы показали тренеру мои невеликие достижения и тот, изобразив самую унылую гримасу, на которую способны только истинные уроженцы Острова, разрешил выйти на ти.

– Насколько я понял, вам еще не приходилось работать на рынке драгметаллов? – начал Карнаух беседу. – Следовательно, о золоте, серебре и платине знаете не очень много?

– На уровне обывателя, плюс небольшой опыт работы на биржевых рынках. Принципы движения спросапредложения мне понятны. Непонятно, почему это отдельный рынок.

– Знаете, Зак, – еще в нашу первую встречу я попросил его обращаться ко мне так, а не торжественно – «мистер Майнце», – я согласился на ваше предложение не только потому, что соскучился по настоящей работе. Сегодня в Москве Горбачев докладывает Рейгану о свершенном саботаже в отношении своей страны. Я не очень хорошо отношусь к коммунизму, особенно к тому, во что он выродился при нашем ставропольском комбайнере, но я патриот России и то, что сейчас делает Горбачев… Этому просто нет названия. В России в ближайшие годы никакой работы не будет, а будут одни только палки в колесах. Мне показалось, что вы желаете бросить вызов той системе международных денежных отношений, что вызрела после БреттонВудса и Ямайки. Не бойтесь эту собаку, она видела вашу тренировку и знает, что самое безопасное место возле лунки. Стреляйте! Мдяаа… – мой мяч угодил точнехонько в куст, расположившийся на границе двух лунок. – Вам еще учиться и учиться. И практиковаться. Практика есть критерий истинности, как говорят убежденные марксисты вроде меня. Теперь моя очередь!

Его мяч упал ярдах в тридцати от лунки.

– Пойдемте, Зак. Я тоже немного авантюрист, хоть и не первой молодости. Может быть, я заблуждаюсь, но, мнится мне, что ключ к победе лежит в контроле над золотом и мировыми деньгами. Вернее даже – просто над золотом. Будет золото – будет возможность рисовать деньги. Все эти новомодные теории про обеспечение валюты товарами, услугами, номинирование различных ресурсов из категории самых нужных вроде нефти, металлов в долларах – это все словоблудие и попытка сделать хорошую мину при плохой игре. – Он комуто помахал рукой и я с удивлением отметил, как люди, которым предназначалось его приветствие, быстро собрали снаряжение, и едва ли не бегом понеслись в сторону автостоянки, а ведь были уже гдето в районе десятой лунки!

– Смотрика, помнят еще меня. Заклятый мой дружище Томми, – прокомментировал их ретираду Юрий Юрьевич. – Поборник свободного рынка. Для англичан свободного, разумеется. Вечно придумывал всякие гадости, лишь бы ограничить мою торговлишку в Швейцарии. Разнесет сейчас новости по всему Лондону. Держу пари на сотню фунтов, что завтра золото подорожает на пару процентов. Ладно, вернемся к нашим баранам. Нет золота – очень быстро наступит коллапс системы. Можно какоето время поддерживать ее стабильность плясками перед микрофонами на конференциях и самыми «передовыми» теориями, но итог будет один – рано или поздно валюта, не имеющая реального золотого наполнения, окажется обреченной. Эту простую истину любой древнеримский император объяснил бы на пальцах. Ктото из них, не помню уж имени, как бы не тот самый Диоклетиан, что выращивал капусту? Или не он выращивал капусту? Неважно. В общем, устав бороться с постоянно обесценивающимися деньгами, этот умник решил обесценить золото. Мудрено?

– Непонятно. Как можно обесценить золото, если не вывалить на рынок его запредельное количество, как в свое время испанцы?

– Верно, Зак. Не было у нашего Диоклетиана «золотых галеонов». Но зато была убежденность, что он самый умный на этом свете. И делает он вот что: выпускает новую монету – естественно, золотую. Вроде бы ничего необычного – едва ли не каждый новый император стремился выпустить новые деньги, чтобы избавиться от вечного бича римской экономики – инфляции, но в этот раз это был особенный случай. Номинал монеты был ниже стоимости ее золотого содержания! Понимаешь всю хитромудрость древнего деятеля?

– Это тупость какаято, – у меня, что называется, наступил ступор, я не мог понять смысла подобной реформы. – Если физически деньги дороже номинала, то они очень быстро исчезнут из обращения, став обычными слитками. Только и всего. Никто не станет ими расплачиваться. Это получается как с нынешними коллекционными монетами, что выпускаются к юбилейным датам. Номинал – один фунт, а рыночная стоимость, благодаря содержанию драгметаллов и нумизматической ценности, в десять раз выше. И зачем ими расплачиваться в магазинах? Дурь какаято.

– Все верно. Так и произошло в самом начале четвертого века, и эта реформа вызвала очередной коллапс и без того на ладан дышащей римской денежной системы, дальнейшее ее увядание и единственную прижизненную отставку римского императора, ушедшего в затворники. Ваш удар. Возьмите айрон четверочку. Далековато стрелять.

Послушный кедди протянул мне клюшку и я, сгорая от стыда за свою неумелость, нанес удар.

– Неплохо, неплохо, – Карнаух проследил за полетом мяча, отправившегося не к лунке, а почти поперек поля – в противоположный куст, – видна рука будущего мастера.

– Издеваетесь?

– Ничуть, Зак. Если бы у тебя получился сильный прямой удар прямо в точку, ты бы совершил ошибку всех начинающих. Решил бы, что научился бить по мячу. А это далеко не так. Пошли.

И мы пошли к следующему кусту.

– БреттонВудс стал возможен только по одной причине. В США ко второй половине Второй Мировой Войны оказалось собрано две трети мировых запасов золота. Конечно, без учета того, что находилось во владении физических лиц, но все равно это очень много – двадцать пять тысяч тонн металла. И все вокруг были им должны еще примерно столько же. Перед самой войной в чьюто «умную» голову пришла бесценная идея – обезопасить золотой запас своей страны от орд Гитлера. И европейские банки повезли свое золото в США. Прямиком в хранилища JP Morgan Chase. Там они и лежат до сих пор – золотые запасы большинства европейских и южноамериканских стран. И этот момент тоже был использован отцами БреттонВудса. Тогда финансистам разных стран это показалось богатой идеей – расплачиваться со Штатами не золотом, а бумажками. И сами американцы считали, что обманули весь мир. Потому что очень рассчитывали на доход от сеньоража от выпуска фиатных денег, который, как известно во много раз выше, чем сеньораж от товарных денег, изготовленных непосредственно из серебра или золота и имеющих самостоятельную ценность. Но в системе были заложены несколько неприятных вещей, неочевидных с первого взгляда. Здесь возьми номер побольше. Семьвосемь, гдето так.

Кедди протянул «восьмерку» и отказываться я не стал. И наконецто мяч полетел в нужном мне направлении, шлепнувшись в десятке ярдов от того места, где должен был лежать мяч Карнауха.

– Первый из подводных камней – парадокс Триффина, – невозмутимо продолжал оппонент. – Когда для поддержания статуса мировых денег Америка обязана сохранять отрицательный внешнеторговый баланс. Понимаешь?

– Чтобы обеспечить деньгами своих торговых партнеров, США должны у них покупать на большие суммы, чем продавать им? И получающаяся разница служит для взаиморасчетов между партнерами?

– Правильно. Потому что если этого не делать, то страны в своих экономических отношениях быстро найдут заменитель доллару – тот же бартер. А этого допустить нельзя. Если, конечно, желаешь сохранить звание основной резервной валюты и законно пользоваться сеньоражем. Но чем больше денег выпускается, тем, разумеется, меньше ценность каждой отдельной единицы. Так? Золотойто запас даже в теории увеличивается гораздо меньшими темпами, чем бумажный, а на практике – уменьшается, потому что каждый финансист этот парадокс прекрасно понимает и желает обменять свои бумажные доллары на золото. Так, вот он мой мячик. Юноша, – Карнаух обратился к кедди, – дайтека мне девяточку.

Смотреть за его замахом – совершенно, казалось бы естественным, но в то же время абсолютно академическим – как на картинке в руководстве – было одно удовольствие. Такая «естественность» достигается многочасовыми тренировками и никак иначе. И мяч полетел точнехонько к лунке, упав всего лишь на пяток ярдов дальше.

– Мне так не суметь никогда, – я тяжело вздохнул.

– Зато вы выглядите потрясающе, – хохотнул Карнаух, – рубашка тонкой вязки, свитер из альпаки, слаксы ценой в сотню фунтов, сумка из шкуры питона. Хоть сейчас на обложку модного журнала.

– Тем и утешаюсь, – я вздохнул еще раз. – Так что там с золотом?

– Чтобы обеспечить своих торговых партнеров валютой для международной торговли, ваши соотечественники, Зак (кстати, всегда поражался их гениальной способности выдавать правое за левое, а высокое за низкое), разработали и сразу после войны привели в исполнение так называемый «План Маршалла» – мероприятие по подсаживанию Европы на иглу американского доллара. Чистая наркомания.

– Подождитека! Разве план Маршалла – это не меры по преодолению Германией послевоенной разрухи? – я даже остановился, потому что мне показалось, что Карнаух нес какуюто околесицу.

– Восстановление? Бог с вами, Зак! Нельзя быть таким богатым и таким наивным. Для Германии работал непринятый план Моргентау: децентрализация финансов, демонтаж производственных мощностей, запрет внешней торговли, вырубка германских лесов, ограничение импорта и разнообразные запреты в области сельского хозяйства и морских промыслов. Геббельс назвал этот план сорок четвертого года «планом еврея Моргентау превратить Германию в картофельное поле». И был очень недалек от истины. План Маршалла – просто меры по распространению доллара в мире. Наибольшую «помощь» получила Британия – четверть всех расходов по этому плану. Потом Франция, потом Италия и только потом Германия – меньше половины английской «помощи». Так что это было чем угодно, но только не «восстановлением Германии». Итогом процедуры стала всеобщая зависимость от вашей, Зак, печатной машинки. Американцы дали бы по этому плану и больше, тем более, что деньги из Америки никуда и не уходили, но европейцы быстро сообразили, что «восстанавливаясь» таким образом, они всего лишь попадают в долговую кабалу. А в Западной Германии от реализации планов Маршала и Моргентау наступил настоящий голод. Плюс еще контрибуциирепарации, которых никто и не думал прощать немцам.

– Не знал, – я уже перестал удивляться тому, что мир, оказывается, выглядит совсем не так, как его разрешают видеть абсолютному большинству.

– Ну а когда план Маршалла забуксовал, в Штатах начал проявляться парадокс Гриффина и появилось множество ничем не обеспеченных долларов, которые мир еще употреблял, но уже всерьез задумывался о том, чтобы их вернуть. Чтобы избежать чудовищной инфляции, американцы в конце шестидесятых были вынуждены придумать еще один инструмент безналичных расчетов. Пожалуй, первую валюту, не обеспеченную вообще ничем. Специальные права заимствования. SDR. Приходилось слышать?

Я кивнул.

– И когда она заработала в расчетах между государствами и региональными организациями, появилось понимание, что если уж резервная валюта имеет место быть, и отказаться от нее миру очень непросто, то, стало быть, золотое ее обеспечение – просто масло масляное. Закономерная эволюция БреттонВудса – Ямайка. То есть для появления мировой валюты нужно золото, а вот для ее функционирования иметь его необязательно. Однако запас его нужен именно на случай дефолта по основной валюте, чтобы после сворачивания ее выпуска приступить к эмиссии новой. А поскольку мы видим постоянное ослабевание доллара, то близок тот час, когда его устойчивость окажется под вопросом.

– Ослабевание?

– Да, Зак. За прошедший десяток лет учетная ставка по доллару снизилась с восемнадцати процентов до четырех – Рейган раздает свои деньги практически бесплатно – это ли не слабость? Они говорят: рейганомика вернула Америке передовые позиции! Не понимают, что это временное улучшение перед длительной стагнацией. Скоро они исчерпают возможности снижения учетной ставки. Денег на рынке много, они дешевы и все постепенно уходят на рынок дорожающих акций, не в экономику. И придется придумывать чтото новое – новую валюту, для имитации рыночного курса доллара. Скорее всего, это будет чтото европейское, на основе экю. Но в любом случае, будет ли новая резервная валюта родом из Европы или Америки, за золото в ближайшие годы должна развернуться глобальная битва. И я хочу выразить вам, Зак, свою признательность за призыв принять в этих баталиях посильное участие. Хоть и под вывеской МИБ. Мы же с вами знаем, кто на самом деле будет рулить капиталом? – он подмигнул.

Лунку я осилил только с тройным богги – совершил на три удара больше, чем предполагал пар. Карнаух сделал «бёрди» – на удар меньше требуемого.

Первый пар я выполнил на двенадцатой лунке, но Юрий Юрьевич сказал, что она самая простая – от ти до самой лунки рукой подать. Ну и что, зато я, кажется, коечто понял об этой игре. И даже кедди, уже долго уныло бредущий за нами с сумкой на горбушке, стал выглядеть поживее, сообразив, что теперь, возможно, ему придется торчать на поле не восемь часов, а только семь.

– Как мне этого не хватало в Москве, – Карнаух смотрел на мою радость и улыбался тонкими губами, – гольф, приятный собеседник, свободное время… В прошлом году как будто бы начали строительство первого московского клуба… вроде бы какойто швед строит, но чем это начинание закончится – даже предположить боюсь. Ну что, молодой человек, я вижу, вы приноровились? Предлагаю теперь перейти к серьезной игре на ставки – по пяти фунтов за лунку?

– Вы, Юрий Юрьевич, в самом деле полагаете, что я могу составить вам конкуренцию? Или просто деньги нужны? Скажите – я с удовольствием ссужу вам сколько нужно.

– Ссуженное отдавать придется, – наигранно сварливо ответил Карнаух.

– Нет, в самом деле, Юрий Юрьевич, если требуются деньги – я стану просить вас о паре уроков игры в гольф. За каждый готов заплатить по тысяче фунтов. Возьметесь обучить невежду?

– Играть без интереса не очень занятно, Зак. Нет мандража перед каждым ударом, скучища. Это даже не спорт, а сплошная механика. А научу я вас совершенно бесплатно. Ну так как вы? Соглашайтесь. Почувствуете разницу.

В первый раз в жизни я согласился играть на деньги. Если не считать биржи. Но там не игра – там работа.

– Мир финансов – это сплошная легенда, – Карнаух приноравливался к выставленному мячику. – Нет ничего, кроме любви, разумеется, что было бы обставлено большим числом мифов, чем деньги и богатство. Взять хотя бы известную сказку о Мейере Ротшильде, разбогатевшем на том, что втерся в доверие к немецкому князю, использовав для этого свою коллекцию старинных монет. И никому в голову не придет поинтересоваться: а откуда у антиквара деньги на уникальную коллекцию монет? Ведь другой, не уникальной, князь Вильгельм вряд ли заинтересовался бы. Зайдите в любую антикварную лавку и посмотрите – много ли там уникальных артефактов? Единицы!

Он ударил по мячу и тот белой точкой взлетел в небо, устремляясь в сторону обвисшего флажка, отмечающего расположение тринадцатой лунки.

– Ваша очередь.

– Так что же там было у Мейера на самом деле? – спросил я, готовясь к удару.

– Ротшильд был антикваром. Специалистом по древностям. Знал, что такое оригинал и что такое подделка, знал монеты римских цезарей и персидских сатрапов. Имел некоторое количество золотишка и серебра – недостаточное для большого дела, но имел. Что бы сделали вы на его месте?

Я замахнулся, как учили и, расслабившись и отрешившись, отправил свой вуд на встречу с мячом. Даже глаза прикрыл, ожидая закономерного промаха, что случалось в тот день не единожды.

За спиной Карнаух похлопал в ладоши:

– Браво, Зак, хороший удар. Вы, кажется, местный катала, шулер? Вот же повезло мне, нарвался! Зачем вы притворялись, что не умеете играть? Так джентельмены не делают. Сказали бы сразу, я бы не стал предлагать игру на деньги!

Я смешался, потому что меньше всего ожидал услышать подобное. А Карнаух продолжал глумиться:

– Обдерете меня как липку, придется пешком домой возвращаться. Хорошо, что всего пять лунок осталось – много не проиграть не успею.

Заметив, что уже достаточно меня смутил, он потрепал мое плечо:

– Я шучу, я так шучу. Так что бы вы сделали на месте первого Ротшильда?

– Сделал бы поддельную коллекцию, лишенную признаков подделки. Выплавил бы из того хлама, что пылился на полках и в кассе. Только самые редкие и ценные монеты. Немного, но очень дорого и… престижно. Затратить сотню талеров, чтобы создать коллекцию ценой в пятьдесят тысяч? Помоему очевидный шаг. Глупо было бы рисковать реальной коллекцией – князь сам себе на уме. Заберет, скажет «спасибо» и все на этом закончится. Может такое быть? Да. Тогда зачем рисковать?

– И еще раз браво, – Карнаух остановился. – Я в вас не ошибся, Зак. Вот и вся загадка – незачем создавать реальную ценность, если можно создать поддельную и выдать ее за настоящую. Безопасно и надежно. Это и есть основной закон банковской деятельности. Когда отбросишь все невероятное и оставишь лишь самое простое – это и будет истина. Принцип Оккама. Мы с вами определенно сработаемся.

К восемнадцатой лунке я проигрывал двадцать фунтов, но каждый из них Карнаух получил не зря. На последнем этапе нашего противостояния из кустов к моему мячу выскочила та самая собака – чернорыжая шелти, что наблюдала за моей тренировкой и после этого бесстаршно садилась у самой лунки в момент моих ударов. Мяч пропал в ее пасти бесследно, и Юрий Юрьевич не стал разорять меня штрафами. Со смехом он вкатил свой мяч в лунку и сказал, что возьмет пять фунтов с собаки, потому что ее заслуга в моем проигрыше неоценима.

Когда мы вышли на автостоянку, где в машине нас ждал Том с помощником, Карнаух придержал меня за локоть и сказал:

– Завтра я начинаю свой первый день свободной торговли. Пожелайте мне удачи.

– Ни пуха, ни пера, – мой тщательно тренированный акцент не должен был вызвать у него тревоги.

– К чьорту, – на таком же правильном русском ответил мне теперь уже компаньон.

Мы расстались, усевшись каждый в свою машину. И едва я устроился на заднем диване и вытянул ноги, Том сунул мне в руку звонящий телефон:

– Это Луиджи, босс. Он в Швейцарии. В Цуге. Какието хорошие новости, мне не рассказывает.

– Алло, Лу, я тебя слушаю!

– Зак, наши друзья, хорошо упакованные, возвращаются на историческую родину. Уже два часа летят. Нужно обеспечить торжественную встречу. Рейс EU5577, прибытие около половины шестого пополудни.

Вот иногда случаются удачные дни – все один к одному! Такое бы почаще.

– Понял тебя, Лу! Спасибо! Возвращайся, я найду способ оценить твою работу.

Марк Рич и Пинкус Грин отправились на свидание с американским правосудием и нужно предупредить Серого – о достойной встрече национальных героев. Чтобы с самого трапа самолета до самого острова Рикерс (тюрьма) у них была хорошая компания. И в Рикерсе пусть наслаждаются подлинником Дали, нигде в другом месте такого не увидеть.

Я набрал знакомый номер, и снова трубка была снята еще до первого гудка.

– Привет, Зак.

– Знаешь, Сардж, не хотел бы я с тобой состязаться в старинной ковбойской игре – кто быстрее выдернет пушку.

– Бесполезно, – хохотнул он. – Чего звоним с самого утра, спать мешаем?

– Полдень – это совсем не утро, дружище! К тебе возвращаются наши швейцарские авантюристы. Нужно организовать комитет по встрече. Газеты, кино, радио – не забудь никого! И не забудь взять призовые миллионы! Да помни, что я тоже в доле! Рейс EU5577, прибытие около пяти вечера – уточнишь у диспетчеров в Кеннеди. Сопровождающих лучше не светить особо – договорись заранее.

– Вот это – отличная новость, Зак. А то я чтото заскучал уже. Если они едут, стало быть, у тебя все готово для бизнеса?

– Спрашиваешь! Конечно! Уже еду в офис, буду напрягать своих ребят. Думаю, завтра некоторых людей ждут непростые открытия. Обеспечь прессу, пожалуйста, очень тебя прошу!

– Окей, Зак, не волнуйся, у меня здесь масса специалистов. От Бригли и Снайла до Уилкокса, Маккоя и Менгера. Они все будут рады такому событию. И доктор Майцев завтра же отправится обратно, на помощь Ландри. Как договаривались – алюминий мой, нефть, зерно, химия – твои? Справишься?

– Да, Сардж, все так. Передавай привет всем, кого назвал. Отключаюсь.

Я выключил телефон и отдал его Тому, который уже ехал мимо Рохемптон Клаб – еще одного гольфклуба, побогаче и ухоженней Ричмон Парк, куда мы с Карнаухом не попали изза очереди, расписанной на пару месяцев вперед.

– Том, в офис едем!

– Я понял, босс. Через час будем.

Он действительно доехал меньше чем за час – наверное, потому что воскресенье отменило обычные для этого времени суток пробки.

Первый свой звонок я сделал Вилли Штроттхотту – финансовому директору хозяйства Рича.

– Здравствуйте, Вилли.

– Кто это? – он странно пыхтел – то ли упражнялся в спортзале, то ли… допустил в свою жизнь излишества разные.

– Вас беспокоит Закария Майнце, слышали о таком?

– О! Мистер Майнце! Конечноконечно! Иди отсюда, проваливай, – шепотом в сторону. – Простите, это я не вам, – в трубку. – Очень рад вас слышать. Как поживаете?

– Благодарю, неплохо. Вас наверняка одолевает удивление – чем вызван мой звонок?

– Не то, чтобы это было удивлением, – он почти совсем отдышался. – Но вы меня интригуете. Итак?

– Я хочу предложить вам работу, мистер Штроттхотте.

– У меня уже есть работа. Я ею доволен. Мистер Рич неплохо ко мне…

– Дослушайте, Вилли. Господин Рич вместе со своим другом Грином именно в этот момент пересекают Атлантику. Этой новости еще нет в газетах, так что у вас эксклюзив. Встречать их будет прокурор Джулиани. Думаю, не нужно вам описывать бульдожью хватку Руди? Тот, кто рискнул бросить вызов Джозефу Бонанно, не испугавшись его мафиозной семейки, не остановится перед двумя беглыми евреями. На кону его карьера, а это вещь, от которой по доброй воле не отказываются. Вам описать дальнейшую судьбу вашей фирмы? Без контактов Марка?

Он сопел в трубку, видимо, новость трудно укладывалась в его голове.

– Я предлагаю вам работу. Вместе с господами Дрейфусом и Сильвербергом. Делать будете то же самое, только под другой вывеской. А с фирмой Марк Рич и Ко вас ничего хорошего уже не ждет.

– Я могу подумать? – конечно, ему требовалось все перепроверить и убедиться, что я звоню ему не с целью глупого розыгрыша. – Что будет, если я откажусь?

– Я предоставлю большевикам и персам кредиты миллиардов в пять. На десять лет под три процента. И размещу это предложение во всех газетах Европы, Америки и Азии. Как думаете, смогут ваши… люди в Кремле или в окружении Рахбара игнорировать такое предложение? Кроме того, следующий мой звонок будет совершен Бобу Финчу (соучредитель Vitol – вечного конкурента «Марк Рич и Ко»Glencore) и я предложу ему неограниченное финансирование для экспансии на ваши рынки. В то же время я обещаю вам прекращение финансирования от любого банка, с которым вы работали прежде. Вы мне верите?

– Это будет трудно выполнить.

– Представляете, что начнется с банками после того как один единственный из них попросит свои деньги обратно, а в газетах появятся статейки об аресте вашего босса? Оставайтесь на линии.

Я взял второй телефон и набрал номер главы Banque Cantonale de Geneve:

– Добрый день, Пьер. Да, это Майнце. Хочу разместить в вашем банке три миллиарда долларов. На пару месяцев. Возможно на три. Что? Хоть завтра. Есть одно условие. Мне нужно, чтобы завтра вы отозвали все кредиты, выданные «Марк Рич и Ко». Потери я компенсирую. Не беспокойтесь о репутации, после новостей в завтрашних газетах ни у кого не будет к вам вопросов. Да. Потери возмещу из тех денег. Марк? О Марке не переживайте, ближайшие лет двадцать он проведет в очень теплой компании. Сделаете? Хорошо, Пьер, перезвоните, пожалуйста, сейчас Вилли Штроттхотту и сообщите ему печальную весть. Коньюнктура, рынки, он поймет.

Еще три минуты я слушал крики Вилли, адресованные Пьеру, что он «это вопиющее нарушение контракта просто так не оставит».

Видимо, Пьеру надоело его вой, и банкир благоразумно отключился, сообщив напоследок своему бывшему партнеру, что завтра с утра юристы банка навестят Штроттхотте в его офисе.

– Спасибо, Пьер, завтра деньги будут в вашем банке, – посулил я банкиру и вернулся к первому разговору:

– Вилли, теперь вы понимаете, что выбора у вас нет?

– Устав нашей компании не позволяет стороннего владения акциями, – буркнул Штроттхотте. – Или вы работаете вместе с нами или не владеете компанией.

– Вилли, вы меня не поняли, мне не нужны обломки конторы Рича. Как вы, вероятно, сообразили, ее торжественные похороны уже начались. Пусть остается как есть. А люди переходят на работу в… допустим Glencore. Так будет называться то, что останется от «Марк Рич и Ко». Вам нравится название? Условия для всех останутся прежними, кроме одного – компания будет принадлежать мне, работать на меня и торговать там и тем, чем я скажу. Иначе ни компании, ни работы в этом мире для этих людей больше не найдется. Мы договорились?

– Это шантаж, – недовольно скрипнул собеседник. – Вы выкручиваете мне руки. Я должен подумать.

– Шантаж, это когда вам предлагают ухудшение имеющегося состояния. Я предлагаю улучшение. Это просто деловая сделка, сулящая выгоду всем и не нужно рассматривать ее иначе.

– Если завтра я увижу в газетах обещанные статьи, я сообщу коллегам о вашем щедром предложении, – нехотя сдался Вилли. Всетаки кременьчеловек.

– И постараетесь их убедить в необходимости его принять. Окей, Вилли, считайте, что мы договорились. Завтра в полдень мои юристы подъедут к вам в офис для оформления наших отношений.

Я положил трубку и задумался – если мир завтра узнает об аресте Рича, цены на нефть должны немножко подняться. И глупо было бы этим не воспользоваться. И Карнаух со своим золотишком… Положительно, рынок перестает быть непрозрачным.

Наутро во всех газетах – от насквозь буржуазной японской Ёмиури Симбун до коммунистической португальской «Аванте!» – на первых страницах появилось заспанное лицо Рича, спускающегося по трапу небольшого самолетика. И довольная белозубая физиономия Джулиани в окружении полицейских чинов. Прямо сердце радовалось за те счастливые минуты, что выпали на долю американского прокурора. Есть, конечно, вероятность, что за Рича вступятся могущественные силы, что всегда незримо стояли за его спиной, но, скорее всего, какоето время ему придется отсидеть – пока идет следствие и первые годы назначенного ему срока. А потом уже ничего не вернуть.

«Известия» отметились невнятным бубнежом о необходимости детального расследования всех предъявляемых обвинений и непременном оправдании действий Рича – лучшего друга всех пролетариев. Совсем не похоже на то энергичное «Руки прочь от Рича!», которым разразилась газета всего лишь пять лет назад на ордер Джулиани.

В полдень Вилли принял мое предложение и к вечеру мы осчастливили страну Андорру перенесением туда штабквартиры Glencore – одного из крупнейших в мире торговцев сырой нефтью. Я все еще хотел стать королем, и мне совершенно не хотелось царствовать в нищем королевстве.

Поскольку фирма Рича была построена по очень своеобразным принципам, где каждый трейдер был лично ответственным за сделки, имел право подписи и распоряжался достаточно большими капиталами без непременного участия главы всего предприятия, нам удалось перевести действующие контракты на новое юридическое лицо, взыскать долги по старым договорам и расплатиться по прежним обязательствам практически без потерь. Трудности были только с переоформлением акций, имевшихся у компании Рича. Я даже не стал за них бороться – юридически не имея на них никаких прав, глупо соревноваться с судебной машиной.

Попутно пришлось отбивать атаку Финча, решившего, что настал его звездный час и стоит попытаться перехватить самые лакомые куски на рынке. И если бы он был первым, Вилли пришлось бы сдаться на милость победителя. Но первым был я. И Финч убрался в свою голландскую нору не солоно хлебавши.

Спустя месяц название «Марк Рич и Ко» окончательно ушло в историю и упоминалось теперь только в связи с громким процессом в ньюйоркском суде. Империя Рича рухнула.

## Глава 5.

Говоря о Вене нельзя не оказаться банальным. Соборы, площади, Дунай и Моцарт на всем: афишах, футболках, кружках и значках – все воспето миллион раз с истинно немецкой дотошность и сентиментальностью. Ничего нового не добавить.

Меня в этот красивейший город Европы – куда там Парижу! – привела необходимость осмотреть одно из недавно приобретенных предприятий. Частично приватизированная OMV AG имела давние связи с Советским Союзом, едва не первая в Западной Европе – двадцать лет назад – притащила в Австрию трубу с российским газом и изначально выглядела как очень хорошая база для наведения сотрудничества в области энергоснабжения. Поэтому когда в конце прошлого года на рынок выбросили пакет ее акций – всего лишь пятнадцать процентов, но для начала и это неплохо – я не медлил ни секунды. Приобретя через несколько фирм шесть процентов, я постепенно слил эти бумаги в один пакет и стал таким образом очень уважаемым акционером, для которого руководство компании всегда шло навстречу, не позволяя, впрочем, сильно зарываться.

Полдня мы провели в офисе компании на Трабреннштрассе, распивая чаи, а на следующий день была рассчитана поездка в немецкий Бургхаузен, где находился крупный нефтехимический завод с одноименным названием, купленный год назад австрийской OMV.

Все протекало по плану посещения, согласованного с руководством компании неделю назад, и когда речь зашла о русских стажерах, один из вицепрезидентов компании предложил мне спуститься этажом ниже и посмотреть на нескольких русских, уже три месяца постигающих науку эффективного ведения коммерчески успешного бизнеса. Конечно, я не стал отказываться – хотелось посмотреть на лица соотечественников, которые вскоре встанут во главе российских флагманов производства.

Герр Шульц – вицепрезидент по кадрам – был настолько любезен, что лично повел меня в обитель советских инженеров. Его английский был страшен, но немецкого у меня не было вовсе и пришлось разговаривать с ним на странной смеси языков и жестов.

– Эти русские странные люди есть. Они много как дети спрашивать вокруг всех. Иногда такой глупость! Я их не осуждать. Им так много нужно учить! У них в России все не так быть, как нужно устраивать! Все есть неправильно!

– Они хорошо работают?

– Was? О, ja, работать хорошо. Не лениться никак! Только один вопрос у меня возникать: что Sie станете потом с ними делать? Зачем это нужда?

– О, герр Шульц, вы, как специалист по кадрам, должны меня понять! Если немецкого инженера отправить в Индонезию, ему придется платить три тысячи марок и обеспечить условия и карьеру! Русские будут работать и за шестьсот! Пусть Дитрих или Отто сидят в Вене, Мюнхене или Карлсруэ, придумывает всякие интересные штуки, а Иваны станут их воплощать в Малайзии и в Нигерии. И в России. Но чтобы ничего не испортить, нужно, чтобы красные понимали, что им предстоит делать – поэтому они здесь!

– Международный рынок труда есть? Я понимаю этот вопрос преотличненько! А вот и наши гости здесь имеют работу! – он показал мне рукой на обширный зал, где среди полутора десятков персональных компьютеров виднелись головы работающих людей. – Sehr geehrte Damen und Herren! Achtung!

Он еще чтото трещал на своем австрийском немецком, а я замер в ужасе – из третьего ряда на меня смотрели до боли знакомые глаза редкого голубого оттенка, и спутать их с чьимито другими я бы не смог даже будучи в стельку пьяным!

– Захар?! – прошептали одни только губы – неслышно.

АннаАнькаНюрка Стрельцова. Живьем посреди Вены!

И, конечно, она меня узнала. Еще бы, ведь я дергал ее за тонкие косички лет с семи – с первого класса.

Она здорово похорошела за те несколько лет, что мы не виделись. Еще не исчезла свежесть юности, но уже появилось осознаваемое достоинство – именно то сочетание, что так нравится мне в женщинах. Оно проходит быстро – между двадцатью двумя и тридцатью оно еще есть, а в тридцать пять от юности уже ничего не остается.

Я улыбался, словно вдруг одолел меня синдром Ангельмана. И еле заметно качал головой справа налево: «не вздумай, дура, не вздумай!»

Анька всетаки умница, потупила глазки, закрыла рот обеими ладошками – видимо, для надежности.

– Вот здесь есть Михаэль, – герр Шульц кивнул приземистому белобрысому крепышу, – он нам штудирен автоматизированние ляйтунгсистем. Sie меня понять?

– Да, герр Шульц, я понял, – откуда мне знать, что такое эта его «ляйтунгсистем»?

– Окей, окей, – он снова разлился немецкой тарабарщиной перед инженерами. Пару раз мелькнуло «герр Майнце», – я им сказаль, что наш есть инвестор из Америки. Они радоваль все. Этот еще зовут Спартак, – он подтолкнул ко мне смущенного очкарика, – этот человек считать системы стандартизация ISO, вот еще один хитрец имя Рим, он татар. И наш украшений всего офиса здесь фройляйн Анна Стрелцофф. Если фрау Шульц мне сказать, что больше меня не любить, я беантвортен «чао!» и пошель про Анна вздыхать!

Михаил и Рим засмеялись – кажется, поняли шутку герра Шульца. Если это была шутка.

Я пожал руки каждому из присутствующих, на пару секунд дольше положенного задержавшись на лапке Нюрки.

– О, герр Майнце тоже один раз полюбить фройляйн Анну? – мой провожатый замечал все. Кадровик. – Если Анна говорить Sie «да», я стал здесь один совсем грустный.

Михаил заржал в голос. Анька английского не знала – всегда учила немецкий и даже побеждала на какихто районных олимпиадах – и хлопала глазами, силясь понять, что лопочет обаятельный австриец.

– Скажите господам, герр Шульц, что я очень рад видеть их здесь. И буду счастлив приветствовать на любом из моих предприятий от Финляндии до Сингапура. В наш век открывающихся границ и международной разрядки деловым людям очень нужно такое общение, оно обогащает обе стороны и снимает непонимание. А непонимание – это убытки, которые никому не нужны. Особенно я хочу выразить свое восхищение русской красавице Анне Стрелцофф. Мне говорили мои дед и бабка, что самые красивые женщины живут в России, но, кажется, мои предки заблуждались. В России живут ангелы. По крайней мере, они там точно есть, теперь я знаю. И тем ценнее подвиг товарища Горбачева, открывающего свою страну мировому сообществу. Еще скажите, что если у господ стажеров есть претензии, предложения, пожелания, они могут смело обратиться ко мне напрямую.

Герр Шульц разразился какойто длинной речь, в которой я десяток раз услышал «Анна» и ни разу «Горбачев».

Скомкав окончание экскурсии, я коекак умолил вицепрезидента вернуться – так ему не хотелось лишать Стрельцову своего общества.

Главное, что я вынес из этой нечаянной встречи – внешность нужно менять! Усы, очки, прибавить в весе фунтов шестьдесят, фарфоровые зубы – ничего не должно остаться во мне от Захара Майцева. Не хватало еще провалиться, если попадется ктото не столь сильно подкованный в конспирации, как старинный комсомольский вожак Нюрка.

Вечером я сидел в своем номере Ring и тихонько напивался. Только сейчас мне пришло в голову ощущение, что Серый отобрал у меня какуюто очень важную часть моей настоящей жизни и заменил ее неправильным суррогатом. Безмерно интересным и насыщенным, но суррогатом – не жизнью. И хотя мой папа – психотерапевт – считает, что психологию изобрели бедные евреи, чтобы ничего не делая стать богатыми евреями, мои мозги определенно нуждались в ремонте. Но к последователям Фрейда или Юнга я не пойду.

В начале восьмого я не выдержал и позвонил Шульцу с требованием срочно выдать мне место, где остановились русские.

Наверное, рядом с ним присутствовала та самая «фрау Шульц», потому что оказался он необыкновенно сговорчив и уже через пару минут я бежал по ступенькам лестницы вниз – к паркингу, где машины, которые отвезут меня к Аньке. Зря, наверное, напился.

Для проживания русским стажеркам выделили какойто домишко в Дёрлинге на Бёрнергассе: зелень, узенькая дорожка, метровой ширины тротуар и много припаркованных к обочине «Опелей».

Я попросил когото из своих бесчисленных ТомовМаксовПьеров остановиться через три дома после нужного и вернулся к нему пешком.

Обычная белая кнопка электрического звонка, цветы в клумбе – ничего неожиданного и все равно както не по себе. Дома я нажал бы на это звонок не задумавшись ни на секунду.

Та, что вышла ко мне на крыльцо, была и Нюркой, и не была ею одновременно.

Кофта с высоким воротником, джинсы, туго обтягивающие ладные ноги – такой могла бы быть Стрельцова в своих грезах. И тем не менее именно такая стояла она передо мною.

– Всетаки это ты, – вместо «добрый вечер» сказала она. На чистейшем русском.

– Так получилось, Ань. И я тоже очень рад тебя видеть. Погуляем?

– Ностальжи мучает монгольского героя?

– Не представляешь как. Так ты пойдешь?

– Знаешь, Майцев, если бы это был не ты, а ктото более серьезный, я бы плюнула в твои лживые глазенки! Но это ты – самый легкомысленный оболтус на курсе. На тебя что плюй, что по башке костылем бей – итог один.

– Ты забыла добавить «самый талантливый».

– Еще врун и фантазер.

– Талантливый, – настаивал я, сгребая ее в обьятия.

– И руки убери, СухэБатор. Ты еще и напился, – она повела своим тонким носом.

– Так ты согласишься погулять по этим чудным аллеям с монгольским героем? – я спрятал руки за спину. – Или мне валить в сторону СихотэАлиня?

– Это не в Монголии, умник, – Стрельцова насмешливо фыркнула. – Подожди.

Спустя четверть часа мы брели по узкой улочке, пропуская редких прохожих, и Анька рассказывала мне, как оказалась в Вене:

– Вы уехали зимой, а я уже совсем собиралась увольняться. Зарплаты нет, отпуск не дают, на работе вечно никого не найти – одни пиджаки висят. Уже даже обходной лист в руках держала. И вдруг закрутилосьпонеслось… В марте приехали какието люди, стали искать достойных кандидатов на стажировку в Австрию. Ну, ты же знаешь, как у нас к загранкомандировкам относятся? Первый состав стажеров и набрали из директорского сына, директорского зама по научной части, пары начальников лабораторий, профорга и зама парторга. Еще ктото там от комитета комсомола был. В общем, когда эти семеро стали готовить документы, выяснилось, что предварительно требуется сдать тесты, а проверять их станут москвичи из такого же НИИ автоматики. А наши завлабы – результаты московских тестов. Плюс обязательное условие – немецкий разговорный, а таких вообще на весь институт десятка полтора человек. У кого семья, у кого болезнь, в общем, реальных стажеров пять человек и вышло. Тест мой на «удовлетворительно» приняли. Сказали, что это самый нужный результат – еще не забита голова догмами и имею представление о предмете. Вот так я здесь и оказалась. Неожиданно, в общем. И мне здесь очень нравится. Зарплата, правда, не очень… Пять тысяч шиллингов. Не походишь по театрам. Зато красиво и тепло. И цветы всюду. Пока мама жива была, она о таком всегда мечтала – чтоб вокруг меня везде цветы были. Даже предлагала в универ поступать на факультет биологии. У нее там ктото знакомый был. А я в системщики пошла. И теперь там, где всегда цветы.

И мы замолчали. Мне было просто хорошо идти в теплом вечере по тротуару австрийской столицы рядом с кемто знакомым и почти близким. Анька, наверное, просто еще раз вспоминала события последнего времени.

За нами тихо крался мой «Мерседес» с Паулем – так его на самом деле звали – за рулем.

– Знаешь, когда этот Шульц увел тебя, мальчишки бросились выяснять, что за важная шишка их посетила? – хихикнула вдруг Нюрка. – Я даже сама засомневалась, что это ты был. Важный такой. Плешивый.

– Лысый, – поправил я. – Солидный.

– Во, точно – солидный! И плешивый.

– Выяснили?

– Оказывается, ты важная птица, Захарка. Американский инвестор из числа самых желанных для любого предприятия. Мистер Твистер, бывший министр, мистер Твистер миллионер, владелец заводов, газет, пароходов… Спартак с Мишкой даже поспорили – есть у тебя десять миллиардов или нет?

– Есть, Ань, больше есть. Миллиарды есть, счастья нет.

– Нуну, – хмыкнула Нюрка, не желая принимать намек. – Расскажешь, как докатился до жизни такой, комсомолец Майцев?

Я покачал головой, отказываясь свидетельствовать против себя самого.

– Я американский гражданин и не буду давать показаний без присутствия американского консула!

– Какой же ты американец?

– Обычный. Четырнадцатая поправка к Конституции США, раздел первый.

– Ну Захар, ну будь лапой, не умничай. Расскажи! – Стрельцова пыталась подлизаться и даже взяла меня под руку.

Раньше такого за ней не водилось. Все ее любопытство прежде ограничивалось передовицами в «Правде» и успехами институтского стройотряда. Мне так казалось? Или этому она уже здесь научилась?

– Ты могилу Чингисхана нашел? – она заглядывала мне в глаза, и я чувствовал себя вознесшимся на седьмое небо.

– Я очень рад тебя видеть здесь, Ань. Очень неожиданно и почемуто приятно. Знаешь, пару месяцев назад я вспоминал о тебе, – о причине воспоминаний – Грейс Келли – я решил не говорить: мало ли как она отнесется к своей похожести. Ведь каждая женщина думает, что она исключительна и неповторима. Пусть и дальше пребывает в этом нелепом, но тешащем самолюбие, заблуждении.

– Правда? И что ты вспоминал?

– Лицо, нос, глаза, руки и… – держите мой язык, сейчас наговорю!

Она задумалась, будто чтото припоминая.

– Нет, я о тебе не вспоминала. Только когда вы приезжали домой по зиме. Неожиданно сегодня увидела, чуть не охнула.

– Да уж, ты молодец. Спасибо тебе, Ань, ты умница, все правильно поняла.

– Представляю глазищи этого австрияка – Шульца, если бы я завизжала, как делает Семенова Катька, да бросилась бы тебе на шею!

Я усмехнулся, потому что в тот момент я чегото подобного и ждал.

– Ты голодна, Ань? Предлагаю перекусить немножко. Есть здесь какоенибудь приличное заведение?

– Нет, что ты! Мы с девчонками уже поужинали, толстеть нельзя. А по ресторанам я не хожу – денежное довольствие не позволяет. Так что рекомендовать чтото – увы, это не ко мне.

– И не приглашает никто?

Она подозрительно на меня посмотрела, но уточнять ничего не стала:

– Приглашают, обязательно. Но если на каждое приглашение я стану отзываться, то быстренько растолстею и стану похожа на табуретку на кривых ножках – все женихи разбегутся!

– От тебя вряд ли ктото согласится убежать по своей воле.

– Ух ты, какой вы галантный кавалер, комсомолец Майцев. Или правильнее будет – Майнце? Как мне к тебе обращаться?

– Зови меня Зак, – вздохнул я. – Привык уже.

– Так ты мне расскажешь, Зак, о своих приключениях?

– Очень бы хотел, но не могу, Ань. Не обессудь, это чужая тайна. Точнее, не только моя.

Не рассказывать же, в самом деле, ей правду? Да и трудно поверить в такое. Практически невозможно. Я самто совсем недавно поверил в то, что все происходящее вокруг – не сон.

– А кто может? Может быть, твой отец? Он, говорят, тоже исчез кудато. И мама твоя в Москву засобиралась. Что происходит, Зак?

Я молчал. Мне нечего было ей ответить. Врать почемуто не хотелось – вдруг потом она посмотрит на меня своими глазищами и скажет: «ты мне врал, Майцев! Как тебе не стыдно?» – и я определенно расплачусь.

– Так кто мне расскажет?

– Не знаю, – я пожал плечами, – наверное, Серый мог бы сказать.

– Где он?! Ты знаешь? – с Анькой произошла моментальная метаморфоза: только что она была флиртующей лапонькой и вдруг стала совершенной фурией – даже в руку мне вцепилась своими когтями очень чувствительно. И снова вперилась в меня своими зрачками – хрен соврешь.

– Вообщето знаю, – пробормотал я, соображая, что мои личные акции стремительно рухнули в бездну. Хоть в шорт становись. – Далеко отсюда.

– Значит так, миллиардер Майнце! Сегодня уже поздно, – она выпустила мою руку и посмотрела на маленькие часики «Заря». – Да, сегодня поздно. Но завтра с самого утра ты везешь меня к Фролову!

– Но…

– Знать ничего не хочу, – жестом светской львицы она распустила стянутые резинкой волосы – знала, стерва, что действует этот жест безотказно. – Или в восемь утра ты делаешь то, что я сказала, или в девять я стою на пороге какойнибудь «Kronen Zeitung» и обстоятельно докладываю ее главному редактору о том, кто такой всемирно известный биржевой деятель Закария Майнце.

– Ань, так делать нельзя.

– Я знаю, Захарка. Он уехал зимой, и я полгода проревела в подушку. Даже не надейся, что я от тебя отвяжусь.

Я сделал вид, что задумался. На самом деле мне требовалось какоето время, чтобы смириться с тем, что здесь мне ничего не светит. Лет пять назад, как настоящий бойцовый олень, я бы бросился доказывать свое исключительное право «танцевать барышню». Теперь нет. Досадно, но так бывает. На земле таких барышень – три миллиарда и если я начну каждой понравившейся красотке доказывать свою непомерную крутость – я просто очень быстро истощусь. Правда, Анька – совсем не «каждая». Жалко, очень жалко, но не смертельно.

– Тогда мне придется тебя убить, Ань.

– Убивай, – она согласно кивнула. – Но сначала я схожу в редакцию газеты.

– А что скажет твой куратор, когда поймет, что тебя нет в стране? У вас же есть какието кураторы?

– Захарка, ну неужели такой галантный кавалер спасует перед такой малостью? Думаю, ты решишь этот вопрос парой слов по телефону? А?

И я дал себе клятву больше никогда не знакомиться с русскими стажерами – чтобы не попадать в подобные глупые ситуации. И обязательно поработать над внешностью.

– Хорошо, Ань, только потому, что ты об этом просишь. Но у меня есть три условия.

– Угу, слушаю?

– Первое – мы с тобой всетаки сходим в ресторан. Сейчас. Я неожиданно проголодался и мне определенно нужно добавить спиртного. Непростой день сегодня выдался.

– Хорошо, – она легко согласилась.

Мне показалось, что предложи я ей сейчас переспать ради того, чтобы поутру увидеть Серого, и она так же легко согласится. Или выцарапает мне глаза и сдаст газетчикам без обещанного ожидания «завтра».

– Второе… Не знаю, как тебе это сказать…

– Говори как есть, постараюсь не обидеться.

– Ну смотри: ты обещала!

– Говори уже!

– В общем, я хочу, чтобы ты выглядела не как советская студентка за границей, а… В общем, нужно будет немножко поменять гардероб и заехать в Лондоне к моему парикмахеру. Только не подумай, что я намекаю, что ты плохо выглядишь! Ты – волшебна! Но так будет лучше. – Я не решился сказать, что было бы неплохо еще поменять зубы: на верхнем резце имелся небольшой скол.

– Вот же, – усмехнулась Нюрка. – А мне уж почудилось, что ты меня в койку потащишь! А ты всего лишь – красоту навести? Какой ты хороший, Захарка, – она чмокнула меня в щеку.

Каждой бабе природой дается это интуитивное умение манипулировать окружающими. Ктото тратит его на дрязги с соседями, иные находят удовольствие в склоках на работе. Нюрка научилась подчинять себе людей одним обещанием благорасположения. Уверен, что герр Шульц за такой поцелуй был бы готов выпрыгнуть из штанов и лично притащить луну. Вкупе с имиджем неприступной твердыни – стопроцентная гарантия успеха. Откуда что берется? Ведь обычная девчонка из комитета комсомола – «подайпринеси»! А вот поди ж ты, выросло.

– И третье: я буду говорить порусски со страшным акцентом – не пугайся и принимай это как должное.

– Договорились, Зак. Это настоящая ерунда, мог бы и не предупреждать.

– Лучше предупредить. Как говорил на военной кафедре майор Припоров: «если приказ может быть понят неправильно, он будет понят неправильно».

В ресторане я учил ее английскому, а она рассказывала подробности о частной жизни обывателей на родине. Мы танцевали танго под живой звук рояля. Вернее, я танцевал – брал както по случаю десяток уроков и немного умел – а Стрельцову мне пришлось таскать по залу на руках. Она громко хохотала и поцеловала меня еще пару раз в щеку, объяснив это словами: «ты такой милый».

Я острил, я блистал, я был неподражаем, и любая из моих лондонских пассий уже бы давно стала моей бесповоротно, но не Анька. Она умело держала дистанцию, впрочем, и я не горел теперь желанием сблизиться – скорее, его имитировал, и мне это почемуто нравилось. Такая «игра в любовь».

Пауль в машине восхищенно чмокал губами, оглядываясь на нас в зеркало заднего вида. Он думал, что я пьян и ничего не вижу.

Но я не стал ничего ему говорить – любому было бы трудно удержаться от проявления эмоций при виде хохочущей Нюрки. Какой же я был дурень тогда, в Союзе, пять лет назад – когда Анька всегда была гдето рядом и поэтому не особенно нужна. Судьба плетет свои чудные кружева очень странными затейливыми способами. За это и стоит любить жизнь: что бы ты себе не придумал о своем будущем, в итоге оно все равно окажется иным.

– Я даже не думала, что такие бывают, – сказала Анька утром, поглаживая желтую кожу кресла в очередном Learjet 55, это твой самолет?

– Нет, арендованный. Луиджи обещал купить такой же и вроде бы даже заказал. Готов будет к осени. И экипаж к тому времени подберется.

– Кто такой Луиджи?

– Мой главный телохранитель. Луиджи Фаджиоли.

– Здорово. Ты прямо как Брежнев стал – самолеты личные, охрана. Наверное, еще полный гараж дорогих машин есть? И дворец?

Посмотрю я на тебя, красотка, когда ты станешь рассуждать о Серегиных достижениях.

– Есть немножко, – согласился я, отпаиваясь холодной канадской минералкой «10 Тausend BC».

Всетаки двести пятьдесят рома, нашедшегося ночью в номере, стали явно лишними.

Договориться с герром Шульцем о командировке русской стажерки в Лондон особого труда действительно не составило – я пообещал ему теплое местечко в Лондоне и небольшой опцион на бумаги германских самолетостроителей – и даже это было лишним. Он хоть и повздыхал немного, сетуя мне, что среди австрийских фройляйн уже не найти такой «чистоты», но документы выправил моментально. На мое заверение обязательно вернуть Анну через месяц он посмотрел на меня так, словно я пообещал ему место Федерального Канцлера – не поверил ни единому слову.

В Лондон я вернулся в дурном расположении духа – Нюрка всю дорогу выспрашивала у меня всякую чепуху и порядком утомила. Ее можно было понять, но не простить: нельзя трогать страдающего похмельем человека.

Нас встретил Том. Он улыбнулся мне, скользнул безразличным взглядом по фигуре Стрельцовой – уже привык к тому, что безымянные красотки появляются в моей жизни внезапно и так же скоропостижно исчезают. Одной больше, одной меньше – не причина для любопытства. К тому же, он о ней уже все, кажется знал – Пауль наверняка сообщил все: кто, когда, почему…

– Прекрасный сегодня день, сэр, – доложил он. – Домой?

– Нет, Том, сейчас мы отвезем Анну к Ники Кларку, пока он с ней будет работать, мы с тобой поедем в офис, мне нужно отдать несколько распоряжений на ближайшую неделю. Затем мы заберем Анну и поедем по магазинам, и только потом домой. И завтра полетим в Чикаго.

– Он в Чикаго? – вмешалась Стрельцова.

– Нет, не в Чикаго. Успокойся. Обещал, значит привезу. А пока подумай, что ты ему скажешь, чтобы он не наорал ни на меня, ни на тебя.

Том ничего не понял, но деликатно отошел в сторону.

– А он наорет? Почему?

– Потому что в Вене, если б ты не сообразила, как себя вести, наорал бы и я. И сказал бы всем, что знать тебя не знаю. Чокнутую русскую.

– А самто? Не чокнутый?

– Ань, не беси меня. Просто садись в машину и молчи, ладно? – я начинал раздражаться.

– Как скажешь, мистер Твистер.

Господь Всемогущий, за что мне это? Только почувствует баба хорошее к себе отношение – норовит влезть на шею: вози ее, утешай и ублажай. Вот надо оно мне? Положительно, нужно завязывать с вискарем – он делает меня слишком мягким и покладистым.

Всю дорогу Нюрка пялилась в окно на «двухэтажные автобусы», «красные телефонные будки», «лондонских дэнди», и без умолку вопрошала: «когда же будет Тауэр?», «а это Темза, да?», «а где жил Шерлок Холмс»? «а ты мне королеву покажешь?» Я даже пожалел, что Том – большой знаток достопримечательностей – не говорит порусски, но играть в испорченный телефон не стал. Нечего ее баловать – пусть нормальный язык учит, а не этот «хенде хох, Гитлер капут, ви есть рюсски партизан и я буду вас веселить: виселица находица на другой конец деревня»

Ники, увидев клиентку, пару минут ходил вокруг нее, потом выдал:

– Зак, я с удовольствием возьмусь за нее. И сделаю это бесплатно. Наоборот, я готов сам потратиться. И мне нужно от тебя две вещи. Прости уж, но мне очень нужно.

Положительно, меня начинало заводить это всеобщее обожание товарища Стрельцовой. Она не червонец, в конце концов, чтобы каждому нравиться.

– Какие?

– Я хочу, с твоего позволения, сам выбрать ей одежду и в этой одежде отвезти к одному парню. Его зовут Джон Уоделл и он делает лучшие в этом городе снимки. Правда, в основном голых… Но я его уговорю на сессию в одежде. Я обещаю – никаких вольностей!

– Это еще зачем? – мысль о фотографировании Стрельцовой мне и самому приходила в голову. Но почемуто я больше концентрировался как раз на «ню».

– Мне нужен хороший рекламный проспект с новым лицом. Очень хороший и дорогой. Роскошный, понимаешь? А у меня нет денег на моделей из первой сотни. Я и без того по уши в долгах – кредиты на новый салон, машину. Мне очень жаль. Но вот твоя… знакомая – подойдет лучше любой из них. Она полька?

– Русская. Ее зовут Нюрка, – я мстительно улыбнулся ничего не понимавшей Стрельцовой, разглядывающей развешанные по стенам картинки с работами Ники, дипломы и свидетельства.

– Ньюрка? Это имя?

– Точно, Ники, в самое яблочко! Ньюрка!

– Это совсем хорошо, что она из России. Модно. Перестройка, Горбачев, – сказал он Нюрке и сжал свои ладони в приветственном жесте. – Так ты мне поможешь?

– Хорошо Ники, ты меня уговорил. Сейчас полдень. В шесть вечера я за ней заеду. Не разочаруй меня. Вот только что: никаких имен. Ей пока не нужна карьера. – Я повернулся к Тому: – Томми, пусть ктонибудь из твоих людей останется с Анной. Желательно, чтобы парень знал немецкий или русский язык. И поехали скорей уже.

И, придав голосу строгость, сказал Аньке:

– Стрельцова, останешься с этим чуваком. Его зовут Ники, он приведет тебя в порядок. Если по поводу своей внешности у тебя будут какието свои взгляды – потом расскажешь их мне. А сейчас просто слушайся, и делай то, что тебе говорят. Скажут: подпрыгни – ты подпрыгиваешь, понятно? Чуть позже подъедет еще один человек – его зовут, – я посмотрел на Тома, – кто приедет сюда? Вот, Томми говорит, что это будет Боб. Так вот, Боб отвечает за твою безопасность. Не осложняй ему работу. Усекла?

– Усекла, шеф! – с папановской интонацией ответила Анька.

– Все, пока. Пошли Том, дел полно.

Достали со своими свинячьими восторгами. Жестче с нею нужно, жестче! А иначе она вас мигом в бараний рог скрутит! Та еще… зараза. Я это на своей шкуре вчера прочувствовал. Изза нее я скоро привыкну на родном языке с акцентом говорить. Хорошо, что у меня ничего с ней не получилось. Избавляться нужно, пусть Серый сам с ней мучается.

Придумав себе такое оправдание, я повеселел.

А в офисе ждали дела. Едва успел появиться и сказать Мэгги, что если через три минуты не увижу кофе – самый черный, из тех, что есть в Лондоне – то через пять минут она станет безработной горемыкой, как меня разыскал Лу.

И то, что он мне сказал, мне очень понравилось, но случилось необыкновенно не вовремя:

– Зак, объясни мне: зачем тебе мобильный телефон, если ты его выключаешь? – он зашел издалека, и мне нечем было оправдаться.

Я промычал чтото невнятное в ответ – про женщин, про «забыл», про «ну что ты, в самом деле, Лу».

– Понятно. Тогда будь добр, отдавай его тем моим людям, что рядом с тобой. Договорились? А теперь слушай. Зак, наш человек в Западном Берлине говорит, что герр Эрих приглашает тебя на встречу. Сегодня в том же месте, в девять вечера. Если тебе это все еще нужно, конечно. В течение часа я должен подтвердить твое согласие.

Уже по дороге в аэропорт я вспомнил об Аньке и велел Тому заняться гостьей самому – разместить в какойнибудь гостевой комнате, накормить, если я задержусь – сводить куданибудь, чтоб не скучала.

– Может быть, футбол? – спросил Том. – Чемпионат Европы. Сегодня во Франкфурте наши играют с русскими. Вашей гостье должно быть интересно. Да и я бы посмотрел. Русские фавориты. Но я поставил на банду Робсона пять фунтов! У них, конечно, нет шансов на выход из группы, но должны же они хлопнуть дверью напоследок? Линекер, возможно, начнет бегать и Ходдл может себя проявить. Так что надеюсь на хорошее.

Любой среднестатистический англичанин ставит футбол выше других развлечений. Я этого не понимаю. Мне тоже очень нравится футбол, и я люблю побегать по зеленой траве и попинать мячик – это полезно и весело. Но я не понимаю, почему пятьдесят тысяч человек заполняют трибуны, а пять миллионов прилипают к телевизорам? Из всех людей, занятых в этот момент футболом, самые богатые находятся на поле – у самого бездарного защитника доход многократно превышает заработок девяноста девяти процентов его поклонников. Платить деньги и тратить свое время на то, чтобы посмотреть, как двадцать два миллионера гоняют по полю мячик в свое удовольствие? Увольте, мне не понять сомнительной ценности этого времяпрепровождения. Лучше потрать эти деньги и время на свое здоровье и повышение самооценки – сходи в спортзал или, на худой конец, в библиотеку – толку будет больше. Здесь моя нелюбовь к футболу объяснялась для окружающих просто: глупый американец ничего не понимает в настоящем футболе и даже называет его дурацким соккером.

– Не думаю, Том, что ее интересуют потные мужики в гетрах, но, может быть, взыграет патриотизм? Предложи, не стесняйся.

Представляю Нюркину мордочку, когда ей предложат телек, футбол и три пинты эля – черного стаута или бронзового пайла. Посмотреть бы. Хотя могу и ошибаться – даже мой вечнозанятой папаша находил свободные полтора часа на игры сборной. Не товарищеские, само собой, потому что товарищеские сборная СССР всегда выигрывала.

Я второй раз оказался в Берлине, и второй раз здесь шел дождь. Положительно, он здесь бывает чаще, чем в Англии. Или я такой счастливый.

Берндт ждал меня на поле – в легком светлом плаще, роговой оправе на носу, с клетчатым зонтом, он был менее всего похож на телохранителя: так, инженеришка средней руки. Или преподаватель черчения – только тубуса не хватает.

– Герр Майнце, – он пожал мою протянутую руку, – Луиджи просил дождаться его. Он будет здесь через двадцать минут. Рейс из Бухареста.

– Что он там забыл? Сигуранце продался?

– Какието дела, – пожал плечами немец. – Расскажет сам. Румынская спецслужба называется «Секуритате». А Сигуранца она была во времена Великой Войны.

– Спасибо, Берни, я буду знать. Ты поправляй меня, не стесняйся, я же всего лишь босс.

– Прошу прощения, герр Майнце.

– Забыли, Берни. Пошли в машину. Незачем мокнуть под дождем – Луиджи такого подвига не оценит.

Лу появился в обещанный срок и первым делом озабоченно посмотрел на часы:

– Берни, мы успеем? Сорок минут осталось.

Правильно – если срываешь начальнику важную встречу, стоит выглядеть еще более озабоченным, чем хозяин.

– Да, Лу, – Берндт сорвал свой мерседес со стоянки так, словно надеялся за отпущенное время довезти меня обратно до Лондона.

Луиджи поднял стеклянную перегородку и Берндт перестал нас слышать.

– Что за бабу опять ты привел в дом, Зак? Тебе мало того, что случилось в мае? Мы ведь так и не нашли ту девицу! Ты уверен, что это не подстава?

– Том сказал?

– И Том тоже. Ты понимаешь, что делаешь?

Мне не понравилось, что Луиджи настолько в курсе моих дел. Нужно это както ограничить.

– Она из России, Лу, – нет, я не оправдывался, просто пытался его успокоить. Не знаю зачем, – она не может быть чьимто человеком.

– Короче, Зак, вот что я тебе скажу! Мне очень дорога моя нынешняя работа. Второй такой у меня может и не быть. И я сделаю все, чтобы работать на тебя как можно дольше. А это значит – исключить ситуации, подобные состоявшемуся покушению. Понимаешь? Ты зарабатываешь деньги – у тебя это отлично получается, а я часть из них трачу на то, чтобы ты и дальше мог заниматься тем, что у тебя получается лучше всего. И это – не топтание молодых курочек. Я хочу знать все о твоих бабах. И я буду это знать, какие бы рожи передо мной ты сейчас не корчил. А еще лучше – женился бы и перестал изводить моих людей.

Наверное, мое недовольство его информированностью отразилось на моем лице. Ну и пусть. В конце концов, я тут хозяин! Но он, конечно, прав тысячу раз. Нужно както прекращать эту порочную практику. Вот сбагрю Серому эту чокнутую и вплотную займусь устройством своего семейного положения.

– Ладно, Лу, не нервничай. Я постараюсь не создавать аварийных ситуаций. Правда. И женюсь.

– Свежо предание, – вздохнул, успокаиваясь, мой телохранитель. – Леопарды не меняют свои пятна.

Он откинулся на спинку дивана и замолк.

Это вроде как «горбатого могила исправит»? Посмотрим. Мне же главное – озадачиться целью.

– Что с Мильке, Лу? Чего он засуетился?

– Думаю, чтото ему донесли о тайных договоренностях Горби и Рейгана на их встрече в начале июня в Москве. Чтото, что заставило его серьезно обеспокоиться. Через, – он бросил взгляд на свои простенькие часы, – двадцать минут спросишь.

Малознание – опасная вещь. Лучше уж вообще ничего не знать. А то столько домыслов голове роится, что поневоле становишься параноиком и шизофреником.

Помещение было тем же, но обстановка его изменилась до неузнаваемости: толпа лакающих пиво джерри, громкоголосый лающий комментатор в четырех телевизорах, выставленных на стол в центре зала, густой дым нервничающих болельщиков – футбольный карнавал не располагал к доверительной беседе. Странно, вроде бы русские с лимонниками играют – что здесь смотреть среднестатистическому немцу?

И понятно, что в назначенное время в кабачке Мильке не появился. Вместо того у Луиджи пиликнул телефон и после непонятного диалога с неведомым собеседником, он поднялся и сказал:

– Они нас вели от аэропорта. Встреча переносится в другое место. У нас двадцать минут.

Ох уж эти мне шпионские игры! Почему нельзя все делать попростому? Зачем эта таинственность, секретность? Как в дешевом голливудском боевике. Хвостыявкипровалы.

Мильке пришел с другим провожатым. Думаю, не хотел светить свой контакт перед одним и тем же человеком, каким бы доверенным он ни был.

Лу вместе с Берндтом в очередной раз отправились покурить. Оглядев забегаловку во всех углах и проверив туалет, за ними удалился и провожатый Мильке.

– Здравствуйте, – Мильке сразу начал говорить на русском. – Прошу простить мне мою подозрительность. Издержки профессии. Береженого бог бережет.

– Что заставило вас так спешить, герр Эрих? – я порядком устал за этот день, и на всякие политические реверансы мне хотелось наплевать с Эйфелевой башни.

– Вот это, – он вынул из внутреннего кармана фотографию и положил ее на стол передо мной.

Вот если бывают в мире слова грязнее матерных, то я очень расстроился в тот момент, что их не знаю. Первый курс, первый звонок и я на крыльце института рядом с Анькой! Еще не лысый, но узнаваемый. В югославской тройке серосинего колера – мама ездила за ней в Москву. Не только за ней, конечно. Но привезла и костюм, пригодившийся мне сначала на выпускном, а потом и в институте. И говорить чтото о невероятном сходстве глупо: если они отследили мою встречу с Анькой в Вене, и за такой срок – за сутки – смогли добыть и переслать эту фотографию, тягаться в шпионском умении с ребятами Мильке мне бессмысленно.

– Откуда у вас это? – мой акцент стал совершенно не нужным.

– В свое время мое министерство добилось для коллег из КГБ таких же прав при работе на территории ГДР, как у нас. Мы стараемся этого не афишировать. И они стараются не сильно разглашать факт, что и нашим сотрудникам дарованы на территории СССР те же полномочия, что и коллегам из Комитета.

Вот это откровение! Хотя чего я удивляюсь? Примерно так же обстоят дела у МИ5 и ЦРУ. Если ЦРУ закон запрещает работать на территории США, то про МИ5 этот закон ничего не говорит.

– И что теперь?

– Если я правильно понимаю, Захар, то ваше нынешнее положение – результат какойто игры ваших органов. Первого Управления. Думаю, что цель этой игры – сохранение потенциала СССР и его приумножение под прикрытием капитуляционистской деятельности вашего лидера. Возможно, с демонтажем социалистической системы.

Я не знал, что ему отвечать. Штирлиц бывал близок к провалу, а я только и делаю что проваливаюсь. И никаких отходных путей. Чертова Стрельцова, как дорого мне встало твое существование!

– Я не настаиваю на непременном раскрытии ваших планов, – продолжал Мильке. – Скажите мне, кто стоит за вами? Чебриков или Крючков?

– От этого чтото зависит?

– Всё.

Вот интересно – кто из них больше устроит Мильке? И почему только эти двое? Ну Чебриков – Председатель КГБ, это понятно, а кто такой Крючков? Кроме фамилии ничего не помню. КрючковГКЧП, но это будет еще нескоро. Кто он сейчас? И почему в вопросе слышится противопоставление этих двух людей? Разве не должны быть наши органы сплоченны и монолитны? Черт меня дернул лезть в рыцари плаща и кинжала! Раскрыли на раздва. Прав был Серый – чем меньше отсвечиваешь, тем легче живется. Однако отвечать чтото нужно. Серый был не в восторге от обоих.

– Ни тот, ни другой, – кажется, мне удалось удивить герра Мильке.

– Третья сила? Кто же?

Была ни была! Не хочется, чтобы сорвалась такая рыба.

– Кручина. Но он все будет отрицать. И понятно почему.

Сказать, что дедушка Эрих удивился – не сказать ничего. Он едва со стула не упал.

– Кручина ведет самостоятельную игру? Так не бывает. Он просто бухгалтер.

Я развел руками: «больше мне сказать нечего».

– Тогда получается, что те деньги, что считаются казной партии и есть состояние Майнце?

И я повторил жест в значении: «ну если ты такой догадливый, то мне добавить нечего».

– Любители, – фыркнул Мильке. – Идиоты. Глупые головы. Или это отчаяние? Не могу понять, почему то, что можно сделать правильно, нужно делать через задницу? Тяжело с вами, русскими, работать. Но приходится. Потому что с теми, кто на другой стороне, работать вообще невозможно. Только подчиняться.

Он недолго помолчал, теребя край белой выглаженной салфетки.

– Я передам вам свои документы, Захар. И буду ждать от вас выполнения ваших обещаний.

Собственно, какой у него на самом деле выбор? Нет никакого. Лучше уж чтото, чем неизвестность.

– Мне нужно, чтобы в то время, когда все случится, ваши сотрудники имитировали уничтожение архива, – это была моя «домашняя заготовка». – Пусть жгут, рвут, режут и кромсают и занимаются только этим. Никто, кроме вас, не должен знать о сохранности переданных мне документов.

– Разумно, – согласился Мильке и потер свои скрюченные ладони. – Мы найдем, что уничтожить. Самое важное соберем – зарплатные ведомости, переписку с руководством пионерских лагерей и кляузы сограждан друг на друга – будем жечь с оркестром, чтоб запомнили навсегда. За них не беспокойтесь, никто не сможет сказать, сколько заплатила Штази герру Шмидту в апреле 1963 года.

В самом деле, у любого ведомства за сорок лет работы скапливается столько макулатуры, что для уничтожения ее потребуется привлечение тяжелой армейской техники. Между тем бумаг, реально чегото стоящих, в этой горе – едва на три портфеля.

– И я хочу исчезнуть из Германии, когда все случится. – Слова дались ему непросто, и он сразу пояснил свое решение: – Мне не нужен суд надо мной в таком возрасте. Мне не нужна такая трибуна. Потомки все равно оценят посвоему.

– У вас есть время выбрать хорошее место. Можете взять с собой нескольких людей, из тех, кто вам дорог или может понадобиться. В разумных пределах. Полк гренадеров даже мне спрятать будет непросто.

– Я сообщу, – Мильке поднялся и потянулся к фотографии, так и лежавшей на столе. – Я сообщу, когда и где следует получить груз. И потом решим, как мне выбраться из Берлина.

Он демонстративно порвал снимок и высыпал обрывки в пепельницу.

– Сожгите, – сказал пока еще всесильный глава «Штази», тяжело развернулся и вышел наружу.

А я понял, что еще десяток снимков и вся моя подробная биография не войдут в те портфели, что мне обещаны. Главное, чтобы исполнитель на месте, тот, что добыл эти снимки, не вздумал копать глубже, выясняя, кто еще исчез вместе с Захаром Майцевым.

Этот длинный день, растянувшийся для меня в какоето бесконечное заполярное утро, когда толком солнца не видно и постоянно висит над головой серая хмарь, подсвеченная рассеянным и тусклым светом, завершился далеко за полночь – когда я вернулся в свою холостяцкую халупу на Риджентканал.

Даже неугомонная Стрельцова уже дрыхла без задних ног, а бедолага Том безрадостно досматривал, как методично голландцы раскатывают в тонкий блин ирландскую сборную.

– Что Том, наши выиграли? – спросил я, плюхаясь рядом с ним на диван и ослабляя галстук, изрядно мне надоевший.

– Мне жаль, сэр. Наши бездарно слили всю игру, теперь поедут домой, – пробормотал охранник. – Да и как бы они выиграли, если эти чертовы русские бегают по полю так, будто в задницы им залили по пинте скипидара? Наверное, каждого из них в номере ждет агент КГБ и они знают, что лучше бы им не проигрывать! А пасы? Восемьдесят пять процентов передач – точно в ноги! Это не у наших, сэр. Если бы вы посмотрели на их Микайлетенко, Беланофф, Рац, громилу Бубнофф, на эту ловкую обезьяну в воротах – Дасаефф, вы бы не спрашивали, кто победил. А у нас забивать вынуждены защитники! Адамс прибежал и чудом спас нас от позорного безответного проигрыша! Кажется, я два часа назад видел игру новых европейских чемпионов, сэр. И это не сборная Бобби Робсона. Зато мисс Анна радовалась и даже три раза поцеловала меня – по числу голов – в щеку. Она тоже поставила пять моих фунтов на свою сборную. И выиграла семь.

– Пропали твои пять фунтов, Том? – его печаль была искренна и глубока, настолько, что остаться безучастным я не смог.

– Как есть, сэр, пропали. Мне жаль. Придется отыгрываться на русских. Завтра поеду к букмекерам, поставлю десятку, что они станут чемпионами. Очень сильная команда.

– Знаешь, Томми, я тебе дам хороший совет. Не ставь на русских. Чемпионами будут голландцы. А русские только вторыми. Все уже решено, – я показал глазами на потолок.

Папаша спрашивал както Серого о том, будет ли сборная Союза чемпионом чегонибудь. И Серый его не порадовал. Ближайшая Олимпиада в Сеуле – последнее чемпионство советской сборной. И все.

– Правда, сэр? – Том вскочил с дивана. – Я знал! Вот знал, что все подстроено против наших! Политкорректность, да? Датчи еще ни разу не были чемпионами? Поэтому? Чертовы букмекеры! Мне братец давно говорил, что нет честного спорта – все куплено! Так хотелось надеяться.

Вот что иногда заставляет меня разевать свой рот? Желание показаться самым умным и осведомленным? Тупой ишак!

Том схватил какуюто газету и стал просматривать букмекерские сводки:

– Тактактак… Шансы русских расцениваются как один к трем, а у Гуллита и ван Бастена один к семи! А на то, что русские будут вторыми – один к двум! Спасибо, сэр! Если я выиграю – половина ваша!

– Гооол! – донеслось из телевизора.

– Кто? Что? – Том встрепенулся и отложил газету.

– Голландцы забили, – сказал я. – Одинноль. Как день прошел? Доложишь?

– Конечно, сэр! После того, как с мисс Анной поработал Кларк, он потащил ее по Оксфорд стрит, потом по Нью Бонд стрит, потом в «Хэрродс», потом на Парк Лейн в «Харви Николс», но и на этом они не остановились. Потом еще были Слоан стрит, опять вернулись на Оксфорд стрит, зашли в Lalique на Кондуит стрит. Как женщины и парикмахеры не устают бродить по всем этим магазинам, сэр? Боб еле приполз, а ведь он очень тренированный человек!

– Конечно устают, Том, но это их работа. Хорошо выглядеть.

– Они потратили четырнадцать тысяч восемьсот тридцать фунтов на одежду и бижутерию, сэр! И еще полторы на стеклянную птичку из Lalique. Еще триста ушло на всякие кофеманикюрыкосметику и солярий.

– Семнадцать тысяч за день? Хорошо развернулся Ники. Это называется: «сделаю это бесплатно»! Что было дальше?

– Дальше поехали к этому фотографу. Ждали час, пока он закончит с какойто голой мисс. Потом он долго ходил вокруг мисс Анны, светил на нее фонарями с разных сторон. Потом два часа фотографировал.

– Где снимки?

– Нету еще, сэр. Их ведь нужно обработать – проявительзакрепитель. Фотограф в студии не на Полароид снимал. Готовы будут через три дня.

– Она довольна?

– Она визжала, сэр! Как семилетняя девочка, которой подарили Барби, Кена и кукольный домик сразу!

Что ждет меня утром?

– А ты сам что думаешь о работе Ники?

– Это трудно описать, сэр. Я не художник. Мисс Анна и без забот мистера Кларка была прехорошенькая, а сейчас… Это нужно увидеть, сэр.

Утром посмотрим.

– Хорошо, Томми, развлекайся, мне пора, устал я сегодня.

– Да, сэр, приятных снов. Сэр? А точно победят ребята Гуллита?

– Точно, Томми. Как и то, что на стодолларовой купюре изображен Бенджи Франклин.

Так и закончился этот суматошный, наполненный беготней и неопределенностью, день.

## Глава 6.

Утром меня разбудила Стрельцова. Вернее будет сказать – та, что раньше была Стрельцовой. Потому что сейчас в ней ничего не осталось ни от комсомолки, ни от инженерастажера. Она оказалась совсем не похожа в новом образе на принцессу Грейс, но и без ожидаемого мною сходства Кларк слепил из нее нечто невероятное!

Если бы она не была такой коротышкой – на любом подиуме ее ждала бы замечательная карьера. И это преображение добавило ей бесконечно много самоуверенности:

– Как я тебе?

– Будьте моею, мисс!

– Губенки закатай, мистер Твистер. Когда мы полетим в Чикаго? Уже девять утра!

Она была одета в легкое платье, из тех, что выглядят простенько, но стоят как популярная малолитражка. Заглянувшее в окно солнце проявило ее силуэт, и я почувствовал себя не очень комфортно.

– Шла бы ты отсюда, мисс Анна. Мне нужно умыться.

– Успеешь, засоня. Как я тебе? – Она зачемто раскинула руки в стороны и несколько раз повернулась на каблуках. – Твой Ники вчера меня замучил: надень вот это, примерь вон то, повернись так, согнись эдак. А потом еще этот второй, неприятный мужик с фотоаппаратом. Зачем это все?

– А, потвоему, раньше было лучше?

Она посмотрелась в мое зеркало, перед которым я наряжался на ответственные встречи:

– Неа. Лучше сейчас.

– Тогда радуйся. Только гденибудь далеко от моей кровати.

– Вот, кстати, что это за «Ньюрка»? – не к месту вспомнила Анька.

Я натянул на себя простынь и попытался отвертеться:

– Понятия не имею. Давай все потом, а? Я еще и не проснулся толком.

И она купилась!

А в полдень мы уже были в небе, прихватив с собой безотказного Тома и суховатого Боба, и еще через шесть часов приземлились в Цинцинатти.

– Зак, ты здесь бывал? – спросила Стрельцова. – Это уже Чикаго?

– Нет, – я тащил ее за руку через здание аэровокзала. – Это не Чикаго. Я передумал. Это ЦинцинаттиСеверный Кентукки. Здесь ехать в три раза ближе. Не задавай глупых вопросов и держи рукой платок – на тебя уже люди оглядываются. Таких дурех штат Кентукки еще не видел.

– А далеко ехать?

– Два часа. А сейчас помолчи, я возьму машину. Нам и Тому с Бобом.

В просторном салоне арендованного Lincoln Town Car – машины внушительной, удобной и не вызывающей ненужного любопытства в силу своей многочисленности на дорогах, было тихо. Стрельцова таращилась в окно на незнакомую Америку, а я вел машину. Позади нас в синем Cadillac Eldorado ехали охранники.

Через час Анька спросила:

– Это Америка?

Я кивнул.

– А где небоскребы?

– В НьюЙорке и Чикаго.

– Странно, – сказала Стрельцова и замолчала еще на час.

I71 – хорошая, быстрая дорога, по которой путешествие в сотню миль покажется любому легкой неутомительной прогулкой. Меньше чем через два часа мы въехали в Луисвилл, по которому я частенько скучал. Особенно по тому времени, что мы провели на ферме Сэма, осваиваясь и свыкаясь со своей новой американской жизнью.

Была середина рабочего дня, и я рассчитывал не попасть в пробки, которые, конечно, не сравнить с ньюйоркскими и лондонскими, но все равно они были бы неприятными, особенно после скоростного хайвэя.

Мне повезло, и мой расчет оправдался.

Припарковавшись на стоянке у офиса, я на минуту замер. Трудно предугадать реакцию Серого, когда я поставлю перед ним живого свидетеля его ранней биографии.

– Значит так, Ань. Серегу здесь зовут Сардж, Серхио Саура. Вокруг всегда крутится много народу. Не вздумай показать видом или словом, что вы хоть немного знакомы. Просто виси на моей руке, как испуганная собачка у модниц, и молчи. Улыбайся как можно больше – всем и по любому поводу. Если уж совсем захочется или будет нужно чтото сказать – лопочи на немецком. Русский пока забудь и ко мне на нем не обращайся. Тем более – к Серому. Я представлю тебя… Никак не буду представлять. Просто – мисс Анна из Вены. Пока что ты моя… спутница. Справишься?

– Попытаюсь, – Нюрка пожала плечами.

– Не нужно пытаться. Если не уверена, что справишься – поехали обратно.

– Нет уж, если привез на другой конец света, то обратно я не поеду. Справлюсь. И знаешь что? Спасибо, Захар. Не знаю, чем и как смогу с тобой расплатиться за все, но… – ее глаза заблестели, а мне сейчас только слез и не хватает!

– Так, все! Соберись, козябра! Пошли.

За два месяца, что я здесь не был, здание чудесным образом преобразилось. Новые неоновые рекламки, расширена автостоянка, двери на фотоэлементах – такие еще и в Лондоне не часто встретишь. На входе черномазый громила в ливрее – в первый раз вижу. Был он толст, могуч и распространял вокруг себя ароматы пота и дешевого дезодоранта.

Едва не скачками он бросился нам наперерез:

– Простите, сэр, вам назначено?

– Да, я к мистеру Сауре, – от моей простоты у негра едва глаза не выпали из черепа.

– Только по предварительному звонку, сэр. Мистер Саура очень занятой человек. Я сожалею, – и он стал смотреть поверх моей головы.

Я оглянулся на Стрельцову – она, как и было велено, глупо улыбалась.

– Послушайте, – я разглядел хитрую вязь на его бейджике, – Фил, я – Закария Майнце, у вас должны быть инструкции на мой счет.

Он посмотрел в список, лежавший на стойке за его спиной.

– Сожалею, сэр.

Думаю, даже назовись я Джорджем Бушем, он не утратил бы своей невозмутимости и так же вежливо послал бы меня к черту. Этому черному было поровну – кто я такой и чем знаменит по обе стороны Атлантики.

– Ваш босс, Фил, если я не ошибаюсь – Алекс Вязовски?

– Верно, сэр, – в его черных глазах не мелькнуло даже тени любопытства.

– Позвоните ему и скажите, что я жду его объяснений.

– Не думаю, сэр, что Алекс станет разбираться. Он тоже очень занятой человек. Будьте добры, не мешайте людям работать. Будете настаивать, мне придется выбросить вас из здания.

Его непрошибаемость начинала меня бесить. Он упивался дарованной ему властью и не соглашался уступить даже самую малость. Царь и бог – последняя инстанция.

Я оглянулся и догадливый Том протянул мне трубку AT&T с уже набранным номером.

– Привет, Алекс! Да, это Зак. Что за обезьяна стоит у вас на воротах? Нет, никакого расизма! Он обезьяна не изза цвета кожи. Мы еще разберемся, почему обо мне он ничего не знает. Да, верно, я внизу. И твой Фил меня не пускает. Позвони ему, побеспокой красавца.

У негра пиликнула рация и шипящий голос Вязовски распорядился:

– Фил пропусти этого человека.

– Хорошо, босс, – негр надавил тангенту на рации.

– И всех, кто со мной, – успел вставить и я.

– И всех, кто с ним, – подтвердил Алекс. – И зайди ко мне вечером, есть разговор.

– Да, босс, – сказал негритос в замолчавшую рацию.

– Мы можем идти?

– Конечно, сэр. Шестой этаж…

– Я знаю! – эта обезьяна будет мне рассказывать, где находится офис, где я провел два года?!

Шестой этаж встретил нас академической тишиной. И здесь тоже все перестроил Снайл: деревянные панели на стенах, мягкие ковры, огромные люстры, картины на стенах с ликами какихто почтенных джентельменов. Если бы я не знал, что здесь было полгода назад, я бы решил, что попал в заведение с трехсотлетней историей – вроде Barclays. Но это все еще был Gyperbore Trust, и логотип на ковре не оставлял места сомнениям.

Нас встретил сам Алекс.

– Привет, Зак! У тебя новая подружка?

– Вроде того, – посмотрю я на тебя, когда эта подружка повиснет на Сереге. – Где наш Сардж? Здесь все так изменилось.

– Идите за мной. Ребятки твои могут подождать здесь, – он на ходу открыл одну из дверей и я кивком головы отправил туда Тома и Боба. – А нам сюда.

Он распахнул тяжелые на вид створки и пропустил нас с Анькой в приемную Сереги.

– Зак! Как дела?! – сразу два секретаря – Линда и Марта обрадовано запищали приветствия. – Ты где был? Кто это с тобой?

Анька сняла с головы косынку и очки… и они обе замолчали растерянно. Особенно смешалась Линда. Ну да, старая любовь не ржавеет. Жаль, что у нас ничего не получилось.

– Здравствуйте, красотки! – я безжалостно прервал повисшую паузу. – Линда, ты все хорошеешь! Марта, как я рад тебя видеть! Без тебя как без рук – все теряю и ничего не нахожу! Вот знакомьтесь, это мисс Анна, моя… спутница, – представил я гостью.

– Guten Tag! – Стрельцова расплылась в самой солнечной улыбке, на которую была способна.

Справа хмыкнул невозмутимый Вязовски, ему все всегда было нипочем. И смутить его чемто мог только корабль инопланетян, грохнувшийся посреди Четвертой стрит. Да и то им нужно было бы сильно постараться с пиротехническими эффектами.

– Пошли, Анна, – я потянул Стрельцову за руку по направлению к двери с простенькой медной табличкой «Mr. S. Saura».

– Там Том и Бригли, – успела вставить Марта.

– Не страшно, – я уже открывал дверь.

– … они делают это просто. Если нужно проголосовать за не очень популярный законопроект, он выносится на голосование за пару минут до обеденного перерыва, и предварительно не оглашается в повестке дня. Привет, Зак! – Фрэнк, как обычно, дымил сигарой и размахивал пузатым стаканом.

– Привет, Сардж, Том, Фрэнк!

– Кто это с тобой? – спросил Серый. – Зачем ты притащил сюда свою…

Он ее узнал. И замолчал, соображая чтото. Думаю – пытался заглянуть в будущее.

– Мисс, позвольте представиться, – Фрэнк не терялся, – я – хороший друг этих господ и вашего спутника – Фрэнк Бригли. Этот суровый мужчина – Том Снайл, вы наверняка читали о нем в газетах или журналах. А это – Серхио Саура, наш идейный вдохновитель на всякие проделки.

Нюрка смутилась, но лишь самую малость. А я обратил внимание, что в открытой двери видны внимательные глаза Линды и Марты.

– К сожалению, Фрэнк, мисс Анна не говорит пока на английском. Только немецкий. Приходится таскать с собой переводчика. Мы познакомились в Вене…

– Думаю, мисс Анне будут неинтересны мужские разговоры, да еще и на незнакомом языке, – сказал Серый, зачемто переставив настольный календарь с места на место. – Зак, может быть, мисс желает осмотреть наш замечательный город?

В самом деле, черт дернул меня тащить сюда Стрельцову! Это все ее напор, а я поддался ему как пацан пятнадцатилетний.

– Ты прав, Сардж, Анне будет скучно. Пожалуй, я попрошу Линду или Марту составить ей компанию в экскурсии по городу?

– Конечно, Зак, – Серый был сама невозмутимость. – Так и сделай. И возвращайся к нам. Есть, что обсудить.

И я потащил Нюрку прочь из кабинета.

После коротких переговоров они с Мартой, немного знавшей немецкий, отправились «посмотреть на реку, ну и так, вообще – пройтись».

Пока в кабинете сидели Снайл с Бригли и обсуждали проталкивание какогото мудреного законопроекта, частично устраняющего действие дискриминационной поправки ДжексонаВэника в отношении Китая, Вьетнама и России, Серега ни словом не обмолвился о Стрельцовой.

Зато когда Фрэнк и Том ушли, он выглянул в приемную, сказал Линде:

– Линда, на сегодня все. Идите домой. Да, прямо сейчас. Скажите там внизу, что я больше никого не принимаю сегодня. Даже если на Кентукки упадет метеорит – меня не беспокоить.

И, прикрыв дверь, развернулся ко мне:

– Теперь с тобой разберемся, бабник хренов. Ты зачем ее сюда приволок?

– Это кто кого приволок еще! Сардж, я все прекрасно понимаю. Но ты тоже пойми – я приезжаю в Вену, а том вот это!

– Непринципиально кто кого приволок. Ты вообще в своем уме? Что ты делаешь?! Как она оказалась здесь?! Впрочем, я знаю как. Что ты придумал, чтобы подобного больше не происходило?

– Не ори, а? Я сам уже не рад. Можно было бы сделать иначе – я бы сделал. Подумай сам: вернулась бы она в нашу Хацапетовку и стала бы всем подряд рассказывать, что видела международного дельца Закарию Майнце, как две капли воды похожего на Захара Майцева! Не думаю, что такое развитие событий тебя могло бы устроить. Не убивать же ее?

– Да уж. Вот что ты за человекто такой, Закария Майнце? Одной рукой гладим, другой гадим?

– Сардж, ну хватит. Я сам себя уже сто раз наругал. Усы отращу, обрею окончательно лысину, очки сделаю, и пойду по стопам Арнольда в спортзал. Буду жрать протеин и всякую химию, чтоб прибавить фунтов сто.

– Пожалуй, это может сработать. Не откладывай. Я тоже так же сделаю. Лишним не будет.

– А как она тебе вообще?

Серый скорчил какуюто непонятную кислую мину, словно только что слопал десяток лимонов.

– Ты привез большую проблему, Зак. Разве она может мне нравиться? Даже если выглядит при этом как кинодива?

Чегото такого я и ожидал. Не хотел верить, но в глубине души знал, что так и будет.

– Она ехала к тебе, Сардж. И я, между прочим, изрядно потратился, чтобы она стала похожа на женщину, а не на плакатный образ комсомолкиударницы.

Серый подошел к стене, нажал на какуюто потаенную кнопку и открыл сверкающий стеклом бар.

– Бурбон от Джоша будешь?

– Буду. Как у него дела?

– Воюет с PepsiCo. За дистрибьюцию «столи». Сейчас в Москве с «Союзплодоимпортом» переговоры ведет. Сменил очки на линзы, завел постоянную подружку. Бывшую жену сплавил кудато в Южную Америку командовать представительством. Детей оставил с собой.

– Ты о Джоше Келлере говоришь?

– Других Джошей с бурбонами у нас нет.

– Удивительно. Он же раздолбай и пьяница! И что на него так подействовало?

– Жизнь, Зак. Жизнь. Когото ломает, когото возносит. У Джоша теперь все хорошо.

– Тогда наливай.

Мы чокнулись и поставили стаканы на стол. Мне пить не хотелось, потому что много нужно было рассказать.

– Что у тебя новенького? – мы одновременно спросили друг друга и рассмеялись.

– Давай я первый на правах гостя?

– Годится, – Серый согласился и пригубил виски. – Начинай.

И первым делом я погрузился в подробный отчет о взаимоотношениях с Карнаухом. О его взглядах на золото и нынешнем положении дел в международной торговле. Серега несколько раз переспрашивал, дважды просил вернуться и повторить тезисы Юрия Юрьевича и в конце надолго задумался. Я собрался перейти к делу Мильке, но он жестом остановил меня, достал из холодильника еще льда, бросил по паре кубиков в наши стаканы и плеснул в них еще бурбона.

– Подожди. Значит, загадку Карнауха ты разгадал. Про Ротшильда. Тогда почему на этом и остановился? Какие ты сделал выводы из беседы?

– Ну, что на золоте можно хорошо подняться. И оно всем очень нужно. И чем больше его соберешь, тем больший вес будешь иметь.

– Ндя… какие ограниченные люди нынешние богатеи.

– А что не такто? Что я должен был понять?

Серый тяжело вздохнул, словно был я тем самым нерадивым учеником с картины Решетникова «Опять двойка».

– Ты вышел на Карнауха, ты с ним работаешь, но ты не видишь дальше собственного носа. А вывод простой: все, что мы с тобой здесь мудрим, без определенных шагов будет бесполезным! Да! И не делай такие страшные глаза. Все, что мы здесь намутили, можно будет вернуть обратно благодарному американскому народу по одной простой причине: мы не сможем вести самостоятельную денежную политику в России. А если этого не будет, то любые наши вложения станут просто системой перекачки денег из наших кубышек в подвалы Citicorp, JP Morgan Chase, Wachovia и The Firm. Тот, кто в стране будет контролировать выпуск денег, тот и будет рулить правилами инвестирования и развития. Большевики не зря захватывали вокзалы, телеграфы и банки. Транспорт, связь и деньги – вот составляющие реальной власти. Все остальное – дело наживное. А мы с тобой, горефинансисты, решили ограничиться вокзалами и почтой. Твоему Карнауху нужно памятник во весь рост на площади Дзержинского поставить. Вместо Железного Феликса.

В самом деле, Карнаух к этому и вел мысль – у кого есть много золота, тот и царь горы. Тот и может выпускать любые деньги. Но пока большая часть золотишка не у нас, да бог с ней большей, просто значимая – мы всего лишь исполнители чужой воли и обладатели просто вороха условно ценных бумажек.

– Нужно озаботиться установлением контроля над Госбанком России, – продолжал Серый. – Ведь когда все случится, эмиссию рублей обязательно привяжут к золотовалютным запасам, в которых золота мало, а валюты много. То есть, по сути, поставят рубль в жесткую зависимость от количества имеющихся долларов. А значит, его курсом можно будет манипулировать по своему желанию.

– Ну не такие же они дураки, чтобы отдавать право на печатанье денег в чьито чужие руки? Госбанк он потому и Госбанк, что Государственный и работает в сотрудничестве с Правительством. Нужно Правительству больше денег – нарисуют больше, нужно уменьшить – изымут. Не думаю, что ктото из тамошних государственных мужей решится на добровольную передачу такого инструмента в частные руки.

Серый подошел ко встроенному в стену шкафу и добыл из его недр старую газету.

The Washington Post от 24 декабря 1913 года.

– Прочти на развороте. Вот таким образом доллары стали не американскими, а ФРС – независимой от правительства и Капитолия структуры. Чтобы правительству нельзя было делать всяких глупостей, свой кошелек оно отдало в чужие руки. Вопрос: если от правительства система независима, то от кого зависима? Акционеры ФРС – американские банки. Но вот держи еще документ.

Он положил мне на колени картонную папку с тесемочками – точно такие были у мамы, когда она трудилась бухгалтером в ОРСе. Только там порусски было написано «Дело N___», а здесь красивым шрифтом «RAND Corporation».

– Что это?

– Это отчет об исследовании рынка, заказанном Снайлом этой уважаемой корпорации год назад. Не слышал ее славного имени? Поинтересуйся какнибудь. Интереснейшее прошлое. И еще более замечательное будущее. По большому счету мы с тобой сейчас играем против ее аналитиков. А цель у Тома была простой: он хотел выяснить конечных бенифициаров любых компаний – американских, японских, европейских, африканских. И вывод аналитиков очень интересный. Если отбросить коммунистическую часть мировой экономики, то можно сказать, что все в мире выпускается на заводах двух сотен корпораций. И ребята из RAND считают, что их количество постепенно будет сокращаться. Из списка будут выбывать слабейшие. Примерно одна компания в год. Иногда две. В кризисные годы – десяток. Но самое интересное, что в списке конечных владельцев большая часть – примерно две трети – банки. И вот кому принадлежат они – не смогли установить даже специалисты RAND. Или не захотели. Есть лишь неподтвержденные догадки. Коекто уверен, что вся экономическая мощь Америки сосредоточена в руках представителей трехсот фамилий. Они не все известны широкому кругу и не часто светятся в газетах. Часть из них орудует из тени, другие даже становятся президентами и вицепрезидентами. Но именно им в конечном итоге принадлежит ФРС и бесконтрольное право печатанья денег. Аудит ФРС не проводится с самого ее основания! Что там происходит внутри – не знает ни один правительственный чиновник.

– Да какая разница? Если правительство формирует этот твой комитет трехсот и он же владеет деньгами, то значит, правительство владеет ФРС.

– Возможно. Но разве ты хочешь, чтобы деньгами России владел этот «Комитет трехсот»?

– Как он сможет владеть? В России Центробанк принадлежит государству.

– Пока принадлежит, – Серый задумался. – Чтобы передать его в частные руки нужно совсем немного. Организовать несколько денежных реформ, начать выпускать деньги в необыкновенных количествах – чтобы страна захлебнулась в инфляции и потеряла доверие к деньгам и Правительству. Затем устраиваем газетную шумиху, что независимый Центробанк будет лучше справляться с возложенными на него обязанностями и вуаля! – народные массы желают именно этого. И знаешь что? Его даже передавать в частные руки не станут. Пока не выработаны способы контроля за оперативным управлением – он всецело будет в руках своего главы и его замов. А если еще в норме закона протащить мнимую подконтрольность…

– Как это? – мне показалось, что Серого совсем уже понесло в какието юридические дебри.

– Допустим, пропишем в законе пункт о том, что раз в полгода Председатель Центробанка отчитывается перед Верховным Советом. Но не указываем, каким образом Верховный Совет может воздействовать на этого человека по итогам отчета. И выходит, что ответственность как бы есть, но она не наступает, потому что неизвестна ее мера и орган, уполномоченный на взыскание. Я, к примеру, могу хоть ежедневно отчитываться перед Конгрессом, но сделать они со мной ничего не могут. Понимаешь? Ну еще разбавим закон всякой мелочевкой вроде того, что любые изменения в Законодательстве о Центральном банке могут производиться только с разрешения его главы или экспертного совета при банке – для пущей независимости. Все, круг замкнулся. И теперь нашим банком владеет тот, кто владеет его Председателем Правления. И это не обязательно Президент, Генсек или Предсовмина. А место такое, где отказаться от моментального личного обогащения очень сложно.

– Да ну, придумал ты, Сардж, ерунду какуюто. Так не бывает. Это нелогично и неумно.

Серый меня как будто не слышал, он в три прыжка переместился за стол и принялся изображать какието странные схемы со множеством аббревиатур, понятных только ему.

Через десять минут он оторвался от своего увлекательного занятия. Я успел бегло просмотреть старую газету, полистать отчет RAND и поковыряться в содержимом холодильника.

– Он прав, – Серый задумчиво смотрел в окошко и чесал висок. – Нам нужно золото. Много золота. И контроль над российским Центробанком, когда он появится. Иначе в кресло Председателя Правления Центробанка пролезет товарищ Геращенко. И сделает государственный банк своей кормушкой! Помнишь, я тебе рассказывал о русских олигархах? Они никто, мелочь пузатая по сравнению с «Гераклом» – так льстиво его будут называть сподвижники. Ктото из русских нуворишей приватизирует нефть, ктото уголь, комуто даже достанется золото и уральские изумруды. А Геращенко приватизирует то, в чем считается лучшим профессионалом – русские деньги. Все. Лет на десять. И будет выдавать стране по своему усмотрению. Нам с тобой такие деятели не нужны. Лучше уж на берегу еще не раз крепко подумать – вопрос очень важный и его пускать на самотек нельзя ни в коем случае. Еще чтото интересное есть?

Я посмотрел на часы – Анька уже бродила гдето часа полтора. Еще столько же у меня наверняка есть.

– Я затеял игру с Эрихом Мильке. По совету Бельфингера.

– Рассказывай, – у Сереги лицо стало пепельносерым.

И еще полчаса я распинался о подробностях своих встреч с немецким министром. О перспективах и надеждах.

– Зак, у меня такое ощущение, что в нашем плане самый непостоянный и неопределенный фактор – это ты, – сказал Фролов после того как я сообщил ему о своем шпионском фиаско. – Не какието зловредины из Вашингтона, а ты, Зак! Трудно было посоветоваться?

За последние годы мой друг испортился. Он превращался в какогото вечно брюзжащего зануду. Поучения, наставления, откровения – надоело до невозможности. Все идет как нужно! Не без шероховатостей, но это и интересно!

– Разве плохо вышло, Сардж? Документы он отдаст, кидать его я изначально не собирался. А потом, когда вывезу его из Германии, он всецело будет в моей власти. Зато представляешь, какие бомбы могут оказаться в его документах? Разве плохо взять за тестикулы какогонибудь голландского бонзу? Я уверен, там будет, чем поживиться!

– Смотри, Зак, не испорти задел. Второй раз начать будет практически невозможно. С покушением разобрался?

– Разбираемся. И разберемся. У тебято что?

Серый неопределенно хмыкнул.

– А у меня, Зак, моральные терзания. Помнишь Чернобыль? Я ведь знал о событии, но не сказал никому. Потому что не понимал как его предотвратить. По крайней мере, я себя этим успокаивал.

– Два года уже прошло. Мой фонд начал распределять путевки для участников ликвидации аварии на Кипр – терапия, восстановление. Уже сотни три отдохнули.

– Это все не то. Ведь знай я чуть лучше ситуацию, не испугайся раскрыться – и ничего не случилось бы. Наверняка.

– К чему ты это вспомнил, Сардж?

– Понимаешь, дружище, через месяц я планирую приобрести Occidental Petroleum. За половину цены. После большой аварии на нефтяной платформе Piper Alpha. Это там, в Северном море.

– И?

– Там погибнет больше полутора сотен человек. Но если они не погибнут – купить ее будет невозможно! И вот она дилемма: либо я пытаюсь предотвратить катастрофу и остаюсь с носом, либо равнодушно смотрю, как люди тонут и сгорают, и получаю хороший актив. Вот такой выбор. Пока событие было далеко, мне казалось, что я справлюсь какимто образом, а сейчас… Не знаю, Зак. Не знаю, что делать. А получить хочется! Да и Хаммера немножко наказать за его «помощь» Советской России тоже хочется.

– Ты знаешь, что там стряслось?

– В общих чертах.

– Тогда как ты собираешься повлиять на событие?

– Можно повсякому. Имитировать утечку нефти или газа с соседних платформ, чтобы успели их отключить, заслать какогонибудь правительственного инспектора…

– Чтобы и его тоже взрывом накрыло? – такой способ убийства чиновника показался мне изысканноизощренным. – Егото ты за что невзлюбил?

– Не цепляйся. В общем, придумать можно. Но тогда можно сказать компании «байбай».

– А «Тексако»?

– Понимаешь, Зак… с «Тексако» еще года на три канитель. Такие дела быстро не делаются. Все потихоньку движется в заданном русле. И если бы у нас появилась небольшая нефтяная компания – стало бы немного проще и с «Тексако».

– Тогда я вообще не понимаю твоих терзаний, – я подошел к окну и посмотрел на стоянку. Мой «Линкольн» стоял, а «Кадиллак» Тома и Боба гдето все еще катал англичан и Стрельцову. – Делай, как собирался. Лес рубят – щепки летят. Ты не сможешь спасти всех. В Африке ежедневно от голода и всяких революций гибнет народу больше, чем на десятке таких платформ. Давай отправимся туда. И станем спасать голопузое население Намибии? Там алмазы – может быть чтото и нам перепадет за хлопоты?

– Если станем спасать нищих негров? Вряд ли.

– Ну вот, что и требовалось доказать. В общем, я так думаю: делай свое дело, в конечном итоге тем же африканцам полегче станет. Еще есть чтонибудь интересное?

– Интересное? – Серый подошел ко мне встал рядом. – Конечно! У нас все интересно. На днях Снайл встречался с Серхио де Кастро. Тезка. Слышал о таком?

– Потвоему я должен знать всех латиносов?

– Ну уж одного из «отцов» чилийского экономического чуда ты знать должен?

– Зачем это мне? – я на самом деле не понимал. – Знакомство с еще одним гением? Их и так в избытке.

– Возможно, возможно. Я здесь решил немножко просветиться на предмет «экономических чудес» разных времен и континентов. Этот де Кастро был министром финансов в начале восьмидесятых в Чили. Ты же читал наверняка в прессе их истерику о неимоверных успехах МВФ и «шоковой терапии» в пиночетовской Чили?

– Попадалось чтото.

На самом деле я уже давно ничего не читал – не было времени. Какой смысл чтото читать, если все напечатанное больше чем на половину ангажированные поделки для успокоения мятущейся общественности? А вторая половина – обычный новостной фон вроде землетрясений и наводнений.

– Он пребывает в святой уверенности, что их реформы открыли перед Чили широкую дорогу к вершинам мировой табели о рангах. Все заслоняют проценты роста ВВП. И то, что в стране чудовищная олигополия, и треть населения за чертой нищеты, разоренная инфраструктура, в которую уже пятнадцать лет никто не вкладывал ни цента, ни песо, или что там – в Чили? – ни в дороги, ни в больницы. Сеньора де Кастро волнуют только цифры в отчетности.

– Еще наверняка свой собственный кошелек, – добавил я.

– Самособой. Уже сейчас известно, что они с братцем хорошо погрели ручонки на доброте Пиночета. Сам де Кастро прикупил по дешевке электростанцию (привет Чубайсу!), а братец его – национальную авиакомпанию. Молодцы. Загнал сеньор де Кастро свою страну в бесконечные долги. По его мнению, двадцать миллиардов долларов внешнего долга, разворованного, кстати, внутри страны его первейшими друзьями – сущая безделица. Схема «облагодетельствования» Родины проста как фигура из трех пальцев. И я имею в виду не фигу. Берется государственная компания и продается по дешевке сеньору Хулио – это такая приватизация. Я понимаю корейские чеболи отдали определенным семьям, но разница в том, что эти чеболи никогда государству не принадлежали и строились получившими их людьми с нуля. Им отдали не сами предприятия, а возможность приемлемо кредитоваться и добрую волю правительства. Однако, вернемся к нашему сеньору Хулио. Эксплуатирует этот «эффективный» сеньор бывшую государственную компанию в хвост и гриву, набирает под нее огромные кредиты, переводит прибыль и кредиты в свои оффшоры и вот готовый кандидат на банкротство: денег нет, рабочие бастуют, товарищ Пиночет бесится. Как решить головоломку? Как избавить страну от эпидемии банкротств? У наших «чикагских мальчиков» – последователей Фридмана готов рецепт! Национализация! Ты понял, да?! Берется предприятие, генерирующее прибыль и отдается частнику. Он благополучно проводит похоронный обряд над еще живым объектом и возвращает его обратно государству в виде мумии! Обвешанное долгами, как шарик блохами, предприятие выкупается у владельца за общественный счет! Дальше: на колу мочало, начинай сначала. Государство обновляет фонды, технологическую базу, расплачивается с долгами, и… новая приватизация! Красота! Плесни мне еще немножко, – Серега протянул мне пустой стакан. – Когда много размышляю – повышается температура мозга, влага из организма испаряется сильнее, в горле пересыхает, требуется восполнить ее недостаток. А поскольку спирт гигроскопичен, то количество требуемой выпивки растет с каждым новым глотком.

– Ты даже под бытовое пьянство норовишь теоретическую базу подвести, – мне стало смешно.

– Я даже график иссушения составил, – похвастался Фролов. – Шучу. В общем, выводы, к которым я пришел после этой беседы, еще сильнее укрепили меня во мнении, что рост ради роста – путь в никуда. Этот рост нужен только для отличной статистики под привлекаемые кредиты.

– Разве кредитование – это не важно?

– Разумеется, важно. Но еще важнее – на что ты берешь кредиты? Единственное, на что можно брать кредиты – на обновление технологической, производственной базы. Когда короткое использование чужих денег сулит тебе такой прирост прибыли, который покроет обслуживание кредита и превысит прибыль от использования изношенного оборудования. Любой другой способ «освоить» чужие деньги – путь в долговую яму. Правду сказать, последние разработки особо «одаренных» экономистов утверждают вот что: кредитоваться предприятию нужно всегда. И соблюдать некоторый баланс между своими и заемными средствами для уменьшения налогооблагаемой базы. Этот баланс зависит от законов страны, налогообложения, внутренних процессов на предприятии, коньюнктуры рынка. В таком положении есть некий потаенный смысл, и точное выдерживание баланса способно принести небольшой дополнительный доход в пару процентов годовых, но работает подобная схема только в отношении гигантов. Когда владелец прачечной пытается жить по этим рекомендациям – он быстро оказывается в заднице. Потому что сохранение оптимального баланса обходится ему дороже, чем приносимая выдерживаемым балансом прибыль. – Серый перевел дух, – такие дела.

– Альенде тоже не подарок, – заметил я. – Да бог с ними. Думаю, тебе эти беседы на пользу пойдут. Я в грандполитик ничего не понимаю – тебе и карты в руки. С Ричем все гладко прошло?

– Волшебно! – Серый закатил глаза под верхние веки. – Столько благодарностей пожелавшим остаться неизвестными патриотам Америки, столько разгневанных воплей в прессе, столько требований обуздать распоясавшихся финансистов – душа радуется. Те миллионы, что за поимку нам сулили, я отправил в Фонд больных СПИДом. За вычетом налогов, разумеется.

– Это еще зачем? А чего не в Фонд дикой природы?

– Этим отмывальщикам? Да никогда! – Серый едва не уронил принимаемый стакан с бурбоном. – Не может быть чистой организация, созданная штатным главой Бильдербергского клуба. Предложи уж сразу перевести на счета какойнибудь масонской ложи. Наверняка у этой конторы есть двойное дно. Нет уж. Пусть они сами себе на подрывную деятельность зарабатывают. Я лучше Майка Дукакиса поддержу на выборах. Пока что у него есть шансы. Да и Уилкокс советует не отстранятся от политических гонок – важно, чтобы наши люди мелькали на вашингтонском Олимпе. Правда, победить должен Буш. Но чем черт не шутит? Бойский и Ландри поддержат Дукакиса, Снайл и Келлер – Буша. Выигрыш в любом случае будет больше, чем если пережидать в стороне. Бригли уже в контакте с обоими избирательными штабами. У Дукакиса его даже любят. За совет не лезть кандидату в танк, провоцируя поговорку «Дукакис на танке». Скажи – смешно звучит?

– Обхохочешься. Дукакис – это автор очередного «экономического чуда»? Напомни.

– «Массачусетское». Снижение безработицы до двух с половиной процентов с двенадцати, рост производительности, 128шоссе – филиал Силиконовой долины. Экономическая надежда Америки. Рейгана им не хватает.

– Это бостонский губернатор?

– Ага, он. Никто, правда, не пишет, что достигнуто это за чужой счет и на самом деле весь успех Бостона – сплошной «гудвилл» в сухом остатке. Только деловая репутация и ничего больше. Попростому «пшик». И стоит автору «реформ» немного ослабить вожжи, вся тележка с грохотом рухнет в очередной обрыв. По облигациям штата уже едва ли не отрицательная доходность. Зато надежность три А.

На дороге показалась машина с Нюркой. Я решил закруглить разговор:

– Сардж, если я правильно понял, у тебя нет больших нареканий к тому, что происходит в Европе?

– Ты имеешь в виду свою деятельность? Перестань глупо рисковать своей головой и все станет идеально. Разберись с покушением, не обманись с Мильке, тяни тему с взаимопроникновением Европы и Союза – не нужно ждать государственных договоренностей, их может и не быть. И еще, мне кажется, ты совсем забил на Азию?

– Есть такой момент. Но там пока ничего не происходит. Потихоньку чтото копится.

– Начинай ковырять азиатов на ту же тему, что и в Европе, – положительно, этому человеку никогда не наскучит поучать. – Я же тебе рассказывал про Джобса?

– Это «Apple»?

– Да, верно. Джобс всегда хотел быть Sony. И, в конце концов – стал американским Sony.Даже больше, чем Sony. Промышленный дизайн, в котором азиаты необыкновенно сильны сейчас, еще сослужит нам хорошую службу. Так что придумывай – как наладить мосты и извлечь профит. Мацушита, Кубота, Сумитомо, Мицуи, Ямаха, Тойота, Камацу – их едва ли не больше, чем в Европе. Целый куст производителей электроники. Бытовой и промышленной. Массовой и штучной. Судостроение, первоклассная металлургия, автомобилестроение. И в клубе Енох азиатов хватает.

– В клубе кого?

– Не кого. В Клубе Енох. Неформальное объединение старейших фирм в мире – кому за двести лет. «Беретта» из европейских самая громкая, остальные – всякая мелочевка вроде мясников да стеклодувов. Ну и само собой, банки туда не входят, а то бы она только и состояла из итальянских и швейцарских банков. А самая старая компания – японская. Потому что со вниманием относятся к мелочам. И это действительно важно. Честно сказать, и японцы там представлены всякой ерундой вроде водкоделов да булочников, но это не важно. В общем – присмотрись к реальному производству в Азии. Скоро предстоит лезть в Китай, нужно разбираться в вопросе хоть немного. Чтобы дров не наломать. Опять же чеболи южнокорейские – интересный феномен и стоит прикинуть организацию чегото подобного у нас. Пока просто оценить – годится или нет?

– А сам?

– Зак, мне здесь работы – выше крыши. Треть мирового капитала крутится в этой стране. Между НьюЙорком и ЛосАнджелесом. Сейчас Снайл крутит Fitch – если слияние выгорит, у нас будет свое рейтинговое агентство со стопроцентной надежностью. И здесь, в Америке, сидит наш главный оппонент…

У менято как раз сложилось иное мнение о местопребывании нашего противника. Мне казалось, что ходит этот невидимый обывателю парень по улицам лондонского Сити. Но скорее всего, это просто многоголовая гидра – несколько голов в Лондоне, по паре в Токио и Париже, и остальные в НьюЙорке и Чикаго.

Но возразить я не успел, потому что в этот миг затрещал мой телефон.

– Сэр, – раздался в нем голос Боба. – Мы приехали. Что делать дальше?

Серега слышал всю фразу, поэтому молча подошел к встроенному в стену шкафу, извлек из него легкий пиджак и набросил его на плечи.

– Скажи своему человеку – пусть подождут на стоянке. Через десять минут мы спустимся.

Я передал Бобу его распоряжение.

– В общем, присмотрись к Азии, Зак. Сингапур, Гонконг, Токио, Сеул и Пусан – это очень важно. Позже добавятся Шанхай, Пекин, Манила, Джакарта. Протянешь резину – потом может оказаться поздно. И… мне одному точно не управиться. На тебя вся надежда. И не только это. Сергей Михайлович, конечно хорош, но мнится мне, что не помешали бы еще и сторонние контакты. С национальными республиками – понимаешь? Узбекистан – золото, уран, другие металлы, газ, хлопок. Мурунтау, Зарафшан – крупнейший в мире золотой карьер. Вокруг месторождения целый город выстроен в сорок тысяч человек жителей и все работают на добычу золота! Два миллиона унций в год – четыре девятки! Чистейшее! Это худобедно пятьдесят семь тонн ежегодно – треть от всего добываемого всем Советским Союзом. Туркмения – газ и нефть. Казахстан – тоже всего понемногу. И места везде болееменее обжитые. Если мне память не изменяет, то уже через пару месяцев в Союзе откроется первый кооперативный банк – гдето в Средней Азии. То ли в Намангане, то ли в Чимкенте. Нужно успеть втереться в доверие к нарождающемуся байству, пока оно не раздало свои копи всяким Spanish Mountain Gold да Newmont Maining с Barrick Gold.

– Окей, Сардж, – а что мне еще оставалось делать, кроме как согласиться? – Закончу с Мильке и покушением, и уеду к Хироши и Катсуро. По пути заскочу в Ташкент и Ашхабад.

– Вотвот, посмотри, чем там ребята занимаются. И Среднюю Азию подгребай под себя. Карнаух тебе наверняка подробнее о золотишке расскажет – должен знать своих поставщиков персонально. А может и присоветует что путнее.

– Хорошо, я поговорю с Юрием Юрьевичем. Сардж, едва не забыл! Дырявая моя голова.

– Говори уже. – Серега уже знал, конечно, что я ему скажу, но это было как акт доверия – произнести слова вслух.

– Я подумываю стать королем Андорры.

Он застыл у самой двери, оглянулся и, встретившись со мной взглядом, пробормотал:

– Yopta! Все бы тебе баловаться! – Он выглядел очень удивленным. – Вроде взрослый человек уже. Делай, как знаешь. На коронацию только позови. Я не поеду, но ты все равно позови.

Мы вышли из кабинета, и Серый сразу сменил тему разговора. Видимо опасался чужих внимательных ушей.

– В общем, думаю у Дукакиса неплохие шансы. Поддержим его… Представляешь, ко мне недавно пришел один забавный человечек. Так меня развеселил, что я целую неделю не мог успокоиться.

– Поделишься? – я поддержал его игру.

– Конечно. Назвался Кеном Бишопом. Черный, лет тридцати. Долго морочил мне голову рассказами о своих знакомствах со всеми небожителями с Уоллстрит, потом выяснилось, что этот пройдоха – бизнесконсультант. Говорит: «я, говорит, изучу вашу организацию, составлю всесторонний отчет о деятельности вашей компании и предоставлю несколько рекомендаций, которые позволят вам эффективнее управлять вашим бизнесом»! Он практически гарантировал мне увеличение прибыли на десять процентов! Даже не заглядывая в годовой баланс ни одной из наших контор. И за эту услугу он попросил сущую безделицу – всегото два процента годовой прибыли! Это по последнему году около… около… Много, короче. Ушлый пройдоха! А бизнес этот в самом деле должен быть прибыльным. Я имею в виду консалтинг. В мире много людей, которых вдруг вынесло на самую верхнюю видимую ступень богатства. Сто миллионов, миллиард, десять миллиардов – и человеку кажется, что все вокруг озабочены только тем, как бы у него эти деньги отнять. Хотя в этих миллиардах денег и живых материальных активов – кот наплакал. В его обостренной паранойе, естественно, есть рациональное зерно, но только лишь зерно. Однако пользуясь этой неуверенностью, на свет божий вылезают вот эти «гуру от бизнеса», которые сами ничего не сделали, но обладают «уникальными знаниями» по совершенствованию бизнесдеятельности. Энциклопедисты хреновы.

– Ну, чтобы воспитать олимпийского чемпиона не обязательно самому быть олимпийским чемпионом. Мне так кажется, – мы уже добрались до лифта и я пропустил Серого вперед.

– Точно. Но выиграть хотя бы раз в жизни областные соревнования – нужно. А здесь – только один апломб, ученая степень Гарварда или школы бизнеса Беркли и огромная практика в развеске лапши на уши. Так теперь делается бизнес. Помоему на его носу даже следы кокаина остались, купленного на халявные деньги, разумеется.

– Ты тоже заметил это увлечение?

– Увлечение? – Серый сделал круглые глаза. – Это какаято эпидемия! Снайл выпер уже троих за употребление наркоты на рабочем месте. У Бригли, помнишь, был помощник с польской фамилией? Аааа… забыл фамилию! Полански! Точно – мистер Полански. У того дочь и сын – оба в лечебнице. А ты говоришь – «увлечение». Взорвать косячок перед началом рабочего дня уже стало у наших «эффективных менеджеров» доброй традицией. Вечером, чтобы расслабиться – чтонибудь гораздо тяжелее. Они так устают, так устают, бедняжки.

– И что ты?

Серый непонимающе посмотрел на меня: «дескать, а чего я? Я еще ни разу!»

– С консультантом как поступил?

– А! Дал ему кейс с «Винокурнями Келлера». Знаешь, что он мне посоветовал?

– Откуда? Даже боюсь помыслить!

– Он предложил мне начать параллельно выпуск безалкогольных напитков на основе кукурузного сиропа! Потому что кукурузы производится с избытком и наши фермеры не успевают ее перерабатывать! Ты слышал когданибудь о кукурузном сиропе?

– Неа! – я помотал головой как веселый пес.

– Вот и я не слышал. Мамалыга какаято жидкая должна получиться. Бееее…

– И что ты?

– Купил его хозяев – «Траут энд Партнерз», они, кстати, местные – из Олд Гринвича. И теперь эти парни работают на меня. В планах – выстроить самую большую консалтинговую сеть на Восточном побережье. Милтон из юридического там сейчас рулит. Бьется с бывшим хозяином – Джеком Траутом. Этот дядька выпустил пару книжонок и теперь считается говорящей иконой бизнеса. Хотя собственных достижений не очень много. Но все равно это будет получше какогото неизвестного науке кукурузного сиропа.

Последнюю его фразу услышала Марта, стоявшая перед раскрывшимися дверями лифта.

– Из кукурузного сиропа производят конфеты, прохладительные напитки. Бывший мамин муж имел небольшое производство, – сказала она.

– Век живи, век учись, – наставительно заметил Фролов. – Как экскурсия?

– У твоей знакомой, Зак, очень странный выговор. Она из лужичан? Или из австрийцев?

– Даже не из Намибии, Марта! Не поверишь – она русская. Из Советского Союза. Из России.

Марта оглянулась и внимательно посмотрела кудато вглубь паркинга.

– Серьезно? Видела я русских в НьюЙорке. Угрюмые они. Анна не такая.

– Она из новых русских, – сообщил я, вспомнив серегины байки о красных клубных пиджаках.

– Есть и такие? – спросила Марта.

– Пока еще немного, но уже появляются.

При моем появлении в обществе Фролова, охранник Фил побледнел и постарался сделать вид, что оченьочень сильно занят разговором с мойщиком окон.

Из второго лифта вышел Алекс и присоединился к нам. Он стал настоящей серегиной тенью, иногда незаметной и почти бесплотной, но чаще всего – вполне себе материальной и внушительной. Он показал негру какойто знак и тот сник окончательно. Мне даже стало жалко этого человека. Ведь он на самом деле думал, что его работа важна и комуто нужна. Вместо того, чтобы крутить гайки на местном заводе Форда, он целый день слоняется по холлу здания и мешает людям работать своими идиотскими придирками. Вроде чтото охраняет. Думаю, он в большей степени предназначен для отпугивания неадекватных психов, чем для реальных злоумышленников. Но онто думает как раз наоборот! Что именно на нем лежит последний рубеж обороны здания. Что зарплата, которая ему платится, очень мала по сравнению с той невообразимой важностью, что выделяет его функции из обязанностей сонма других столь же «бесценных» работников. Мухтар черномазый!

От этой мысли мне стало смешно и я решил не быть таким кровожадным, каким себе представил меня этот в общемто несчастный человек. Пусть думает, что комуто нужно его присутствие на первом этаже фроловского здания.

Мы попрощались с Мартой и длинной кавалькадой в четыре машины – Я с Томом, Боб с Анькой, Серый с Алексом и в последней, видимо, сидела еще пара парней из хозяйства Вязовски – поехали за реку. В Индиану. И это было необычно. Там я еще и не бывал толком.

Еще через полчаса мы выехали за Ланесвилл и вскоре свернули с дороги, ведущей к Корайдону, в поля. Попетляв немного по грунтовке, въехали на какуюто ферму. Очень похожую на ту, которой владел Батт. Двухэтажный коттедж, пара сараев, лохматый пес во дворе. Ничего похожего на обитель одного из богатейших людей на свете, по единственному чиху которого может запросто рухнуть какаянибудь афинская биржа. Наверное, Серый решил Нюрку не пугать сразу масштабами своего грехопадения.

Том и Боб сразу поехали обратно – в Луисвилл, в отель. И должны были вернуться только на следующий день.

Стрельцова как наряженная кукла топталась посреди двора, в том месте, где ее высадил Боб. У ног стоял небольшой саквояж, прихваченный еще в Вене. И выглядела она в этом краю табака, лошадей и кукурузы сущей нелепицей, инопланетянкой.

– Ну здравствуй, Анька.

Серега оказался у нее за спиной и произнес слова на русском.

– Проходи в дом, буду угощать тебя холостяцкими разносолами.

Обещанный пир вылился в поедание полуфабрикатов. Которыми были забиты два огромных холодильника. Наверное, Серый к осаде готовился: котлеты, наггетсы, консервы, десяток сортов рыбы, пятнадцать бутылок лимонада и минералки, забитое лимонами овощное отделение – все сугубо полезное, утилитарное, без малейшего намека на поварские изыски. Вино хранилось в специальном погребке – за стеклом при положенной температуре и влажности. Но желания отметить встречу ни у кого не появилось.

Потом мы пили чай. С какимито крендельками и плюшками из картонных коробок. Анька пыталась суетиться, показать, какая замечательная она хозяйка, но сумрачный Алекс пресекал все ее попытки быть полезной. Сам сервировал стол, сам разливал кипяток по чашкам, сам гремел нВ раковине посудой.

Некоторое время наблюдалась какаято скованность, словно в одном помещении оказались плохознакомые люди, и единственное, чем они интересуются – виды на погоду и урожай озимых в Орловской области.

Потом Анька сказала:

– Ребят, а Глибина помните? Ваську? Ну он еще со шпаной водился?

Не знаю как Серый, а я помнил этого упыря всегда. За тот краткий миг своей беспомощности, когда меня собирались «поучить», а я ничего не мог сделать – не хватало ни сил, ни духа. Это было одно из самых кошмарных воспоминаний из юности: ватные ноги, осипший голос и мерзкий страх, которого так много, что, кажется, меня самого в тот миг уже и не осталось. Странное чувство – будто вотвот все кончится, но оно продолжаетсяпродолжаетсяпродолжается. Как фильм ужасов. Ну дали бы пару раз по морде, поиздевались – не смертельно. Но почемуто так страшно! Я тогда признался отцу, вечером, когда мать нашептала ему, что вернулся я в рваной одежде, украшенный здоровенным фингалом на скуле, но вроде как победителем. Отец спросил, как было дело, и я рассказал все без утайки: о глупой курице, злом уркагане, ушедшем в армию, о его баламутебрате, о своем страхе и о чудесном появлении Фролова на пустыре. О том, как шел он к скамейке и глаза его были оловянными, какие бывают у папиных пациентов, уверенных в том, что держат их в дурке напрасно. Как шел Серый меня спасать, и бил этих гопников, не разбирая способов и средств. Я ведь видел. По крайней мере, начало. И все ему было до фонаря. Потому что перед ним стояла цель и он знал, как ее достичь. В тот миг он показался мне едва ли не страшнее упыряГлибина.

Отец недолго помолчал, осмысливая, и сказал, что самое главное – извлечь из ситуации уроки. Если Серый без раздумий вступился за меня, то, стало быть, у меня появился друг. И еще сказал, что самый главный урок в случившемся другой.

– Боли нет, – заявил мне отец. – Ее вообще нет.

Он вынул изо рта сигарету и не спеша затушил ее о свою мягкую, докторскую ладонь. Не поморщившись, не изменившись глазами, так, словно положил в руку шелуху от семечек.

– Это не феномен. Ожидание боли всегда страшнее самой боли. Боль можно перетерпеть, ее ожидание – нет. Если решил чтото делать – делай, не ожидая боли, не сожалея заранее о случившемся. И тогда ее не будет. Твой друг это знает и поэтому делает то, что считает нужным. И это тот способ, которым положено жить мужчине.

Потом, много позже, я, конечно, повторил то, что сделал тогда отец – отобрал бычок у Луиджи и воткнул его в руку. Действительно – вполне терпимо. И даже волдырь оказался какимто игрушечным и быстро сошел.

Это воспоминание пронеслось в памяти мгновенно.

– И что там с Глибиным? – спросил Серый.

– Вернулся он из армии весной. Без левой руки. Вернее – без кисти. Протез такой черный носит. И еще ему дали Героя, – в голосе Нюрки слышались нотки искреннего восхищения. – Только злой он пришел. И тебя, Фролов, искал. У всех выспрашивал и, помоему, даже в Монголию поехал.

Она задумчиво посмотрела на Серого, будто только что его увидела:

– А тебя ведь там и не было никогда, да?

Серега усмехнулся, и всетаки поставил на стол бутылку калифорнийского вина Opus One.

Алекс без слов принес нужную посуду, но сам не сел с нами, сказав:

– У вас сейчас лириканостальгия начнется, пойду я лучше посмотрю как там «Атланта Хоукс» разделается с «Вашингтон буллетс». Не «Селтикс» с «Лейкерс», конечно, но зато на арене весь вечер два коротышки: Тайрон Богс против Энтони Вэбба. Должно быть занятно.

И мы остались втроем.

– Рассказывайте, лоботрясы, как вы докатились до такой жизни, – наигранно вздохнула Анька.

– Мы много и упорно работали под руководством более опытных товарищей, – отрезал Серый, пресекая любые разговоры о нашей истинной деятельности. – Выполняем задание руководства. Стране нужна валюта. Вот мы ее и добываем, в меру умения.

– Чтото темнишь ты, Фролов, – Анька попыталась провернуть с ним тот же фокус, что и со мной – с заглядыванием в глубину зрачков, но не на того напала.

– Не спрашивай лишнего, если не хочешь, чтобы тебе соврали, – холодно сказал Серхио Саура. Теперь это был он, от Фролова в один миг не осталось ничего.

Анька вскочила изза стола, перевернув свой фужер:

– Поехали отсюда, Захар, я ошиблась!

– Завтра поедете, – отметая тоном возможные возражения, ответил Серый.

Этому его умению я всегда завидовал черной завистью. Иногда он умел говорить так, что возражать абсолютно не хотелось. И действовало это не только на меня. И еще меня порадовала его железобетонная стойкость против попыток манипуляции. Нет, Нюрка, с этим чуваком твои бабские прихватки не пройдут. И не только потому, что он тебя видит на тридцать лет вперед.

Вот так чаще всего и происходит: она отвергла меня, готового для нее на все, и понеслась через океан к нему, который и в грош не ставит ее желания. Странные существа эти бабы. Ведь когда я сам веду себя подобным образом, они тоже норовят броситься на шею. Но, к сожалению, у меня такие фокусы с теми, кто мне понастоящему дорог, не выходят – я сдаюсь быстрее.

– Вернулся Глибин? – спокойно, словно ничего и не произошло, спросил Фролов.

Анька поджала губы, поставила фужер на место, набросала салфеток на растекшуюся лужу, уселась на свое место и только после этого ответила:

– Не знаю. Я уехала в Вену.

Я чувствовал себя немного неуютно – как в туче с молниями – того и гляди стукнет в темечко, даже если просто сидишь и ничего не делаешь. Стукнет за безделье.

– Прости, – внезапно сказал Серый. – Просто наша работа – совсем не твое дело. И лучше тебе знать о том поменьше. Расскажи, что там в Городе?

У Стрельцовой едва глаза не выпали в вино, и, кажется, она сообразила, что столкнулась с гораздо более умелым манипулятором, чем была сама.

– Митингуют. Иван Петрович, – это она о нашем институтском политэкономе, – возглавил местное отделение Демократического Союза. Наш бывший директор института систем у него в заместителях. Ездит на черной «Волге» с охраной на «Ниве» – народ пугает. Всех обличает и выводит на чистую воду.

И эта ее простая фраза разрядила обстановку, вызвав улыбки на наших лицах.

Вспоминали всякую ерунду, мелочь, казалось бы, давно и прочно забытую, но на самом деле бережно хранимую, лелеемую с тайной надеждой вернуть все назад. Но так не бывает. Только у Фролова, да и то – сплошной суррогат и неправда. Вместо того, чтобы еще раз жить и радоваться каждому дню, он возомнил себя Атлантом, на плечи которого возложен весь мир. Но, может быть, только так и нужно было? Ему виднее. Да и мне ли судить…

Когда закончился баскетбол, Вязовски переключился на другой канал и из комнаты донесся бодренький голос Марти Бреннамана, объясняющего зрителям чтото про питчеров и прогулки. Мне никогда не нравился бейсбол, но в тот момент я решил, что самое время ознакомиться с его замысловатыми правилами и традициями, особенно в изложении такого знатока, каким слыл Марти.

Я прихватил с собой еще одну бутылку вина из погребка, на этот раз это оказалось почти черное «Кардинале», и отправился составить компанию Алексу.

Примерно через час, когда Анька шмыгнула «с дорожки» в ванну, Серый с Алексом насели на меня:

– Вы с Лу ее проверяли? Она сама по себе или за ней ктото есть?

– Лу хотел этим заняться. Но я ему запретил. Не хватало еще, чтобы он докопался до меня и тебя, Сардж, – на самом деле я только собирался это сделать, потому что раньше подобная мысль мне в голову не приходила.

А в том, что Лу начнет выяснять Анькину биографию, я не сомневался ни на йоту. Если бы он не стал этого делать – Темза уже текла бы назад: из Северного моря на Котсуолд.

– Знаешь, Зак, без тебя было бы скучно, – сообщил мне Алекс очевидную истину. – Вопиющая безответственность и инфантильность! Я этим займусь. И если ты сам чтото узнаешь, сообщай мне сразу. Хорошо?

– Договорились, – а что еще я мог ответить? Рассказать еще раз, что это была имена та случайность, что иногда неотвратимо происходят? У Вязовски не бывает случайностей.

«Нет таких понятий – потерялось, украли. Есть понятие – просохатил» – так частенько говорил Алекс и был посвоему прав. Занимаясь серьезным делом, нельзя не уделять внимание мелочам, на них чаще всего и проваливаешься.

Серый ушел на кухню, а Алекс прибавил громкости в телевизоре, и мы снова попытались разобраться в причинах американской любви к бейсболу.

Пока Бреннаман озвучивал беготню парней из «Чикаго Уайт Сокс» и «Окленд Атлетикс», я успел допить смородинововиноградное содержимое «Кардинале» и, не осилив сложные традиции бейсбола, уснуть, забыв обо всем на свете.

Проснулся от того, что Серый пихал меня в бок:

– Зак, Том за тобой приехал. Пора. У тебя встреча с какимто Аланом Бондом через двенадцать часов. Он позвонил тебе еще вчера вечером. Я не стал тебя будить.

– Бонд. Джеймс Бонд? – пробормотал я.

– Нет, Алан. Я тоже переспросил у Тома.

– Алан Бонд… Алан Бонд… дьявол, это же у черта на рогах!

Я, толком не проснувшись, хлопнул себя по лбу – как можно было забыть об этом незаурядном человеке, начинавшем с театральных афиш и вывесок и ставшим недавно «Австралийцем года»?! Это не тот Алан Бонд, что на коленках собирает ракеты, это другой – его полный тезка из Австралии и грандиозный талант в умении обходить законы и сколачивать миллиарды на пустом месте. Непревзойденный умелец превращения слов в тугие пачки долларов. Правда, мне не нравилось его легкомысленное, практически наплевательское отношение к кредитам, но во всем остальном он был просто кладезем полезных навыков. О нем много писали в газетах последних лет, как о человеке, сколотившим миллиард за самый короткий срок. Перед моей поездкой в Вену мы с ним по телефону обсудили возможность объединения под одним брэндом его радиовещательной корпорации и сети британских радиостанций, которые искали в тот момент хозяина. Мои юристы столкнулись с его людьми, и нам пришлось познакомиться друг с другом. У Алана не хватало кэша и, после недолгих переговоров, я обещал ему помочь, как только он заручится поддержкой банков. Он запросил на это две недели, и мы условились встретиться в Мельбурне для подписания Протокола о намерениях в тот день, когда он получит из банка гарантийное письмо хотя бы на половину требуемой суммы. Видимо, такой момент настал.

– Спасибо, Сардж. Я уже встаю, – сбросив легкое покрывало, я побежал умываться и потом завтракать замечательной яичницей с беконом, сделанной Вязовски, запах которой уже плыл по всему первому этажу.

Когда я уже был готов к путешествию, вдруг вспомнилось, что вчера в этот дом я приехал не один.

– Где Анька? Буди ее, пусть собирается, времени нету, – сказал я Фролову.

– Она не поедет, Зак. Она останется здесь, – очень неожиданно заявил Серый.

– Тогда передавай привет, – я пожал ему руку и влез в машину, где сидели Том и Боб. – Не обижай ее без нужды, Сардж.

– Хорошо, Зак, – обещал Серега. – И… спасибо, что привез ее сюда. Ты поступил мудро. И правильно.

– Да ладно, Сардж, давай без соплей?

– Удачи, Зак.

– И тебе… удачи тоже, – я захлопнул дверцу и отвернулся в другую сторону. – Поехали, Томми.

Я ехал в аэропорт, чтобы лететь в далекую Австралию, где бывать раньше мне доводилось совсем нечасто, а в глубине души нарастало какоето гадостное чувство, что я только что потерял нечто важное. За неделю я успел без памяти влюбиться и потерять свою любовь. Потерять то, без чего мне теперь будет плохо. С чего бы мне так плохо и тоскливо? Вроде бы полезное дело сделал. Но ощущение не отпускало. До самого самолета.

## Глава 7.

С Бондом ничего не вышло. Да и не могло выйти.

Гарантийное письмецо от какогото местечкового австралийского банка из Кэрнса, что в Квинслэнде на триста миллионов выглядело настоящей глупостью. Впрочем, оно ею и было. Во всем Кэрнсе за всю его историю никогда не видели таких денег.

Австралия, всего пару лет назад получившая от Британской короны видимость независимости и самостоятельности, бросилась в океан глобального бизнеса, мало сообразуясь с реалиями. Может быть, мистеру Бонду казалось, что к северу от экватора живут исключительно идиоты и дебилы, но на самом деле все было далеко не так, как ему хотелось.

К тому же я искренне считаю, что если ты затеял слияние, то четко должен понимать, кто кого покупает. Нельзя приходить на переговоры к серьезным людям и говорить: «сэр, я хочу купить ваши станции. Но если у меня не хватит денег, то не купите ли вы мои?».

Но все же встреча не была совсем уж напрасна, потому что однофамилец знаменитого выдуманного разведчика несколько раз сослался на свои интересы в Южной Африке. И услышав мой отказ от участия в авантюре с радиостанциями, предложил выкупить у него долю алмазоносной трубки Као в Лесото. Я отказался, потому что после «гарантийного письма» не очень верил в подлинность документов от пронырливого австралийца. Но тем же вечером полез в атласы и справочники, выяснить, что такое Африка. И результаты удивили. Я знал о том, что гдето в ЮАР и Анголе добывают золото и алмазы, знал, что в Нигерии, Ливии и Алжире есть нефть и газ, что незабвенный Рич таскал бокситы на свои алюминиевые заводы, но там еще оказались медь, кобальт, уран, платина, фосфориты, марганец – практически неисчерпаемые запасы всего. В общем, мне показалось, что зря мы не уделили толику своего внимания «черному континенту», ставшему настоящей «кладовкой» «развитых стран». Даже Советский Союз в последние годы все чаще посматривал в сторону Килиманджаро и озера Виктория, надеясь поиметь не только политические профиты, а мы с Серым уперлись в биржи и игры с бумагою, отложив обретение контроля над реальными активами в долгий ящик. Положение нужно было исправлять.

Но чем больше я рассуждал и узнавал, тем чаще одолевали меня сомнения – делаем ли мы чтото нужное и важное или просто пытаемся побольнее тяпнуть за ногу проходящего мимо слона? Ведь сколько было и пало империй? Десять, двадцать, сотня? Персы, римляне, франки, германцы, бритты, испанцы, турки, русские, грекивизантийцы, майя, японцы, инки, теперь американцы и новая историческая общность – советский народ делают из века в век одно и то же – распространяют свое влияние, обретают контроль над ресурсами сателлитов и лимитрофов и пожирают сами себя. И проповедуют подчас прямо противоположные взгляды на жизнь, философию и мироустройство. У индусов асуры – боги, у персов – черти. У финикиян Баал – святыня, у иудеев – квинтэссенция мерзости. Но какая разница нам, ныне живущим, от склок Ганнибала и Сципиона? Кто более прав из них? И сложись все подругому, где был бы мир сейчас? Продлись на сотню лет дольше блеск Рима, что стало бы с миром ныне? И были бы мы довольны изменениями? После нас хоть потоп? Чего хотим достичь мы с Серегой? Продления сроков существования одной из империй? Зачем? Серега говорит – чтобы не допустить доминирования на планете одной доктрины, чтобы у людей был выбор. Чтобы будущее человека состояло не только в смене старой машины на новую. А в чем тогда? Не знает. «Не знаю как, но не так» – удобная позиция, но рождающая столько сомнений и опрометчивых шагов, что не выдерживает никакой критики в качестве основополагающей парадигмы.

Конечно, лестно прослыть, да даже просто осознавать себя «спасителем Отечества», но что потом? Как распорядится Отечество твоим даром?

В общем, все время, что летел я из Сиднея в Сингапур, меня мучили рефлексии. Хорошо быть токарем – есть заводской план, точи себе и точи детали; веселись на свадьбах друзей, мечтай увеличить жилплощадь и выучить сына на зубного техника; радуйся пробившимся по весне хвостикам морковки на дачной грядке и обсуждай соседку – потаскухуЛенку, с которой бы «эеех! да Машуля не одобрит». Воистину – во многих знаниях многие печали.

А во всем виновата Стрельцова – змея подколодная!

От этой нехитрой мысли мне здорово полегчало.

И в Сингапуре – Мекке современного бизнеса, выросшему как гриб после дождя из отсталой деревни в ультрасовременный мегаполис усилиями одного человека – Ли Куан Ю – единоличного «демократического» диктатора на бесплодном острове, где даже пресная вода была предметом импорта – в Сингапуре, в Kent Ridge Park, на берегу мелкого озерца, меня окончательно отпустило.

Этого человека не терзали сомнения, когда он вводил телесные наказания за преступления вместо тюремных сроков. Ему было наплевать на социальное неравенство и справедливость – он видел в них только лишь мотивацию к энергичным действиям. Этот суровый китаец в гробу видел юридические «загогулины», права человека и гуманистическое мировоззрение, упростив законодательство до подобия воинского Устава. Ему были безразличны родственные связи и дружеские отношения: навредил стране и общему делу – отвечай! И многие проворовавшиеся друзья и «братья» вынуждены были бежать прочь или стреляться. Он разгромил местных коммунистов, но не стесняясь использовал их методы в подавлении инакомыслия, показательно содержа в парламенте одного единственного депутатаоппозиционера. Наверное для смеха. Вся разница между его правительством и индонезийским коммунизмом в риторике. И, разумеется, в распределении прибыли.

И ему удалось силой загнать благодарное сингапурское общество на самую вершину процветания. Ставка на новейшие технологии, финансовые операции с минимумом налогообложения и логистику мировой торговли вкупе с четкими правилами для всех игроков на рынке – от уборщика мусора до главы филиала RBS или HSBC – оправдала себя на сто процентов. «Двойной ирландский виски» и «голландский сэндвич» (юридическое слэнговое название оффшорных операций по минимизации налогообложения, применяемых всеми крупнейшими корпорациями – от Apple и Google до Лукойла. Пример с оптимизацией налогообложения от Apple особенно показателен: при прибыли в 23 млрд. долларов, эти умельцы платят налогов на… 18 миллионов!!!! долларов – это 0,01 % – такое не снилось никакому Ходорковскому!) придумали в других местах, но в Сингапуре их поставили на промышленную основу. Любому инвестору лестно сознавать, что он не платит никаких налогов и под эту мульку он с радостью притащит к вам свои миллионы и миллиарды. Не платит? И не нужно! Возьмем их сами – в виде платы за свои труды и комфорт инвестора. Он сам построит себе штабквартиру, наймет наших людей на работу и высокой платой обеспечит их лояльность и высокую отдачу.

И никогда не нужно стесняться «архаичности» наказаний. Если прием работает, то его нужно применять и пусть глава международного банка трижды подумает: стоит ли давать ли ему взятку чиновнику под угрозой физической расправы? Для тюрем места на острове нет, а вот для показательной порки рецидивиста с отсечением чегонибудь, мешающего ему жить как законопослушному гражданину – время и пара квадратных метров всегда найдется.

Методы, которые он использовал, до того напоминали рецепты, исповедуемые Серым, что мне стало очевидно, что нет ничего нового под луной. Как обеспечить безопасность Сингапура в окружении недружественных Малайзии, Индонезии и коммунистического Китая? Привлечением на территорию множества международных корпораций и любой агрессор трижды подумает, стоит ли ему ссориться с DuPont, the Firm и De Bееrs. Но это самое собирался сделать и Серхио Саура, подыскивая компаньоновсоинвесторов для Ландри и меня. Нужны свежие идеи и неординарные личности? Ищи их по всему миру, а когда найдешь – сделай предложение, от которого невозможно отказаться! И привечая чужих, не забывай о своих, которые рядом. Но ровно то же самое советовал делать и Серый. Как распорядиться инвестициями? И Ли Куан Ю и Серый сходились во мнении, что сто тысяч долларов, вложенных в образование умного человека, дадут больший экономический эффект, чем они же, истраченные на покупку самого современного станка. И спорить с этим простым тезисом было глупо.

Хочешь победить в соревновании сильнейших? Соревнуйся по своим правилам. А не по тем, следования которым от тебя ожидают. Сделай свои правила интереснее для сильных и они перейдут на твою площадку. А себе оставь роль всего лишь судьи на «бровке» – и все равно будешь кататься в деньгах и всеобщем обожании как сыр в масле.

И результат действия этих вроде бы простых рецептов я видел вокруг себя – в огромнейшем порту, сравниться с которым могли немногие, в пятидесятиэтажных небоскребах, чистейших улицах и самолетах, садящихся каждые полторы минуты в лучшем аэропорте мира – Чанги. Здесь жизнь кипела и бурлила, ничем не напоминая российское захолустье, и каждый житель вносил посильную лепту в общее благополучие просто увеличивая свое благосостояние.

В общем, пример этого незаурядного китайца убедил меня, что минуты расслабленности и заумного философствования, вызванные временной неудачей на межполовом фронте, впрок ни мне, ни делу не пойдут.

Если за какихто тридцать лет подобное «чудо» удалось сделать нищему – в начале шестидесятых – сингапурцу, то почему я сомневаюсь в нашем успехе? Несопоставимы масштабы, разные традиции и географические условия? Но у нас есть море денег и знание скрытого от большинства будущего. Дорогу осилит идущий.

Ради чего стоит это делать? Хотя бы ради того, чтобы мои внуки могли свободно говорить на русском языке, не вызывая злобных гримас, ради того, чтобы принадлежащее им, им бы и досталось, а не неизвестным Джонам и Мэри за тощую пачку резанной бумаги; чтобы у тех, кто будет жить через сто лет, была возможность сказать – я живу в великой и справедливой к своим гражданам стране!

Только ради вернувшегося чувства правильности своих идей и поступков и следовало навестить этот уникальный город, символ наступающей глобализации. Ну и между делом провести небольшую ревизию деятельности пары пока еще небольших фирмочек, открытых мною в преддверии «черного вторника» и разместившихся до времени в Первой башне DBS. Следовало придать ускорение их неторопливой деятельности, и директоров обеих – Джонни Манга – сорокалетнего китайца с Тайваня и Фредди Коулза, пузатенького американца, прежде трудившегося здесь же на UBS, я вызвал в Лондон на следующую неделю. На консультацию с Карнаухом и моими английскими управленцами.

И в ЭрРияд, где особых дел пока не было, но самолету требовалась дозаправка, я отбыл в прекрасном расположении духа, переродившись подобно Фениксу из кучи пепла.

Мне случалось несколько раз видеть «арабских шейхов» в Лондоне и НьюЙорке, да и в других городах они иногда попадались, но впечатления от тех встреч сложились странные: в своих традиционных нарядах, темных очках (даже зимой и под проливным дождем – приклеены к их носам эти очки, что ли?), в окружении постоянных толп обожателей, плывущие по мраморным полам какогонибудь The Westin Excelsior с грацией акул, окруженных рыбамиприлипалами, они казались недалекими нуворишами, выигравшими джекпот национальной лотереи – настолько показной и бездумной выглядела их страсть к незаслуженной роскоши. А если добавить к этому демонстративноуничижительное отношение ко всем, кто не исповедует ислам, то картинка получалась и вовсе неприглядная. Видимо, Аллах и вправду неимоверно милосерден к своим самым истовым слугам – не зря же саудитам, построившим Мекку и Медину, но более ничем, кроме разбоя и исступленного обожания своего божества, себя не прославившим, он даровал нефть? Легкодоступную, самую востребованную промышленностью и поэтому дорогую, в количествах, не поддающихся никакой статистике: каждый год ее подтвержденные запасы увеличивались и увеличивались, приближаясь к половине общемировых. Им везло во всем: крупнейшую в мире сеть по добыче нефти на территории Аравийского полуострова обслуживали всего лишь двенадцать тысяч человек работников! Одна сплошная прибыль и никаких расходов.

Когда на рынке появлялись деньги «Семерки Судайри» мир вздрагивал, ожидая чегото подобного эскападе короля Фейсала в 1973 году, лишившего мировую промышленность самого ценного топлива и вызвавшего подорожание своего национального ресурса вчетверо. Конечно, долго расслабляться ему не позволили, потому что подобная наглость, к тому же имеющая конкретный источник, должна была быть показательно наказана. В преемники ему подобрали более сговорчивого братца, а в убийцы назначили обиженного племянника. И, хотя все разрешилось благополучно, прецедент не давал покоя общественности. Совокупный капитал Саудов оценивался в полторы сотни миллиардов долларов и присутствовал не в виде ценных бумаг или американских облигаций, нет, это были деньги – тугие пачки долларов (и немножко записей на банковских серверах по всему миру), которые можно в одночасье сделать самым разрушительным оружием – и этой астрономической суммы как раз хватало, чтобы ввести в трепет любого противника. Шутки Сороса на рынках Европы и Америки показались бы любому детскими проделками по сравнению с тем, что могли натворить вчерашние пастухи верблюдов. К тому же времена Шахбут ибнСултана, скупавшего по всему миру золото и наличные доллары, и складывающего свое получившее физическое воплощение богатство под собственную кровать на поживу мышам, давно миновали. Нынешние представители клана Судайри в смысле умения найти применение богатству были так же далеки от этого «скупого рыцаря», как развозящие их по Лондону «Пульманы» от отощавшего дромадера.

Они вложили накопленные деньги в обустройство своей земли. В долгосрочной перспективе инвестиции странные (кому нужны будут их пустынные дворцы, башни и бизнесцентры, по нескольку раз в год заносимые песком от пустынных бурь, лет через двести, когда нефть окончательно себя исчерпает?), но на столь долгий срок никто из них и не загадывал, резонно полагая, что если чемто могут улучшить свою жизнь здесь и сейчас, это нужно делать, не откладывая в долгий ящик. И посреди желтосерой пустыни выросли кварталы новой столицы, а планы ее развития, периодически мелькавшие в прессе, просто взрывали воображение!

Пока еще этот город, разросшийся вокруг кишлака, где еще пятьдесят лет назад никто не думал над тем, как бы использовать в хозяйстве колесо, а рабство под давлением «цивилизованных стран» отменили всегото четверть века назад, не выглядел чемто выдающимся, но, как говорится – дорогу осилит идущий. Пока самолет садился, я видел широченные проспекты, кольцевую дорогу, все и всюду строилось: на каждой улице обязательно присутствовала строительная техника, беспрестанно чтото копавшая, тянувшая и возводящая.

И все же было чтото неправильное в политическом положении саудитов. Обладая колоссальными денежными ресурсами, причем совершенно свободными, они могли бы снимать все сливки с любой торговой площадки, но почемуто этого не делали. Что им мешало? Заветы Муххамеда? Вряд ли. Трудно представить более нетерпимую к иностранцам религию, чем саудовская трактовка Корана. Американская военная база в Омане? Возможно, но для функционирования любой базы нужна нефть, а она в руках у арабов. Прямая агрессия против страны, на территории которой расположены самые важные религиозные центры мусульман, должна была вызвать моментальную ответную реакцию, и Иран с Ираком, Ливией, Алжиром и остальными Турциями, Сириями, Пакистанами и Египтами сразу бы забыли свои внутренние противоречия, обрушив мировую экономику в считанные часы, ведь та нефть, что добывалась в России, Техасе и Северном море не смогла бы обеспечить нужды Третьей Мировой войны… Отсутствие должного образования? У самих верховных аксакалов – может быть (хотя здравого смысла у семерых братишек хватит на сотню европейских мудрецов), но всегда есть те, кто идет во втором эшелоне – сыновья Фейсала и внуки Абд альАзиза, «королевские технократы», обучившиеся в Принстоне и Йелле – те, кто сейчас возглавляет министерства и ведомства. Или же пример короля Фейсала ясно говорил его наследникам, что случается с теми, кто слишком много о себе мнит? Им просто позволили быть богатыми при условии, что лезть в игры больших дядек они не станут? Ведь при всем своем могуществе, королевская семья крайне уязвима – пяток «трагических случайностей» и никто не сможет удержать в узде местных князьков.

Мне казалось, что мусульманский Восток и христианский Запад, что называется «держали друг друга за яйца» без необходимости содержать огромные армии, как в случае с коммунистическим Варшавским блоком. Вернее, огромная армия НАТО, призванная противостоять «красной угрозе», с еще большим успехом служила инструментом сдерживания амбиций пустынных принцев. Но так долго продолжаться не может. Ктото из троих соперников обязательно даст слабину. Жаль только, что это будет именно моя Родина.

Из самолета меня не выпустили, потому что арабы не очень жаловали гостей, прибывающих без приглашения, и здесь не работали принципы «свободных стран». Да впрочемто, несильно и хотелось переться на сорокаградусную жару за солнечным ударом по лысеющей макушке.

Самолет заправили, принесли свежий выпуск «Аль Хайат» на английском языке, и уже через час под крылом снова замелькали полупрозрачные одинокие облака на фоне выжженной солнцем пустыни, прорезанной редкой сеткой извилистых дорог, соединяющих темнеющие среди песка геометрически выверенные пятна поселений.

Но не эта сомнительная красота в тот момент заняла все мое внимание. В газете «Аль Хайат – Жизнь», помимо местных новостей, небольшой заметки об итогах визита Рейгана в Москву и сообщения о военном перевороте на Гаити, нашлась огромная статья о проблемах развития Саудовской Аравии. О роли ислама в экономике и экономике ислама. И все, что там обсуждалось тройкой местных экспертов с незапоминаемыми именами вроде «Махмуд Абдель Азис ибн Фатх аль Мутасим» заставило меня забыть о пещерном уровне экономики мусульманских стран. Мне в трех словах объяснили, почему саудовские принцы держат свои капиталы в западных банках, работающих на принципе ссудного процента, осуждаемого исламом. Причина оказалась проста: в благословенной Аравии просто не было места для размещения этих средств. Несмотря на охвативший страну нефтяной и строительный бум, денег у ее хозяев было на много порядков больше, чем могла усвоить эта земля.

Думаю, это только одна, важная, но не достаточная причина. Вторая заключалась в том, что никто не позволил бы им держать свои деньги в своих банках – это была бы сущая глупость со стороны тех, кто снабдил их деньгами. Со мной встретился лордмэр, а с арабами ктото другой, не менее представительный и убедительный. И вот так одна, действительно значимая, но субъективная причина, оказалась прикрыта в общественном сознании другой – не менее правдоподобной и к тому же объективной. Ловко!

Но вторая часть статьи была посвящена местным банковским реалиям: открытию очередного «женского банка», где клиентами и работниками в силу требований Шариата должны были быть только женщины; о возможностях открытия исламских банков в Западной Европе; и о спекуляциях с земельными участками членами королевской семьи. До занесенных песком строительных площадок мне не было никакого дела – и без них есть, где приложить свои силы, а вот мусульманские банки меня заинтересовали. Прежде мне не доводилось читать об этом региональном феномене, но подробнее ознакомившись со статьей, я сообразил, что братьямусульмане подарили человечеству реальный инструмент преодоления тех противоречий, что нес миру ссудный процент. Исламский банк выдавал беспроцентные кредиты! Это звучало как сущий бред, но дело обстояло именно так!

Европейская школа банкинга придумывала себе множество оправданий для придания легитимности своей деятельности. Они де и «сердца экономики», перекачивающие ее «кровь» – деньги – из перенасыщенных отраслей в нуждающиеся. Они и регулятор и накопитель. Но реальность была такова, что любой европейский банк работал только для себя, используя и вкладчиков и ссудополучателей как дойных коров по принципу «ласковая телятя у двух маток сосет». А если еще добавить игру на бирже и операции с валютой и с государственными бумагами, то выходило никакое не «сердце экономики», а оседлавший ее спрут, вытягивающий из нее все соки. И хорошо, если этот банк «свой», кредитующий свою промышленность. Но ведь чаще случалось так, что посредством длинной цепочки перекредитовок последним бенефициаром генерируемой прибыли становился далекий заокеанский банк, держащий местную экономику за глотку своим дешевым кредитом. Без него она развиваться не может, потому что нет денег, но те деньги, которые он предоставляет – только лишь удавка на шее, принуждающая предприятие прыгнуть выше головы, проедая имеющиеся ресурсы, выплачивая ими свои долги.

Исламский банкинг не признает ссудного процента. В принципе не признает. Коран его запрещает. И поэтому кредитование банком предприятия происходит на принципе долевого участия. Это как если бы вы купили какойто значимый пакет предприятия, но не с целью его последующей перепродажи или установления контроля над предприятием, а лишь только как средство инвестирования и получения прибыли посредством начисления дивидендов. Все риски банк разделяет со своим клиентом. Получили убыток – это такая же вина банка, как и прокредитованного предпринимателя. Потому что не посчитал, не сумел, не предусмотрел. Попробуйте обязать Bank of NewYork нести риски наравне с клиентом? Да они скорее удавятся, чем пойдут на чтото подобное. Европейская традиция лишена возможности доверять свои капиталы в управление чужому дяде. Она сама и есть этот «чужой дядя», управляющий общественными деньгами. Монополизировавший это право.

Когда приходит срок расплаты по кредиту, исламский банк возвращает акции предприятия за ту же цену, что были за них уплачены год, два, или пять лет назад.

Исламский банк принимает вклады. Но не начисляет на них проценты. Он предлагает своим вкладчикам долевое участие в различных предприятиях, где уже имеет свое присутствие. И вкладчик несет те же риски, что и сам банк. Ну или както так. В договоре не называются процентные выплаты по вкладу, а оговаривается определенная сумма, причитающаяся к выплате в случае получения прибыли. И приведенные в статье цифры удивили меня: очень часто доходы по таким вкладам превышали среднеевропейские банковские ставки.

Такая модель банкинга упраздняет подчиненность реального сектора экономики ее финансовой надстройке, низводя банки до роли комиссионных агентств. В такой модели не деньги ищут себе применение, а имеющаяся действительность создает для себя потребные деньги.

Европейская банковская система – агрессивная модель, подминающая под себя все, до чего может дотянуться. Но один несомненный плюс у нее есть: она заставляет ссудополучателя работать. Не под страхом общественного остракизма, а под угрозой лишения имеющейся собственности, что гораздо чувствительнее для большинства людей. Когда нужно сделать рывок, европейский способ ведения бизнеса незаменим. А здесь, на Востоке, все происходит медленно, хотя, конечно, подобного не скажешь о том же ЭрРияде, выросшем за сорок лет из небольшого городка со стотысячным населением в «арабский Лондон» с населением почти в три миллиона. Но все равно, исламский банкинг подходит для этого мира лучше, чем то, что может предложить самая передовая западная мысль.

Нужно было обсудить открывшуюся перспективу с Карнаухом и с Фроловым. Скорее всего, Юрий Юрьевич знает обо всем, но тем интереснее будет обсуждение – вдруг он видит чтото такое, что недоступно мне? А с Серым… С Серым сложно все.

Мне в последнее время все чаще мнилось, что мы с Серым немножко поразному понимаем будущее нашей страны. Серега говорил, что свободное присутствие глобального рынка в России убьет ее экономику. Мне же давняя беседа с Изотовым об ограниченности ресурсов и необходимости их верного централизованного распределения в России все меньше казалась похожей на правду. Если глобальный рынок чтото и убьет – то только неэффективные отрасли. Энергетика, нефтянка, авиастроение, тяжмаш, легпром, строительство и услуги никуда не денутся. А при условии технического перевооружения «отсталых отраслей» и насыщения их подготовленным персоналом и их будущее выглядит не столь печальным. Все зависит от того, что мы ждем от открытия своих рынков и кому доверим ими распорядиться. В общем, сложно все с Серым. Но об исламском банке я с ним поговорю при случае обязательно!

Видимо, гул двигателей и однообразие заоконного пейзажа (перистые облака до горизонта и пронзительносинее море в просветах) ввели меня в своеобразный транс, от которого я незаметно вырубился и уснул, потому что посадка мне совершенно не запомнилась. А вот пробуждение оказалось совсем не таким, на которое я надеялся.

– Зак, просыпайся! – В ухо простужено прогундосил Лу. – Вставай уже!

Я очнулся в полутьме: пока летели, нас догнал вечер.

– Где я?

– Лондон, Зак, всего лишь Лондон!

– Чтото разморило меня, – я поискал взглядом легкий пиджак, потому что в открытую дверь пахнуло вечерней прохладой.

– Оклемывайся быстрее, – посоветовал Луиджи. – Мы нашли их.

– Кого? – не понимаю, он в самом деле рассчитывал, что я моментально врублюсь в ситуацию?

– Твою черноокую подружку и ее сообщника со сломанной рукой, – Луиджи улыбался, довольный, как мультяшный медведь, объевшийся медом.

Я пару секунд соображал, одеваясь, что он имеет в виду, и не сразу до меня дошло, что он говорит о весеннем покушении на мою драгоценную тушку!

– Правда?

– Нет, Зак, я тебя решил разыграть! – Лу показал мне зачемто свои открытые ладони. – Конечно, правда!

– И где они сейчас? Я хочу сам посмотреть на эту стерву!

Луиджи бросил в сиденье напротив зонтик, блестевший крупными каплями дождя, и сказал:

– Тогда скидывай пиджак. Летим в Керкуолл.

– Где это?

– Оркнейские острова, – сообщил мне Лу, как нечто само собой разумеющееся, хотя я понятия не имею, где это. – Они там неподалеку.

– До утра успеем вернуться? Мне нужно, наконец, заняться делами.

Да и постоянные перелеты основательно меня утомили. Хотелось в душ и посмотреть по телеку какуюнибудь глупость вроде «Шоу Бенни Хилла», которому дражайшая «железная леди» навесила над головой такую цензурную комиссию, какой не было ни у какого Солженицына в самые тяжелые годы разгула «коммунистического режима». Мне удалось добыть часов пятьдесят отснятого материала для его шоу, которые не попали и никогда уже не попадут на «голубые экраны», и в который раз я подивился своеобразности англосаксонского понимания «свободы слова»: слово свободно до тех пор, пока это выгодно джентельменам, а в противном случае оно перестает быть словом и становится не пойми чем, которое и запретить не страшно. Что и было проделано с престарелым клоуном, несмотря на всю его популярность и «бенниманию», охватившую лет пять назад оба берега Атлантики. Но на худой конец сошли бы и «Люди Аткинсона». Однако ни старый комик, ни начинающий не могли бы мне рассказать об истоках неудавшегося покушения.

– Успеем, здесь недалеко – два часа туда, три там, два обратно. Как раз, чтобы успеть к завтраку, – обнадежил меня Лу.

– Командуй, дружище, – сказал я ему и на всякий случай – для бодрости – плеснул в стакан немного коньяка.

– Там холодно вообщето, – осторожно сообщил Том, маячивший у выхода из салона и слышавший разговор. – А ночью особенно.

Мне ли, русскому, привыкать к холоду?

– До смерти не замерзнем?

Том пожал плечами.

– Я скажу, чтоб нас встретили с теплой одеждой, – принял решение Луиджи.

Говорят, на Оркнейских островах появились первые дикарские поселения древних британцев. Пиктов, каледонцев или кто они там были? Неважно. Другие ученые говорят другое.

Пока летели на север, Луиджи рассказывал мне о тонкостях проведенной операции по поимке подозреваемых. Барышню нашли в Белфасте на конспиративной квартирке с отчетливым запахом ИРА, а «однорукий бандит» прятался на ферме неподалеку от Криффа, что в Шотландии. Даму вычислили по изображению на видеозаписи охраны метрополитена, а юношу отыскали по своеобразной травме, просеяв полторы тысячи переломов рук по всей Англии и Бельгии. До Франции не добрались – оно и к лучшему.

Обоих доставили на арендованную ферму, уединенно стоявшую близ северного берега Майнлэнда. И туда же поехали и мы.

Мы выгрузились из самолета чуть южнее самого Керкуолла и легким бегом спустились к пляжу, до которого от взлетнопосадочной полосы всегото и было метров триста. Под обрывистым берегом фонарь предусмотрительного Лу нашел лодку, с которой нам в ответ тоже посветили пронзительнобелой лампой.

Пока Лу высматривал спуск, я огляделся вокруг: низкие облака и наступившая ночь сильно осложнили мне процесс, но коечто я увидел.

Никогда раньше не заносили меня дороги в такую глушь. Если не считать летних поездок на кордон к деду. Это так у нас в семье называлось «на кордон», а на самом деле – обычный хутор в тех местах, куда Макар подумывал гнать свое стадо, да махнул рукой: «ну, его в пень, этот забайкальский Краснокаменск!». Даже наше «луисвиллское сидение» протекало в местах, гораздо более обжитых, чем окрестности забытой людьми дыры с поэтичным названием Эви, в которую мы направлялись. Есть у здешних обывателей такая славная привычка – нарекать собственным именем каждый сарай. Стоит халупа какаянибудь, а поди ж ты! – Висхолл Хилл! Не больше и не меньше. Видимо, недостаток земли и обилие слов в языке требовали окрестить все булыжники, столетиями валяющиеся в здешней слякоти.

Гдето здесь неподалеку, на севере Шотландии, состоялась последняя битва на земле Британии, когда двести пятьдесят лет назад верные королевской власти войска вырезали восставших якобитов – и больше никаких войн не знали эти пустоши. За такой срок, когда никто не грабит твою землю, можно построить империю, над которой никогда не заходит солнце. Можно и потерять. Но это не о Великобритании, которая никуда не терялась и не рассыпалась – просто переродилась, соединенная традицией и деньгами крепче, чем любыми законами.

Минут пятнадцать мы спускались в темноте, протискиваясь к залитому водой и пеной пляжу, и потом, ругаясь на английском и итальянском, утопая по щиколотку в размокшем песке, спешно грузились в катер. Встречали нас двое – с такими бандитскими рожами, что я бы им не то что лодку никогда не доверил, но даже постарался бы сигаретные бычки припрятать – если бы курил. И все же Луиджи поздоровался с каждым из них за руку, коротко скомандовал:

– Поехали! – тоже мне, Гагарин.

– Сегодня свежо, – пробасил ему встречающий изпод желтого капюшона.

– Поехали, – упрямо повторил Лу, совершая чудовищную ошибку.

Прав был Том, оставшийся в самолете. Если на территории аэродрома и на пляже мне было всего лишь зябко – хоть и лето, но места северные, то здесь, на проклятущем катере, стало просто откровенно холодно. На меня накинули какуюто прорезиненную одежку, призванную оградить колотящееся тельце от жесткого соприкосновения с дикой природой, но вопреки ожиданиям, мне не стало тепло, а стало совсем гадостно, потому что была она мокрой и холодной. В туфлях отвратно хлюпала ледяная вода, никак не желающая нагреваться моим теплом, и вообще сразу стало очень неуютно. Так же быстро, нелепо и неотвратимо я замерзал лишь однажды в жизни, когда поперся в школу утром при плюсовой температуре, а возвращался вечером при минус двадцати. В континентальной России такое бывает. Нечасто, однако, но случается.

Лу стучал зубами рядом, плотно прижавшись к моему плечу. Итальяшкето вообще должно было быть нехорошо.

– Том – скотина и сукин сын! – сообщил он мне, перекрикивая шум двигателя. – Мог бы сказать, что здесь, на море, вообще не выжить!

Я похлопал его по желтому резиновому плечу, но отвечать не стал, побоявшись за целостность зубов, ведь помимо дрожи, сотрясающей нас обоих, мы еще находились на бешено несущейся по волнам посудине, то и дело прыгающей вверхвниз.

Дернул же черт меня за язык, когда Лу сообщил, что поймал этих несостоявшихся убийц! А все опять изза бабы! Очень хотелось мне вновь увидеть эту Мадлен, Мириам, Мойру? – попрежнему не помню имени. Будто без моего участия у профессионалов не выйдет развязать ей язык?! Всетаки щенок я еще безголовый.

Хейердалу хорошо – он на своем КонТики гораздо южнее выгребал, Сенкевичу на «Ра» тоже тепло, даже жарко, а вот каково было какомунибудь Эрикувикингу, рассекающему здешние зыби в далеком октябре тысячного от Рождества Христова года – я даже представить не мог. Наверное, поэтому в общественном сознании о викингах и сложилось мнение, что были это вечно пьяные, агрессивные скоты, замотанные в вонючие шкуры. Не только скотом станешь при таком бытии, натурально в зверюгу морскую превратишься – здесь тебе не Ницца!

Если я еще когданибудь отважусь на морские путешествия, то точно будет это лодка не меньше, чем «Большой Ю» (старый океанский лайнер «Юнайтед Стейтс», бывший некогда самым быстрым в мире – рекорд не побит до сих пор, самым комфортабельным и большим. Ко времени повествования уже лет двадцать гниет в порту Вирджинии Бич, а в 1993 будет ремонтироваться на верфях Севморзавода в Севастополе, где местные работяги растащут с него по домам все ценное).

Пока я давал себе клятвы, обеты и зароки, круиз закончился. Сколько времени мы бороздили пенные буруны, я себе не представлял, мне уже казалось, что я родился на этой чертовой байдарке! Мотор чихнул несколько раз напоследок и, тихонько заурчав, смолк.

Борт лодки очень громко стукнулся и проскрежетал по деревянному мостку; ктото сильный сверху резко выдернул меня на сушу.

– Виски! – единственное слово, что удалось мне выплюнуть в лицо спасителю.

В губы ткнулась открытая фляжка, из которой в нос шибанул сильный запах полыни, а по горлу и пищеводу прокатился комок тепла, упавший в скукожившийся желудок и вызвавший резкий спазм дыхания. Я разевал рот, но выдохнуть воздух никак не получалось, пока по спине моей не прошлась частой дробью чьято жесткая лапа.

Случись такое года три назад – я бы матерился на русском. Долго, витиевато и художественно, как научился у «кордонного» деда. Но теперь я стал сдержаннее, да и отвык от резких речевых оборотов, поэтому просто просипел короткую благодарность.

Рядом закашлял Лу.

Удивительным образом абсент вернул мне ощущение реальности – я почувствовал себя сносно. Вернулись слух и обоняние – отовсюду доносился запах гниющий растительности, выброшенной морем на берег. Одновременно – притягательный и мерзкий. Послышался характерный гул предштормового прибоя, еще не яростный, но уже неспокойный. На голову упали капли. Я подумал, что это брызги волн, но сразу понял, что это всетаки дождь. Какойто ленивый и колючий.

– Хэм, Хью, Хэрри, в дом быстро! Пока мы окончательно не превратились в пьяных тюленей! – скомандовал Луиджи. – Чертова английская погода!

Погода как раз была совсем и не английской – никакие пасторальные овцы с показательноаркадными пастушками, которыми так любят хвастать экскурсоводы близ Бриджнорта, на таком свинячьем холоде не выживут.

– Хорошая погода, Лу, – возразил ему ктото из «трех Хэ», судя по басу – тот, кто был с нами в катере. – Здесь всегда так. Просто свежо сегодня. Ветреный день. Буря будет.

– Не хотел бы я вашей свежести в декабре хлебнуть, – я наконецто обрел способность говорить и потянулся к блестящей фляге.

– Здесь и в декабре так же. Круглый год около сорока пяти градусов, – невозмутимо ответил мне другой голос. – И ветер. И каждый день – «завтра будет буря».

– Что это за господня задница?! – вопрос, долго мучивший меня, сорвался с языка. – Что, поближе нигде уединенных мест не нашлось? Как твои люди вообще здесь оказались, Лу? И почему?

Лу приложился к фляжке, а остальные промолчали.

Ответил он уже в доме, который толком и разглядетьто я не успел:

– Мистер Саура дня три назад просил присмотреть для него здесь неприметную базу. Какието у него интересы в окрестностях. Чтото связанное с нефтью. Платформы какието в море, я не вникал. Вот, сняли для его людей домик, а здесь и эти подвернулись. Совпало. Я хотел тебе сообщить, но замотался, да и ты гдето в Австралии был. В общем, я не счел это настолько важным, чтобы оно не потерпело до твоего возвращения.

Такое объяснение показалось мне странным. Не потому что я был против содействия Серому в его играх с Occidental Petroleum, платформа которой… Я посмотрел на часы, выясняя число. Потому что с этими путешествиями вокруг Света окончательно запутался в датах. До взрыва, должного случиться шестого июля, оставалось меньше двух недель.

Я не против помощи Серому, но понять не могу – почему это делается в обход меня? Странно. С Лу я ругаться не стал, потому что ничего особенного предъявить ему не мог; сам когдато говорил, что распоряжения Сауры должны выполняться как мои, а то и еще быстрее. Не стал ругаться, но, как говорится – осадочек остался.

Значит, когда я ночевал в его доме, он звонил Луиджи и отдавал распоряжения? И ничего мне не сказал? Нуну, занятно.

– Хорошо, Лу. Показывай своих узников замка Иф.

– Сам хочу увидеть, – заговорщицки подмигнул мой главный телохранитель.

А Хэрри, оказавшийся старшим в этой бригаде «трех Хэ», повел нас вниз по каменной лестнице.

Они сидели на двух крепких стульях, привязанные к высоким спинкам, соприкасаясь затылками. На головах темные мешки, руки связаны. В темном углу стоит еще один стул. Видимо, на нем сидел ктото из людей Хэрри.

Я подошел к парочке и поочередно снял с обоих мешки.

Не знаю, тот ли это был человек, что стрелял в меня в Камлет Уэй, ведь тогда он был в маске, но девица определенно была той самой. Я почти не помнил ее лица, ведь все красивые женщины похожи друг на друга: красивые брюнетки похожи на среднюю красивую брюнетку, а блондинки – на некую статистическикрасивую блондинку. Они будто стремятся к какомуто усредненному идеалу, гарантирующему востребованность у половозрелых мужских особей нашего племени. Разница лишь в габаритах, тембре голоса и длине волос. Но мне почемуто запомнилась одна приметная родинка у именно этой красотки, и, откинув с ее уха прядь влажных волос, я нашел за ним то, что надеялся увидеть. Пока я ее осматривал, она мычала и вертела головой, старательно мешая мне.

– Добрый вечер, Моника, – я снял с ее рта платок и вынул кляп.

На ее правой щеке и лбу кровоточили широкие ссадины – будто тащили ее в этот подвал за ноги, лицом по каменным ступеням. А в остальном она была той самой Лейлой, что уехала от меня за пять минут до покушения. Чуть подурневшей и утомленной, без боевой раскраски светской львицы, но это определенно была она.

– Меня зовут МэриЭнн, – выдохнула пленница. Кажется, она еще пыталась кокетничать. Забавно.

– Я рад за тебя. И за себя. Наконецто я запомню твое настоящее имя. Но ведь, давай будем честными, это ничего не меняет?

– Почему я здесь? – она передернула плечами и обвела взглядом тускло освещенные стены.

– Ты пыталась меня убить и помогала тому человеку, что сидит за твоей спиной. Я хочу знать, кто тебя к этому подвиг. Все просто.

– Я? Убить? Тебя?

Если она играла, то весьма талантливо. Но мне было безразлично: понимала она, что делает, использовалась ли кемто втемную, или была вообще не при делах. Ей не повезло. Так бывает. Когото переезжает поезд, а на когото падает холодильник, выброшенный из окна доведенным до отчаяния банкротом. На всех моего сочувствия не хватит – я иссякну очень быстро.

– Вспомни, Мария, каким образом ты оказалась в моем доме.

– МэриЭнн, – поправила девица. – Когда мой отец узнает, что со мной случилось, он тебя порвет!

– Мне страшно. Мне каждый день страшно. Сначала в меня стреляют, теперь обещают порвать. Сможет ли рассудок сохраниться под постоянным прессингом? Как ты оказалась в моем доме?

– Ты сам меня привез в него, недоумок! – взвизгнула моя несбывшаяся любовь.

Так все и было. Я сам ее привез. Она вполне могла оказаться со мной случайно. Но обстоятельства ее отъезда заставляли усомниться в подобной версии.

– Мэганн, я ведь пытаюсь с тобой найти общий язык, а ты обзываешься. Зачем? Ты чегото боишься? Боишься, что я чтото узнал и пытаешься таким образом защититься?

Я погладил ее по волосам, взял в руку ее ладонь с тонкими пальцами, отдельно пожал каждый из них:

– У тебя шикарные волосы, Мэнди. И ресницы. Волшебные, мягкие. Жалко будет их жечь. Волосы, ресницы, глаза, твои чудесные зубы… Не останется ничего. А ведь если мы не договоримся, все этим и кончится. Мы же с тобой оба не желаем этого, верно? Но ты не хочешь договариваться, а я давно уже не верю в случайности. Их не бывает. И если чтото нам кажется случайным, это всего лишь значит, что мы просто не видим цепи событий. Но в моем положении оставаться слепцом нельзя. Мне очень нужно знать, как все произошло? Не упрямься, просто расскажи мне, как так получилось, что твоя дорога пересеклась с моей. Ну же, Мэнди?

– Меня зовут МэриЭнн! – на ее щеках появились две влажные дорожки.

Я сел перед ней на корточки и принялся расстегивать пуговицы на блузе.

– Когда ты повторишь это в пятисотый раз, я, наверное, запомню. Но я не хочу запоминать твое имя, ведь если ты будешь упряма, тебе не выжить. А я не хочу помнить мертвых. Итак, Молли, пойми, я не хочу тебе зла. Но вот эти люди, – я кивнул головой за спину, где маячили Лу и все три «Хэ», – они очень упрямые и совершенно бесчувственные. И узнают у тебя все. У них такая работа. Они не садисты, они просто выполнят приказ.

Блуза распахнулась, обнажая тело.

– Чей? – она уже беззвучно ревела, ежась от каждого моего прикосновения, будто прикасался я к ее коже электрошокером.

А ведь совсем недавно это тело было таким близким и желанным… Ностальгия.

– Мой, – просто ответил я.

– Так отмени его!

– Не могу, Моника. Мне очень нужно знать правду. Ведь ты хочешь жить? Понимаешь? Кивни мне?

Она кивнула трижды.

– Видишь, это несложно – выполнять мои просьбы? – Я расстегнул ее юбку. – И я тоже очень хочу жить. Но если не узнаю у тебя правды, то проживу недолго. Я не маньяк. Мне твоя смерть ни к чему. Понимаешь?

С громким треском юбка порвалась по шву, и я выдернул теперь уже просто тряпку изпод МэриЭнн. Все же запомнил! Черт, плохото как!

– Тебе заплатили? Скажи мне – я заплачу в десять раз больше, – я растянул указательным пальцем резинку от кружевных трусов. – И спрячу тебя на тропических островах. Хочешь? Бали, Мальдивы, Фиджи? Пляжи и услужливые мулаты. Выбирай!

Гдето я прочитал, что голый человек не способен адекватно воспринимать реальность. Он боится своей прилюдной наготы едва ли не больше воображаемых пыток.

Я стянул с нее последние детали гардероба, и даже сам содрогнулся, представив, насколько ей должно быть зябко.

– Мэри, если ты не станешь говорить, я велю для начала вырвать тебе пару зубов. Грязными пассатижами. Неужели твои зубы стоят этой тайны?

Ко мне подошел Лу, деловито сгреб ее лицо в свою лапу, сжал щеки, и рот пленницы невольно раскрылся, явив нам удивительно ровные зубы. Изнутри на них виднелся темный налет никотина, но снаружи они были просто стоматологическим феноменом. Всегда мечтал о подобных, но менять имеющиеся на фарфоровые пока не спешил.

– Видишь, Мэри, люди устали. Спешат. Я не могу их держать здесь всю ночь. Мне их жалко. Расскажешь мне, или?… Расскажешь им?

Она мелкомелко закивала и, давясь слезами, зачастила:

– Я его не знаю. Он не назвался! Большой такой. Шесть футов и три дюйма. Или даже больше. Руки такие ухоженные. С маникюром.

– Стой! – прервал ее Лу. – Хэрри, уберите этого, – он пальцем показал на несостоявшегося убийцу, – наверх. И присмотрите там за ним, а мы пока поговорим с этой девочкой отдельно.

Когда мы остались втроем – я, Лу и ополоумевшая девица, решившая, что сейчасто ее и начнут пытать понастоящему, мой телохранитель сказал ей:

– Продолжайте, мэм, – он накинул ей на плечи свой пиджак. И протянул флягу с полынной дрянью.

Она посмотрела на меня затравленно, как зверушка, попавшаяся на тропе охотнику. Потом торопливо кивнула Луиджи, коротко хлебнула и закашлялась.

– Светлый он был. Блондин, – она вытерла связанными руками испарину на лбу. – Шрам у него над бровью. Нос такой… Лицо круглое, нос тонкий и острый. И уголки глаз… внешние… к низу опущены. Волосы короткие. Я не знаю, как такая прическа называется! – Она заревела в голос, – не знаю я больше ничего!

Я отвернулся от бедолаги и столкнулся взглядом с обалдевшим Луиджи.

Еще бы! Было от чего обалдеть. Если девчонка не врала, то нанял ее никто иной, как Алекс Вязовски.

– Чудны дела ваши, Господи Иисусе и Пресвятая Дева Мария! – пробормотал обычно не очень набожный Лу. – Что делать будем, Зак?

Первым моим порывом было яростное желание броситься к телефону и моментально выяснить у Фролова, что за ерунда происходит? Я не успел, передумал. Если я расскажу сейчас Серому все, что о нем думаю – я перестану быть самостоятельным. Просто потому, что он окажется ни при чем, а я обвиню его. Потом самому будет так стыдно, что постоянный комплекс вины заставит меня обращаться к Сереге по любому пустяку. Черт, да с учетом последних открытий, я, может быть, вообще перестану быть – в любой форме!

Вслух я сказал:

– Хорошо, что второго ты отсюда успел убрать, Лу. Я ей не оченьто верю. Еще не знаю в чем тут дело, но не верю. Поработайте с парнями над хроморуким, сверьте показания. А эту… уколите ее чемнибудь, пусть отдохнет пару часов. Я тоже пока попробую поспать.

И придумать, что мне делать дальше? Но этого говорить я уже не стал, оставив сомнения себе.

Уснуть, когда над тобой нависла такая нерешаемая загадка, практически невозможно. Черт, да даже глаза не закрываются!

Я сидел на жесткой койке на втором этаже особнячка, иногда вставал и таращился в окно на белые полосы пенящегося прибоя, на тугие струи дождя и изнывал от обилия вариантов. Могло быть просто совпадение. Мало ли в мире верзилистых блондинов со шрамом над бровью? Это могла быть разводка какогото неведомого общего врага. Того, кто знал о нашей связи. Что может быть лучше для нашего противника, чем поссорить меня с Серым? Даже не знаю. Только лишь убить самого Фролова. Но я оглядывался, вспоминал, считал и прикидывал, и не мог найти среди них никого постороннего, когото такого, кто был бы способен за последние годдва выявить нашу тесную связь. А уж додуматься до того, чтобы ударив по мне, ударить по Серому – это вообще чтото из области сверхчеловеческой экстрасенсорики. Получалось – только свои.

Но Вязовски тоже не идиот, чтобы так глупо подставляться: он не пошел бы сам вербовать эту потаскушку. А если бы пошел, то прожила бы она не дольше следующего за покушением утра. Чтото не сходилось. Да вообще! – любой вербовщик поступил бы с ней так же, как предполагаемый заказчик покушения – Вязовски.

Выходило, что бедолажку МэриЭнн специально оставили живой, чтобы я услышал именно эту версию. Услышал, принял, сделал выводы и приступил к действию.

Важный вопрос – «кто»? Вариантов – как грязи: от выжившего во взрыве Чернова до какогонибудь пьяницы Келлера, решившего с похмелья прибрать к ручкам мое или Серегино хозяйство. Улики? Шрам над бровью? Ерунда: подобрать человека, чей словесный портрет покажется похожим на Алекса, большого труда не составит, а если исполнитель в ладах с гримом – то задача упрощается до уровня типовой. Или это уже паранойя и галлюцинация? Думаю, Лу это постепенно выяснит.

И еще важнее вопрос – «что теперь»? Чего ждут от меня? Однозначно – немедленной ссоры с Серым. Такая реакция легко просчитывается, она для меня естественна и обычна: я порывист, часто введусь на первое впечатление. Если меня просчитали таким образом, то стоит ли подыграть? Или напротив – проигнорировать?

Голова пухла, но ответов не находилось: что бы я не придумал, все выглядело както неуклюже, притянутым за уши, ненадежным.

Лу появился спустя час.

Он сказал:

– Девку усыпили, обмазали свиной кровью, бросили в углу, вокруг стульев парни набросали муляжи пальцев. Клиент углядел и сразу потек. Послушай.

Он положил на стол миниатюрный диктофон Panasonicи вдавил клавишу воспроизведения:

– «… да, в Дандолке, недалеко от границы. Стиви ездил на встречу в Дромад, я прикрывал. Чтобы все гладко прошло. Англичашки горазды всякое выдумывать, чтобы Стиви или меня в оборот взять. Не хотелось бы попасть в МИ6. Нам там делать нечего.

– С кем он встречался? – голос Луиджи.

– Я его не знаю. Аванс был выписан чеком в тот же день. На следующий мы его обналичили, я получил свою долю. А большее меня не интересует.

– Но человека ты видел?

– Издалека. До них было ярдов сто, не меньше.

– Опиши мне его, Энди.

– Высокий, плотный. Уверенный. Спина прямая, шаг ровный. Из военных, наверняка. Возраст… дьявол его разберет! Судя по походке – около сорока. Дикий гусь или ктото вроде того. Часто оглядывался и помахал мне рукой. Может быть, даже ктото из наших. Только мы уже давно не работаем на ИРА. Стиви потом называл его Эл.

– Эл? Потом? Они встречались еще раз?

– Нет, этот Эл звонил по телефону дважды – когда назначил примерную дату акции и за пару часов до начала, когда мы уже в Лондоне были.

– И он всегда знал, что происходит?

– Наверное. Мне не докладывали. Дайте сигарету, а?

Звучный хлесткий удар и протяжный стон.

– Не хами, Энди. Мы еще не закончили. Больше ты этого Эла не видел?

– Тьфу, – громкий плевок. – Нет.

– Если бы увидел его – узнал бы?

– Нет. Я видел его секунд десять с сотни ярдов. Если только в такой же плащ вырядить. Не знаю.

– А Энди сможет?

– А Энди уже неделю рыб кормит.

– Точно?

– Несчастный случай на дороге.

– Мы проверим.

– Да уж потрудитесь…»

– На этом все, – Луиджи выключил диктофон.

– Нет, Лу. Мне нужно знать цель акции. Дословно. И сумму.

Луиджи перемотал пленку, нажал кнопку, прислушался, перемотал еще, включил:

– «… мы должны были убить всех, кого застанем в доме.

– Там была пожилая женщина. Ее тоже?

– Всех, включая собак и котов. Ничего не брать, только убить…»

Еще короткий визг перемотки и:

– «… аванс Стиви затребовал в три четверти. Семьдесят пять тысяч фунтов. И согласился браться за дело только после обналички чека в банке.

– Какой банк?

– Irish Intercontinental. Отделение в Лимерике. Все прошло чисто – никто даже не поморщился. Отдали деньги, пожелали удачи и все.

– Остаток?

– Остаток перечислили на счет Стиви. За ними он и поехал в свой банк в Омет, когда попал под Peterbilt на дороге между Карлингфордом и Гринором, она там над самым морем висит. Сначала вылетел на встречку, а с нее и занырнул. Теперь нам этих денег не увидеть, пока мать Стиви в наследство не вступит. Да и не будем мы у нее эти деньги брать – нечестно это. Мне брат рассказал. Все точно…»

– Робин Гуд хренов, – от его избирательного «благородства» мне стало гадко. – Выключи этого ублюдка. Какие мысли?

– Девку припрятать, она лично видела эту странную личность, пригодится еще для опознания, – Лу распрямил мизинец, – парня – в море, толку от него больше не будет, – он разогнул безымянный. – В банк я пошлю человека, трансферт проследят, только думается, здесь копать бестолку после истории с грузовиком на дороге. Наверняка пустышка. – Луиджи выпрямил средний палец. – Что еще? Узнать о перемещениях Вязовски за последние тричетыре месяца, думаю, тоже не сложно…

– Всетаки, думаешь на него?

– Нельзя пока отбрасывать даже самое невероятное, Зак.

– Нельзя. Правда. Хорошо. Сделаем вот как: сейчас – в Лондон, я уже запустил все дела до невозможности. Пора заняться текучкой. А ты, Лу… А ты найди мне эту мразь. Очень тебя прошу.

Он неопределенно хмыкнул:

– Окей, Зак. Мы постараемся.

– И что там с родственником миссис Гринфилд? Нашелся?

– Да, нашелся. Внучатый племянник. Не поверишь. Парень в Непале строил какуюто школу. И пока не достроил – с места не сдвинулся. Тетки, говорит, все равно уже нет, так хоть здесь дела закончу.

Англичане – народ чрезвычайно рациональный, нам до них далеко. Мы скованы сотнями предрассудков, выдуманных обязательств и несуществующих долгов. Отбрось большую часть из них, это будет безболезненно. Отбрось и живи счастливо – простой совет, но вряд ли ктото станет следовать этому нехитрому совету. Наоборот, мы будем лелеять свою исключительность, жаловаться, что нас не понимают и смотреть на всех свысока – вместо того, чтобы совершить чтото действительно важное.

– Тогда я хочу его видеть, как только появится в Лондоне.

– Окей, Зак. Девку куда прятать?

Я задумался, потому что легко сказать «беги», не зная направления.

– Я обещал ей тропики. Кокосы, фейхоа. Присмотри гденибудь неприметный отель на острове, с которого невозможно выбраться.

Лу невесело рассмеялся:

– Зак, ты неисправим. Посиди здесь минут десять, я отдам распоряжения и поедем.

– Лу, вот еще что: добудь гденибудь фотографию или видео Алекса и предъяви этой курице для опознания. Но только так, чтобы у нее был выбор, понимаешь?

Лу нахмурился:

– Зак, дружище, не нужно держать меня за идиота, хорошо?

– Прости, Лу, я просто нервничаю. Отдавай свои распоряжения, да поехали скорее. Мне уже в горле стоят эти Оркнейские острова.

Через четверть часа мы действительно тряслись в машине по многочисленным кочкам проселочной дороги, которая, если верить указателям, должна была вывести нас к цивилизации.

Вернулись мы вовремя – как раз чтобы стать участниками небольшого водевиля.

## Глава 8.

Если вам кажется, что все идет хорошо – осмотритесь вокруг, вы наверняка обманываетесь.

Эта простая аксиома почти всегда срабатывает, а если не срабатывает, значит, огляделись вы не очень тщательно.

С самого начала нашей деятельности общее собрание сотрудников было жестко затабуировано Серым из соображений элементарной конспирации. Незачем рядовым директорам международных корпораций знать о реальном положении вещей – частенько говорил он, и я всегда его в этом поддерживал. До того дня, когда мне вдруг позвонил один из таких директоров – Майкл Квон, Президент «Semiconductors Research and Manufacturing» – SRM – толстый улыбчивый кореец, носивший на носу очки в тонкой оправе из титана и платины (почемуто этот факт о нем запомнился лучше всего остального), и истерично завопил в трубку:

– Мистер Майнце, нас атакуют!!

Майкла я нашел пару лет назад, когда мотался по всему миру и учреждал бесчисленные конторы, вылезшие на фондовые рынки от Токио до ЛосАнджелеса. Фирму Квона, зарегистрированную в Гонконге, я купил, чтобы в будущем создать на ее базе инструмент экспансии на китайский рынок редкоземов. Ее прежний владелец стал младшим партнером и Президентом, получил солидный куш, выход на международный рынок, и бросился в большой бизнес с одержимостью религиозного фанатика. Он выстроил хитроумную цепочку связей с шанхайскими партийными бонзами, толкавшими его SRM в лидеры отрасли. Он скупал по всему миру патенты на изобретения, когда это не удавалось, мы целиком покупали владельцев патента. И очень скоро список изобретений, которыми мы овладели, просто список, даже без описаний, умещался только на сотне машинописных страниц – гибкие экраны, голографические интерфейсы, различные архитектуры процессоров, невероятные сплавы вроде «лилового золота», часто название технологии или предмета мне не говорило вообще ни о чем, но «эксперты» мечтательно закатывали глазки и я вынужденно с ними соглашался. Все чаще мне становилось дурно от осознания объемов информации.

Квон принял на работу тридцать человек с докторскими степенями в различных отраслях: китайцев, индусов, японцев, русских, немцев, американцев, был даже один филлипинец – настоящий интернационал, и для каждого из них был сформирован свой отдел, сотрудники которого рыскали по всему миру в поисках перспективных новинок, нуждающихся в финансировании. Я плавно подводил мистера Квона к необходимости плотного сотрудничества с НИИ в Союзе, но пока что ничего существенного в этом отношении сделано еще не было.

Одновременно строились заводы по переработке китайских богатств, продавались лицензии на патенты, сдавались в аренду уже построенные предприятия, словом, запущенный механизм превращался в настоящий насос по перекачке знаний и технологий в закрома SRM и превращению их в звонкую монету и новые знания. Майкл уже подумывал об открытии собственных исследовательских центров, и я готов был его в этом поддержать, тем более, что от меня никаких вложений уже не требовалось – собственные активы фирмы вполне позволяли начать построение новой Силиконовой долины гденибудь в окрестностях Манилы.

Уже через год фирма Квона стала очень заметным игроком на рынке. Только в Европе одновременно велось три десятка патентных войн с нарушителями соглашений и законодательства. Бухгалтерские отчеты его деятельности радовали своим постоянством и перспективами. Объемы операций постоянно росли, котировки акций на бирже в Гонконге за год взлетели под облака, увеличившись вчетверо – все шло как нельзя лучше и вдруг его истеричный крик:

– Нас атакуют!!

Сначала я не понял о чем идет речь и только после сбивчивого объяснения сообразил, что некий британский фонд занялся скупкой тех акций компании, что свободно обращались на рынке. А это худобедно семьдесят пять процентов – доля, вполне позволяющая посадить несколько человек в Совет Директоров, выбрать нового Президента и отобрать у нас компанию.

Майкл, конечно, не знал, что из этих семидесяти пяти процентов больше половины контролируется моими и фроловскими фондами, но и тридцатьсорок процентов, консолидированные в недружественных руках, способны принести немало ущерба. Поэтому его звонок всполошил и меня. Но показывать это корейцу было никак нельзя, и я громко зевнув, сказал:

– Майкл, цифры уже есть какието или ты просто звонишь, чтобы показать, что сильно обеспокоен слухами?

– Цифры? Господи Иисусе, – Квон был из набожных корейцев, – конечно есть! Я все четырежды проверил! Скуплено уже четырнадцать миллионов бумаг! Котировки выросли на тридцать шесть процентов! За неделю, Зак! Я не знаю что делать! По этой цене мы не сможем выкупить на рынке большой пакет, просто не успеем, они все время дорожают! Кроме этого они выкупают бумаги SRMFuture! И там дела гораздо хуже – они контролируют уже не меньше тридцати процентов!

Вот так вот и происходит все на фондовом рынке – только отвернулся от площадки, уже комуто должен.

– Майкл, а почему ты звонишь мне только сейчас? – Я на самом деле этого не понимал. – Если атака длится неделю? В чем дело?

Он задышал в трубку намного ровнее и нехотя из себя выдавил:

– Я сначала радовался такому росту, пока не понял, что ктото готовит диверсию. Тогда я стал проверять и выяснил, что все не так радужно, как мне казалось поначалу. Если сейчас они сделают сброс, то акции упадут очень низко, и они смогут выкупить гораздо, гораздо больше. Ты же знаешь, рынки всегда падают активнее, чем растут! А если они станут котироваться хотя бы на двадцать процентов ниже цен недельной давности, банки начнут отзывать кредиты, понимаешь? И мне потребуется помощь! Это очень, очень много денег, Зак!

Ну да, перед тем, как сорвать куш, нужно немного раскачать лодку. Собираем хороший пакет акций, начинаем газетную компанию по дискредитации жертвы, параллельно сбрасываем ее бумаги, и сами же их нехотя выкупаем, вызывая беспрестанно снижающейся ценой панику у держателей и спекулянтов, котировки рушатся окончательно и мы подбираем «пайпер» на низах. Обычное дело. Мы с Серым так еще не делаем, потому что это больше спекулятивный прием, требующий много внимания, а у нас несколько иные цели, но ничего нового Майкл для меня не открыл.

– Майкл, успокойся и скажи мне вот что: кто играет против нас, ты выяснил?

– Здесь в Гонконге дела ведет брокерская контора Джонни Ли. Но не они конечный бенифициар, Зак. У них просто нет такого количества денег, понимаешь? Ходят слухи, что за их спиной стоит ктото из Лондона. Я подумал, что, может быть, тебе легче будет установить этих негодяев?

Мне нравится доверие моих людей, но я всетаки не всемогущий. И вовсе не всезнающий. Можно, конечно, напрячь Серого, но в свете последних событий чтото подсказывает мне, что этого лучше не делать. Однако, успокоить мистера Квона нужно.

– Майкл, не беспокойся, если бумаги начнут сбрасывать, я распоряжусь, чтобы их сразу же выкупали. Прямо сейчас распоряжусь. Не беспокойся, работай, как работал. Если банки начнут забастовку – отсылай их ко мне, договорились?

– Хорошо. Но ты все равно поищи этих негодяев!

– Окей, Майкл, держи меня в курсе дел, – попросил я и положил трубку.

И сразу же поднял ее еще раз, чтобы позвонить в Bernshtein Capital, небольшое агентство, специализирующееся на собирании биржевых слухов и продаже их заинтересованным лицам… Не новостей, нет, на новостном фронте безраздельно царили Reuters и Bloomberg, именно слухов. На самом деле они же их частенько и запускали, провоцируя иногда достаточно сильные движения на рынках, но об этой их ипостаси знали очень немногие. Для большинства они были безобидными спекулянтами непроверенной информацией. Но порой их осведомленность поражала.

– Бернштайн кэпитал, чем мы можем вам помочь? – прощебетал в ухо знакомый голосок.

– Джоди? – я никогда не видел эту расторопную девчушку, но голос ее выучил уже достаточно хорошо. – Это Майнце, соедини меня, пожалуйста, с мистером Бернштайном. Привет, Берни! Как твоя яхта? – Это был сумасшедший еврей, двинувшийся на своей яхте. Яхта и слухи – вот все, что интересовало его в этой жизни. На слухах он зарабатывал, а на яхту он тратил.

– Зак! Я так рад тебя слышать! Яхту я в Гамбург отправил, нужно двигатели ремонтировать. Одно расстройство и расходы. Слышал, что учудил Билл Гросс?

– Из Pimco? Нет, не слышал. Чтото интересное?

– Да, он самый, Гросскороль облигаций! Ходят слухи, – Берни Бернштайн всегда начинал впаривать лежалый товар с этих слов и обязательно шепотом, – что он купил почтовую марку с «Перевернутой Дженни» за пятьсот тысяч фунтов! – И сразу перешел на возбужденные вопли: – Долбанную почтовую марку! Он сумасшедший! Моя яхта стоит всего лишь четыреста! Людям некуда деньги девать! Отдайте их старине Берни, он найдет им применение! Тыто, Зак, не станешь делать таких глупостей?

Мне доводилось слышать о безрассудочной страсти коллекционеров к разным диковинам – ктото сходил с ума по толедским шпагам или полотнам импрессионистов, другим нужны были головы львов и носорогов на стене загородного бунгало, третьи собирали нижнее белье какихнибудь потаскушек от масскульта. Мне все эти увлечения казались сущей нелепицей, которой деятельные люди занимали свой мозг, чтобы не думать о чемто понастоящему серьезном.

– Что ты, Берни, разве я похож на клиента Бедлама?

– Билл тоже не был похож, – с сомнением в голосе заметил Бернштайн, – и все же…

– Нет, Берни, за меня не беспокойся. Максимум – куплю себе футбольную команду.

– Святая корова! – Иногда, в минуты потрясений, правоверный иудей становился истинным буддистом. – Скажи, что ты шутишь! Зачем тебе это? Если все миллионеры станут вести себя подобным образом, мне просто некому будет продавать свой товар!

Я рассмеялся:

– Берни, представь, как приятно: выйти на зеленую травку и попинать мячик в одной команде с какимнибудь Ван Бастеном или Линекером? Забить гол в ворота Пфаффа с подачи Гуллита?

– Я в этом ничего не понимаю, – сварливо сказал Бернштайн. – Глупая игра. Так чего ты хотел, Зак? Никто не звонит старому Берни просто так.

– Хотел помочь тебе в ремонте яхты. Наверняка ведь накладное дело?

– Вот ты, Зак, меня понимаешь! Я так люблю свою «Зарю», но она такая ветреная транжира, что иногда я думаю, что именно она меня разорит! Как хорошо, что у меня есть такие друзья! Чем мне отблагодарить тебя за такую помощь?

Именно так нужно было торговаться с Берни – не я у него покупал товар, а он благодарил меня за какуюнибудь пустяковую услугу стоимостью в пятьдесят тысяч фунтов.

– Есть такая компания Semiconductors Research and Manufacturing. Не слышал?

– Нет, подожди, сейчас запишу.

Послышались чертыхания, стук и шелест бумаги, клацанье клавиатуры компьютера, потом Бернштайн снова засопел в трубку:

– Так что с ней?

– Штабквартира компании в Гонконге.

– Я знаю уже, компьютер – великое изобретение, Зак! Продолжай.

– Ктото играет на бирже против ее нынешнего руководства. Говорят, концы здесь – в Сити. Сможешь найти?

– Тебе же не нужны доказательства?

– Нет, Берни, я тебе доверяю.

– Перезвоню через час, – Бернштайн положил трубку.

Он всегда так делал, когда получал достаточно информации для поисков и не был занят – спешил отработать заказ, пока на него не свалился новый. Сейчас полная дюжина его сотрудников начала бешенный обзвон своих лондонских приятелей из разных банков, фондов, газет и можно ручаться, что очень скоро информация появится.

За этот час я успел выпить кофе, полистать Atlantic Economic Journal, статьи в котором никогда не дочитывал до конца, посмотреть за окно на легкий лондонский смог, поговорить о всякой текущей ерунде с Тери Филдманом из Slaughter and Maу, бывшей уже долгие годы лидером «магического круга» британских юридических компаний и вертевшей английским правосудием по своему усмотрению. Как говориться: либо ты обращаешься к «магическому кругу», либо проигрываешь дело. Я предпочел первое и еще ни разу не пожалел.

Звонок раздался через пятьдесят восемь минут, когда листок писчей бумаги наполовину покрылся чертячьими рожицами:

– Это я, Берни, – скрипнул Бернштайн. – Зак, у меня есть для тебя интересные новости. Только вот думаю, тариф будет повыше, чем обычно. Мне нужно в два раза больше помощи, понимаешь? Готов поставить свою «Зарю» против твоей старой шляпы, что ты правильно оценишь мои запросы.

– Хорошо, Берни, я знаю, что торговаться с тобой бесполезно. Выкладывай!

Он расхохотался в трубку так, будто перед ним сам Джон Джекки Райт (тот лысый старикан из «Шоу Бенни Хилла», которого толстяк Бенни обожал шлепать по лысине) собственноручно похлопал себя по обширной плеши.

Я не очень понял, чем было вызвано его веселье, пока Бернштайн не успокоился:

– Зак, против китайцев мутит Малкольм Шона. – И он снова задребезжал мне в ухо дурацким смехом.

И было отчего. Малкольм возглавлял хэджфонд из Бирмингема New Investment Technologies – достаточно крупный, очень прибыльный, временами безмерно агрессивный, не стеснявшийся в средствах, успевший навести шороху на локальных площадках по всему миру. Если он взялся за SRM – дела у Квона были плохи, компания обречена! И я бы не дал и десяти пенни, что Майкл удержится в кресле Президента до конца июля. Шона – мастер агрессивных поглощений. После того, как он выкинет на улицу Майкла, компанию помясницки разделают и продадут по частям, подняв на этой живодерской операции полсотни процентов прибыли.

– Спасибо, Берни, я тебе должен!

Из трубки, летящей к рычагу отбоя, донеслось:

– Не затягивай, «Заря» уже в Гамбурге…

Я набрал номер Малкольма:

– Привет, Джейн, – у него была совершенно потрясная секретарша, при виде которой любой импотент скакал вокруг этой рыжеволосой кобылки молодым петушком, – твой босс на месте?

– Здравствуйте, мистер Майнце! – Я пару раз пытался к ней подкатить, но девица держалась как настоящий шотландский замок. Однако узнавала меня теперь тоже с полуслова. – Мне очень жаль, у него совещание, но я сейчас спрошу!

Пару минут в трубке играла музыка, потом раздался голосок Джейн:

– Соединяю!

– Добрый день, Зак! Чтото случилось? – Жизнерадостный Малкольм Шона, видимо, прервал ради меня свои неотложные дела.

Я подавил в себе желание хорошенько обложить его матом.

– Здравствуй, Малкольм. Скажи, в Гонконге это ты воюешь с SRM?

– SRM?

– Semiconductors Research and Manufacturing.

– SRM! Да, Зак. Очень вкусная компания. Мне ее аналитики подкинули. Баланс – волшебный, перспективы – божественные! Бумаги растут как на дрожжах, дивиденды по прошлому году пятнадцать центов на доллар, в этом будут еще выше. Думаю, через пару лет она станет втрое дороже нынешнего…

– Оставь ее в покое, Малкольм!

В телефоне установилась тишина. Шона соображал, правильно ли понял мое неожиданное требование?

– Зак? Почему? У меня уже четырнадцать миллионов акций…

– Оставь ее в покое, понятно? Это моя компания! – я заорал в телефон.

– В самом деле? – Он, подобно Бернштайну, заржал. – Вот дерьмо! Четверть миллиарда, Зак! Я уже вложил четверть миллиарда! Ты раньше не мог сказать? Fuck!

– Распродай все потихоньку в течение года, Малкольм. Без ажиотажа. Считай это неоправдавшимися инвестициями. Процентов двадцать ты все равно на этой операции сделаешь. А я не стану обращать внимания на дырку в твоих отчетах. Пока.

Я положил многострадальную трубку.

Нажал на кнопку интеркома и попросил:

– Долли, меня ни с кем не соединять, я занят.

Действительно, им – Бернштайну и Шона – было от чего веселиться: мой фонд играет против моей компании! Рассказать кому – засмеют!

Фонд тратит мои деньги на приобретение того, что и так принадлежит мне! Вопиющая глупость. Моя. Както нужно было подумать над тем, чтобы в будущем избежать возникновения подобных ситуаций. Компаний много и если они начнут играть друг против друга – я просто увязну в этих тупейших разборках и согласованиях. И колоссальные суммы будут гоняться по банкам тудасюда, создавая ветер и минимизируя возможный профит. Сейчас это первая ласточка, но по мере роста, я вскорости обязательно столкнусь еще и с Фроловым. А этого допускать нельзя никак!

Однако придумать сходу механизм, исключающий такие коллизии, не удавалось. Я ломал голову долго, прикидывая ситуацию так и эдак, но выходила какаято неприятная абракадабра, не сулящая ничего, кроме новых заморочек.

Поручить людям Луиджи отслеживать подобные нестыковки я не мог – Лу и без того уже слишком много знал. Заводить специальный институт, занимающийся согласованием общих задач и целей – значило просто громогласно заявить о себе с самой высокой колокольни Лондона.

Задача не решалась без посвящения в подноготную новых доверенных людей. А где их взять? Карнаух, Мильке, мои итальянские друзья – никто не годился на эту роль.

В конце концов, после пары стаканов бурбона, я решил, что Banca Privada из Андорры во главе с Пьером Персеном подходит на роль координационного центра как нельзя лучше. Мелкий региональный банк, малозаметный за пределами Гаскони и Каталонии. Без особых амбиций и ложных надежд. Тот самый тихий омут, в котором я разведу чертей! Как только стану королем!

Месье Персену совсем необязательно знать расходную часть моего бизнеса, но если он займется доходной, то избавит меня от многих бессмысленных трат. Осталось найти только того, кто присмотрит за контактами Пьера, проследит, чтобы лишняя информация не покинула стены банка и задачу можно считать решенной!

Целую неделю я занимался делами в приподнятом настроении, а потом позвонил Лу:

– Я на СенМартене, Зак.

– И что ты там делаешь? – я понятия не имел, где находится этот самый «СенМартен».

– Выполняю твою просьбу. Я показал МэриЭнн снимки Алекса, – сказал он.

– И что? – мне стало не по себе, на лбу почемуто выступил пот, а по позвоночнику пробежала волна холода.

– Ты не поверишь, Зак, – тускло промямлил Луиджи. – Это не он. Очень похож, но не он. Она сначала признала, а потом заупрямилась. В общем, не он это. И всплыла еще одна примета – на большом пальце левой руки у двойника Алекса нет ногтя. А у Вязовски, соответственно – есть.

С меня буквально свалилась гора – Фролов с командой не устраивали на меня покушения!

– Так чего ты такой хмурый, Лу? – самомуто мне хотелось запеть чтонибудь бравурное вроде «Башни, зубцами нам покоритесь! Гордые девы, нам улыбнитесь! Близится эра светлых годов, клич пионера „Всегда будь готов!“» – смешав в кучу и пионерский марш, и его первоисточник из «Фауста» Гуно.

– Опять искать нужно.

Кто о чем, а грязный – о бане! Экая лажа – найти настоящего заказчика! Главное – это не Серый! А все остальное переживем и распутаем!

– Лу, скажи мне – СенМартен, это тропики, как я ей обещал?

– Болееменее, Зак. Тепло, море, мулаты, ром и насекомые не кусают.

– Тогда, Лу, сделай вот что: оттянись там хорошенько недельку! Напейся как свинья, утопи катер, сожги пару домов, только без жертв, отлупи полицейского, закрути роман! У тебя отпуск и хорошая премия. Если вернешься раньше, чем через неделю – я тебя уволю. И отключи телефоны! Том здесь за мной присмотрит!

– Но, Зак…

– Знать ничего не хочу! Пока!

Непередаваемое чувство, когда подозреваемый друг оказывается непричастным к происшествию.

– Ну, я же говорил! – кричало мне сознание, хотя, конечно, ничего подобного я не говорил. Наоборот, каждую мелочь, любое сомнение старался истолковать против Серого. Но так приятно осознавать, что ошибался. Ощущение, будто сам себе отпустил грехи навечно.

С другой стороны – Луиджи абсолютно прав: теперь все нужно начинать едва ли не сначала. Окажись все иначе, так как мы предполагали, и стало бы существенно проще строить прогнозы. А откуда впредь ждать чегото подобного? Непонятно.

И зря я Луиджи в отпуск отправил. Нельзя принимать решения на эмоциях. Теперь неделю в расследовании можно считать потерянной. А враг не спит. Если он всерьез рассчитывал столкнуть меня с Фроловым лбами, то своих попыток он не оставит. Возможно, переведет в другую плоскость. Или нет.

В дешевых детективах говорят – чтобы понять мотивы преступника, поставьте себя на его место, оцените, кому выгодно преступление и считайте, что дело в шляпе. Я вот все больше думаю, что это никуда не годный совет, придуманный плохими писателями для придания текстам драматизма и вовлечению читателей на путь ложных мечтаний. И выглядит это безобразие сущей логической нелепицей. Чтобы поставить себя на место преступника, нужно знать образ его мыслей, жизненные ценности, расчеты и надежды. Но если ты все это знаешь, то уже не нужно ставить себя ни на чье место – преступник уже и без того точно идентифицирован. Не хвост вертит собакой, а вовсе наоборот.

Поэтому, исключив из расследования психологическую составляющую, на самом деле только приблизишься к разгадке – потому что умения думать за других бог людям не дал. Даже всемирнознаменитые актеры вроде Джека Николса никогда не могут заставить себя думать как их персонажи. Они всего лишь типажи, единственное умение которых – в игнорировании публики и камер в момент своих кривляний. Они всего лишь качественно или не очень выполняют свою работу. И если актер в кадре смотрится неорганично – это, скорее всего, не его неумение, это неверный подбор текущего амплуа, ведь изображает он самого себя в предложенных обстоятельствах. И ни один из них – даже самый великий, не может с одинаковым блеском исполнять роль Гамлета и Квазимодо. Любой человек может быть Николсоном (разумеется, подходящий по типажу), необходимо всего лишь научиться достоверно изображать истерику во всех ее проявлениях – от большой и малой Шарко до инволюционной и травматической – публике почемуто кажется, что истеричность персонажа полнее раскрывает его характер. Бред свинячьей кобылы. Просто еще один манипулятивный прием. В отцовой клинике таких Николсонов было – как грязи. Насмотрелся. И мне такая истерика никак не поможет отыскать заказчика покушения.

Но коль бог не сподобил нас способностью думать и действовать за других, то уж умение складывать два и два – дал с избытком. Тогда давайте пользоваться тем, что у нас есть и забудем о том, чего у нас нет. А есть у нас улики.

И самая главная из них – это знание заказчиком о нашей с Серым тесной связи. Таких людей достаточно много – от Павлова и Воронова до Батта и Линды. Но если отбросить тех, кто явно не желает нам зла, то останется совсем мало. Мертвый Блэк, мертвый же Рассел и… очень даже живой…

Я даже растерялся от очевидности своей догадки! Как можно было выпустить этого человека из поля зрения?

Ведь мотив у него – есть! Пусть это не материальная выгода, но мотивация железная, не подкопаешься. О том, что мы с Сарджем связаны – он неплохо осведомлен. И, должно быть, ему доставил бы немало удовольствия телевизионный репортаж, в котором мы с Серым поубиваем друг друга. Именно так – не нас какието негодяи, а мы – друг друга! Значит, то покушение имело целью не мое устранение, а возбуждение моего любопытства, недоверия и самолюбия. Только лишь. И ничего больше! Они специально убили охрану, мисс Гарфилд и «промахнулись» по мне. Чтобы разбудить мою ярость и желание найти противника. Потом эта ловкая подстава с Вязовски! Психологически – безупречно. МэриЭнн использовали втемную. Она всего лишь должна была вывести меня на след его двойника. Асассина, с ним встречавшегося, на всякий случай убрали. А того, что нам подкинули, как раз хватило на то, чтобы подтвердить навязываемую догадку о причастности к покушению Сереги и Алекса.

А ято думал, что это я такой умный и бесстрашный, что с честью выпутываюсь из любых передряг.

Была ли у него возможность нанять этих парней? Черт! Да при желании он мог бы нанять сотню подобных! Деньги? Даже не смешно. На его должности деньги добываются на счет «раздва» по единственному звонку «кому надо». Обширные знакомства в мире криминала – обязательно! Наверняка.

Я лихорадочно набрал номер телефона Луиджи, но он дисциплинированно трубку отключил. Ага! Конечно! Так просто от меня отделаться?

– Долли! – рявкнул я в интерком, – срочно найди мне какойнибудь справочник по отелям на СенМартене! Десять минут!

Чем хорош мир переразвитого капитализма – так это тем, что люди не упускают даже малейшую возможность превратить любую ерунду в товар, а товар в деньги. Попробуйте в какойнибудь Тюмени добыть список отелей в Карловых Варах? Неподъемная задача, если вы не член Политбюро. Между тем здесь…

– Мистер Майнце, сэр, я подобрала вам два справочника. Парижское издание 1987 года и лондонское 1985. Новее, к сожалению, ничего нет. Я позвонила в местную редакцию, мне ответили, что новое будет только в декабре. Мне очень жаль, сэр, – в ее голосе пробилась такая искренняя скорбь, что я едва не всплакнул.

– Долли, спасибо, ты умница. Отыщи в тамошних отелях сеньора Луиджи Фаджиоли. И, когда найдешь, соедини нас!

Интерком тренькнул раньше, чем я рассчитывал.

– Да, Долли? Нашелся Лу?

– Нет, сэр. Вам звонит господин Майцев из Москвы. По личному номеру. Соединить?

Странно, что это папане от меня понадобилось? Вроде бы дел у него – громадье циклопское, чего дергать занятого человека?

– Соединяй, Долли.

– Здравствуйте, мистер Майнце, – в трубке был такой шум, словно говорил отец с космической станции «Мир», что висела над миром уже пару лет. – Как ваши дела?

– Здравствуйте, товарищ Майцев, – ответил я. – У меня все – окей! Надеюсь, у вас так же?

В трубке чтото заскрежетало и прорвался отцовский голос, глотающий слова наполовину, так, что о большей части мне пришлось догадываться.

– … прекрасно… незадача. Закрыли визу… в Шереметьево застрял. На чемодане.

Если я правильно понял, то папаня остался в Москве без американской визы. Действительно – незадача.

– Вы меня слышите? – вдруг отчетливо закричал он в мое ухо.

– Дада, говорите!

– Мне нужна виза. Меня не выпускают. И дозвониться в Штаты не могу – нет связи почемуто.

– Вы, господин Майцев, поезжайте домой, я постараюсь решить проблему. Но, боюсь, за те пару часов, что остались до вашего вылета, я не управлюсь. Так что, поезжайте домой.

– Хорошо, я буду завтра звонить в посольство, – в трубке послышались гудки отбоя.

Не было печали – купила баба порося.

Насколько помню, у отца виза должна была кончиться еще не скоро. И если ктото ее завернул обратно, то дело не в обычной бюрократической дурости. И не тот вызов в лордумэру был первой ласточкой в противодействии нашим с Серегой начинаниям, а вот оно – нашему агенту закрыли возможность перемещаться. Значит, комуто он успел наступить на хвост. Хорошо бы вытащить его из Союза хоть в Югославию, да хорошенько выспросить обо всем.

Я позвонил Серому и поставил его в известность. Пусть думает, у него возможностей решить проблему не в пример больше моих. Серый недовольно скривился – я так и видел его недовольную рожу, но сказал, чтобы я перестал гнать волну и занялся своими делами. Полагаю, через недельку встретит Майцевастаршего город НьюЙорк или Чикаго красной дорожкой на бетонной ВПП.

Вот чего никак не пойму – он же наверняка знал, что отца не выпустят из Союза? Тогда почему допустил ситуацию? Тоже в какието свои игры заигрался с выявлением противников? Или на подобные мелочи не обращает уже внимания?

Долли превзошла себя – выдернула Лу из душа, пообещав тамошнему служке персональный конец света, если не услышит в трубке голоса постояльца.

– Зак, какого черта?! Я тебе мальчишка маленький? То в отпуск отправляешь, то выдергиваешь чуть не с унитаза. Ты уже реши чтонибудь, а?

– Прости, Лу. Извини, нервничаю. Просто, кажется, я знаю, кто безобразничал в Камлет Уэй.

Я, сбиваясь и горячась, быстро проговорил ему свою версию. С сотней подробностей, которые приходили в голову по мере рассказа, и все выстраивалось так ладно и гладко, что лично у меня пропали последние сомнения.

– Интересная догадка, Зак. Мы проверим, – задумчиво пообещал Луиджи. – Завтра вылетаю в Европу. А сегодня я еще побуду в отпуске, босс.

Я положил трубку и посмотрел на большие часы, висевшие над входной дверью. Когданибудь они непременно свалятся на голову какогонибудь гостя, но сейчас они исправно отсчитывали минуты, показывая мне, что уже давнымдавно прошло время английского дневного чаепития. Но я американец – мне простительно.

Вот так, вроде бы ничего не делал, а день безвозвратно прошел. Хоть переселяйся в самолет и лети вслед за солнцем, удлиняя время работы.

Следующие четыре дня прошли в беспрерывных совещаниях. Первыми прибыли мои сингапурские «деловары» – Джонни Манг и Фред Коулз, рассказавшие много интересного о политике мистера Ли, о перспективах ведения бизнеса в этом районе. Особенно много места в их рекомендациях занял тамошний порт и группа логистических компаний, и Фред, брызжа слюной, доказывал мне, что сейчас самое время влезть в рынок. Он расстелил передо мной целую портянку, которую назвал SWOTанализом будущего транспортного монстра вроде Maersk и сыпал цифрами – милями, бруттотоннами, водоизмещением танкеров и горами прибылей, отобранных у конкурентов.

Мне нравилась его энергия, но подход к вопросу привел в бешенство.

– Фредди, – сказал я, – ответь мне, когда был последний большой кризис?

– Не понимаю, при чем здесь это? – он изобразил крайнюю степень недоумения и расстегнул верхнюю пуговицу под галстуком.

– А я тебе скажу и когда – в октябре восемьдесят седьмого. И при чем. Много тогда народу подсчитывали убытки? Да почти все. Скажи мне, Фредди, сильно помогли Президентам и директорам компаний их бизнесстепени? Школы MBA, SWOT, PEST, GAPанализы, красивые послужные списки и виртуозное владение экономической терминологией? И опять я тебе отвечу – никак не помогли. А знаешь почему? Потому что все это туфта. Посмотри на бизнес, Фредди, кто нынче самый успешный? Тот ли, кто проводит маркетинговые исследования и анализы, кто выявляет свои конкурентные преимущества и строит прогнозы? WalMart, Disney, Ford, Telefunken, Sony, Siemens, Nike, BAT – никогда их преимущества не укладывались в простые рамки конкурентных. Они всегда были исключительными, понимаешь? И как только они решат быть как все и начнут составлять SWOTанализы, можешь считать, что их кончина не за горами. Если нет здравого смысла и видения своего положения – не помогут тебе анализы. Только еще больше запутают. И я тебе даже поясню почему. Ни один маркетинговый аналитик не может знать реального положения компании – потому что тогда непонятно, зачем нужно руководство? А коли так, то все, с чем работают такие аналитики – это условные модели. Один звонок Джека Уэлча (глава Дженерал Электрик в то время), сделанный кому нужно, значит для фирмы больше, чем тонны подобной макулатуры. Вся история бизнеса на этой планете – это непрекращающиеся попытки избежать борьбы на конкурентном поле. Выделиться и сообщить всем вокруг, что конкурентов у тебя нет. Как только у тебя появились конкуренты – считай дело проваленным. Прибыли падают, компания влезает в долги и ей не поможет твоя заумь. Никогда. Потому что, однажды сработав, этот прием остался в прошлом. Его знают все и все им пользуются. Это лежалый товар. Когдато эта козырная двойка комуто помогла, но она так и осталась двойкой. А партия уже новая и козыри – другие. И собирать в руке для победы нужно королей и тузов, а не двойки. И чтобы так случилось – меняй, меняй, меняй карты на руках, Фредди! Пока не окажешься с одними козырями. Нужно убрать конкурента – купи его, нужно ославить его товар – купи экспертов, газетчиков, но не вздумай лезть в чистую конкуренцию! Она только снижает прибыль и не дает никаких преимуществ, расстраивая акционеров. А я не хочу расстраиваться, мы ведь не за олимпийскую сборную болеем, в бизнесе нет места благородству. Благородство и деньги одновременно может позволить себе только милостью божьей королева Великобритании Елизавета II. А я – не она. Поэтому, Фредди, скажи просто – кого мы должны купить, а кого разорить, чтобы забрать столь выгодный бизнес под себя? Правильно я говорю, Джонни?

Манг согласно кивал головой, как китайский болванчик, и загадочно, повосточному, улыбался.

– Верно, мистер Майнце. Если есть возможность обойтись без конкурентов – зачем они нужны? Но у мистера Ли так не получится. Он очень не любит складывать все яйца в одну корзину. Диверсификация – самое популярное в Сингапуре слово. Чем ее больше, тем лучше Сингапуру. Если мы завладеем всеми кораблями в порту – мистер Ли сам поедет в Европу и Америку, будет стоять на коленях перед кем нужно, чтобы призвать новых перевозчиков, а нас станет обижать и придумывать способы снизить нашу активность. Поэтому лучше равномерно влезть к тем, кто уже есть, чем делать чтото свое. Компаниям нужны прибыли, а Сингапуру нужна устойчивость, чтобы не было зависимости от одного, пусть даже очень большого и важного, человека. Мистер Ли очень не любит, когда ему выкручивают руки, боится этого и никогда не допустит. Но в том, что все эти хитрые штучки нам не помогут – здесь ты прав, Зак.

Давненько меня так не щелкали по носу. Мнето казалось, что я, скопив коекаких деньжат, могу наплевать на условности, но вот, пожалуйста – простой тезис о том, что я не один, есть и другие и не все, что хочется мне, хочется и им – возвращает мне ощущение реальности. Можно, конечно, спевшись с Серым, устроить мистеру Ли козью ногу, но ведь наша цель – не разорение Сингапура. Выстрел в молоко. Но если у Манга настолько чистый рассудок, то нечего ему быть на вторых ролях.

В общем, главным в сингапурских делах стал Джонни – потому что не питал глупых иллюзий. Я сообщил ему, что все свои большие сделки впредь он должен согласовывать с Пьером Персеном из Андорры. И только потом спохватился, что сам Пьер еще не в курсе своих новых полномочий. Он даже не имеет понятия, что работает на меня!

Велев Долли дозвониться до Персена и предупредить банкира о моем скором появлении, я бросил все дела (бедняга Квон пытался протестовать, но я велел ему ждать сутки) и отправился в ЭскальдесЭнгордани убеждать Пьера в его исключительной необходимости для моей империи.

Эскальдес – маленький городишко, в пару перекрестков и десяток улиц, почти сросшийся с таким же крохотным АндорралаВелья – самой высокой (в самом прямом смысле слова) европейской столицей суверенного княжества. Они оба утонули в крупных складках каталонских гор, отделяющих Пиренейский полуостров от континента. Поблизости спрятались еще полдюжины поселений – Ордино, Массана, Энкамп, каждое из которых древностью могло поспорить со многими, гораздо более известными, городами.

На самолете полтора часа до Каркасона – крохотной жемчужины южной Франции, и дальше на машине по самым что ни на есть историческим местам, овеянным легендами и подвигами, всякими Песнями о Роланде и Альбигойскими войнами.

Гдето в этих ущельях франки Карла Великого шли биться с сарацинами еще без всяких религиозных подоплек вроде крестовых походов – просто как с гнусными негодяями, посягнувшими на чужое, и возвращались несолоно хлебавши. Гдето рядом сложил свою глупую голову в стычке с хитрыми басками самый известный рыцарь не королевской крови всех времен и народов – Роланд. Не помог бретонскому графу ни рог Олифан, ни меч Дюрандаль. А был бы у него воз с золотишком – глядишь, и ушел бы живехонек.

Спустя четыреста лет эта земля породила ересь альбигойцев и утонула в крови и сгорела в пожарах, порожденных волей истового слуги божьего – Симона де Монфора и его доброго сподвижника – папского легата Арни Амальрика, советовавшего солдатам убивать всех, не обращая внимания на принадлежность к еретикам или к католикам – «Господь своих распознает». Реки крови, костры с несчастными катарами, инквизиторы – все видела эта земля.

Здесь неподалеку, буквально за горой, тот самый Монсегюр – ныне груда камней, оставшихся от старинной маленькой крепости, в которой то ли хранился Грааль, то ли она сама и была Граалем, как сообщил ничего не подозревавшему человечеству крестный папа Анненэрбе – Отто Ран. Сейчас это просто небольшой колхоз, вернее – коммуна, но имя известно каждому, кого будоражит романтический дух средневековых приключений.

Генрих Наваррский, ставший Генрихом IV в этих краях впервые задумался о том, что Париж стоит мессы. Здесь ковался его характер – рациональный и великий.

Столько истории в одном месте – просто удивительно, что здесь еще остались глухие уголки и луга не вытоптаны до базальта бесчисленными туристами. Смотришь и удивляешься – тишь, благодать, тепло и солнечно, будто и не было вокруг ничего такого, о чем говорят старинные летописи.

Мы с Томом проехали несколько городков с поэтичными названиями – Лиму, Куиза, Эспераза – всюду вдоль дороги зеленые поля с редкими французскими колхозниками, добрались до Акса и только теперь въехали в горы, которые все время маячили со всех сторон. Они были волшебны – здешние горы! Иногда исчезающие в низкой облачности, но чаще встающие во всей своей титанической красоте, они звали к себе, манили и требовали полного растворения в преклонении перед своим величием.

Чем глубже мы въезжали в эту славную страну, тем больше мне хотелось стать здешним королем. Пятьдесят тысяч подданных будут у меня как сыр в масле кататься – арабские шейхи обзавидуются!

Если смотреть по карте, то расстояние от Каркасона до Эскальдеса с трудом наберет всего лишь сотню километров, но в горах пути извилисты, подчас до невероятности, и легко могут удвоить, а то и утроить расчетное время. А если еще беспрестанно останавливаться и «дышать воздухом новой Отчизны», как делал я, то можно и забыть, куда ехал. Если бы не Том, короткое путешествие грозило бы затянуться больше чем на сутки. Но благодаря ему мы добрались таки до улицы Карла Великого в Эскальдесе, где расположился офис Banca Privada D'Andorra.

В Андорре все маленькое – домики, улочки, церкви, площади – все, кроме гор. Банки тоже маленькие.

Персен делил комнатку со своим секретарем. Он же помощник, он же казначей банка. Звали парнишку Хоакином, носил он чудесную фамилию Арзак, и был он чуть старше меня. Но очень гордился своим положением в городе – помощник главы одного из крупнейших андоррских банков – едва ли не эти слова были выбиты на его визитке, которую он вручил мне с самого начала.

– Буэнас тардес, сеньор, – секретарь Пьера вежливо привстал изза своего стола и еще чтото длинно и трескуче пролопотал на испанском или каталанском – на слух и не разберешь.

Мы с Томом переглянулись и синхронно пожали плечами, объясняя друг другу, что ничего не поняли из услышанной скороговорки. Том немного понимал пофранцузски, но выступать парламентером не решился.

– Но энтиендо, – сказал Том и развел руками.

– Здравствуйте, сеньор Арзак, – решил попытать я свою удачу. – Мне нужен месье…

– А вот и я! – Пьер пухлой молнией влетел в кабинетик и стало в нем совсем тесно. – Закария, дорогой мой, я так заждался тебя, что успел немного проголодаться! Долли звонила еще пять часов назад! Простишь мне эту небольшую слабость?

Он по очереди пожал нам руки и цыкнул зубом на Хоакина.

Вслед за секретарем вышел Том.

– Итак, дорогой Закария, ты, наверное, приехал узнать, как движутся дела по референдуму? – Пьер достал из тумбы под столом бутылку красного вина, с широким горлышком, оплетенную виноградной лозой в виде легкой дырявой корзинки, и головку сыра. – Мой банк – еще и большой держатель здешних вин. Торгуем немного. «Риохо», красное, попробуешь?

– С удовольствием. Пока ехали, успели немного… подсохнуть!

Мы рассмеялись.

Вино оказалось неплохим, чемто похожим на грузинские «Оджалеши» или «Сигнахи», только полегче.

Недолго, скорее, для соблюдения приличий, чем интересуясь на самом деле, мы поговорили о здоровье и домашних делах и перешли к работе:

– Демократы, через которых я действую, выбрали сегодня утром для голосования четвертое сентября. – Прихлебывая маленькими глотками вино, сообщил Персен. – Времени достаточно, чтобы принять коекакие меры…

– Что нужно сделать, Пьер?

– Нужно обеспечить всех будущих подданных работой. Чтобы народ перестал смотреть в сторону Испании и Франции. Фабрику телевизоров, компьютеры, горноспасательное оборудование, связь – областей вложения капиталов множество. Не все они станут прибыльными, но ведь не прибыль важна? Потом перепродадим производство какимнибудь американцам. Пара тоннелей сделает здешний народ гораздо счастливее. Неплохо было бы вложить немного денег в местный университет, построить для него небольшой кампус, возможно несколько ежегодных лекций профессоров из Сорбонны или Комплутенсе. Стань для них родным отцом и за те тысячу франков и пять сотен песет, что мы платим в Париж и СеодеУржель (резиденция Урхельского епископа – второго номинального патрона княжества, деньги, о которых упоминает Персен – ежегодная дань подданных своим номинальным князьям), твои подданные станут носить тебя на руках!

– Все так просто?

– Я вот прикинул примерную смету, – Пьер полез в свою всевмещающую тумбочку, – вот. Думаю, за пару сотен миллионов франков ты можешь стать не только князем или королем – это уж как с Папой договоришься, но и живым богом Ра или на местный манер – Егуцки, как захочешь!

– Мне нужно будет здесь бывать до референдума?

– Тебе нужно будет здесь жить, Захария! Носить на руках маленьких сопливых андоррцев, помогать старухам переходить через улицы и снимать кошек с деревьев. Пить только местные вина и есть только здешний сыр!

– Не царское это дело, – я представил себя карабкающимся по сосне за какимнибудь полосатым «Базилем».

– Дватри месяца вполне можно потерпеть. Много ли в нынешнем мире монархов? Не считая туземных, конечно? И тех, которые в изгнании.

Я стал считать:

– Японский, испанский, бельгийский, голландский, английский, датский, норвежский, шведский, Люксембурги, Лихтенштейны, Гримальди, еще святоши из Ватикана и Мальтийского дворца. Еще немного арабов, азиатов, африканцев… Пальцев не хватит.

Пьер наполнил еще раз бокалы, протянул один мне:

– Это хорошее занятие – править своей собственной страной. Ты же не станешь обижать ее граждан?

– Зачем?

– Ну не знаю… Детские комплексы, желание объявить войну Советскому Союзу или Штатам?

Я едва не поперхнулся его фантазиями, уронил несколько капель вина на пол и на всякий случай сел.

– Нет? Ну тогда все замечательно. Программу развития страны я тебе составлю. Всех территорий. Ведь наша договоренность в силе – премьерминистром буду я?

– Верно. Только имей в виду, что воплощать эту программу тоже будешь ты.

– Я на это и намекаю. С МВВ все вышло отлично, я тебя не подвел! – напомнил мне Пьер о нашей первой крупной операции.

С «Мессершмиттом» и в самом деле вышло неплохо. Там все еще сидели в директорах прежние люди, но герр Шульц из венского офиса OMV уже искал новых. Не потому что я считал некомпетентными старых, они вполне еще могли сослужить службу, но все вместе они однажды уже завели фирму в тупик и давать им возможность сделать это еще раз я не собирался.

Комиссионные Персена составили достаточно круглую сумму, так что жаловался на недоверие он зря.

– Я верю тебе, Пьер. Продолжай в том же духе. Думаю, что через месяц я смогу переселиться сюда из Лондона. Завтра же пришлю своих людей для подготовки. И деньги тоже завтра получишь. Действуй, Пьер!

– Вот еще что! Есть некоторое количество бумаг по немецким делам, которые тебе нужно бы подписать, – вспомнил Пьер. – Доверенности, распоряжения, ну, ты понимаешь.

– Я подпишу, Пьер, но и у меня к тебе есть еще одно дело.

Мне пришлось рассказать историю Квона и Шона, вызвавшую у Персена взрыв смеха.

– Квон испугался, значит? А Малкольм месяц работал впустую, подготавливая «поглощение века»? Насмешил, Зак. Так насмешил, что… Слушай, давай напишем киносценарий? В главной роли бедняги Квона – Пьер Ришар, злой Депардье пытается его разорить, все эти переживания, метания, надежды! А в конце выскакивает Бельмондо и им обоим… Это ж надо такое!

Мнето совсем было не весело. Я допил вино и поставил бокал на какието важные бумаги.

– Так вот, Пьер, я больше не хочу сталкиваться с таким идиотизмом, когда правая рука не знает, что делает левая. Понимаешь?

– Да уж, – пробормотал покрасневший Пьер.

– И вот что я придумал: координировать деятельность моих людей будешь ты и твой банк. Если я вскоре стану королем этой замечательной страны, то и дела мои вести должен андоррский банк, не так ли?

Персен задумался. Он прошелся по кабинету от окна до двери, потом обратно, покачался на носках туфель у вида на горы.

– Скажите, мистер Майнце, – очень вежливо начал толстяк, – ведь ваше состояние никак не меньше десяти миллиардов долларов. Так?

– Ну, около того. Не меньше.

– И вы, по сути, предлагаете мне и моему маленькому банку заняться управлением этими деньгами?

– Верно, Пьер.

Он опять надолго задумался и снова забегал по кабинету, как ходят тигры в зоопарках вдоль клеток: влевовправо, влевовправо, безостановочно, с настойчивостью упертого упрямца.

В конце концов его пухлые ножки не выдержали этой беготни, он плюхнулся на стул и выдохнул:

– Вынужден отказать вам, мистер Майнце. Нетнетнет! Не уговаривайте меня. Я прекрасно себя знаю. У нас просто не хватит квалификации – справиться с такими деньгами! Я боюсь все испортить. Одно дело – быть главным в этом андоррском болоте, и совершенно другое – то, что вы предлагаете, я не смогу, я не справлюсь!

Признаться, он смог меня удивить! Я видел, как сильно ему хочется – до слез, но в то же время он прекрасно соображал, что это необыкновенно серьезная ответственность и отказался! Теперь я точно знал, что именно Пьер мне нужен для этого дела.

– Старина, послушай меня! – я подошел к нему и положил на плечо руку. – Никто не собирается взвалить на тебя всю ответственность за эти деньги. Ты будешь следить только за тем, чтобы сделки не пересекались и мои компании не мешали друг другу. Контроль, понимаешь? Только и всего. Комиссионные будут очень хорошими.

В общем, мы договорились.

– Если речь идет о таких деньгах и таких задачах, ваши подданные будут любить вас, как родных родителей, сир, Ваше Величество! – видно было, что Пьер теряется в титуловании, желает и угодить и не обидеть.

– Брось, Пьер. Я еще не король и даже не князь. Да и потом тоже не нужно вот этого…

На самом деле такая неуклюжая и искренняя лесть была приятно и очень грела самолюбие.

Уже стоя в дверях я сказал:

– Пьер, и насчет капитала… Ты немного ошибся. Не десять миллиардов. Сорок. Готовь контракт. Завтра пришлю тебе основной список предприятий и персон. Будешь знакомиться со всеми. Тебе предстоит большое путешествие по миру. Готовься.

Садясь в машину, я услышал длиннейший спич Пьера на какомто из местных языков, обращенный к Хоакину, Деве Марии и Иисусу Назареянину – во всяком случае, их имена звучали во фразе отчетливо.

Обратный путь до Лондона оказался почемуто вдвое короче.

А следующий день я встретил не только богатым, но и знаменитым.

## Глава 9.

Когда Серый решил разделить наши капиталы на условноевропейский – мой и американовсемирный – свой, он рассчитывал таким образом спрятаться в моей тени. Я должен был вылезти наружу и стать тем флагманом, что потащит за собой его «золотых мальчиков». Привлечь к себе внимание общественности, показать миру, что уже наступили новые времена, в которых ему придется считаться с новыми нуворишами, с новыми традициями, с новыми состояниями в руках людей, живущих по новым правилам.

Я не решился тогда оспорить его выводы и планы – потому что решил, что «жираф большой, ему видней». Да и самому хотелось почитать о себе в газетах, посмотреть на себя в телевизоре. Когда еще придется?

Еще на подъезде к офису Том недоуменно протянул:

– Пит, притормози немного. Зак, чтото впереди неладно. Авария, что ли? Толпа целая.

Я высунулся с заднего сиденья, где привычно просматривал свежие газеты, посмотрел вперед и сказал:

– Вряд ли. Кажется, я знаю, что это. Давайка, Пит, рули к самому крыльцу. А ты, Том, вызови людей, чтобы эти акулы пера и каракатицы диктофонов меня не растерзали.

В The Times, которую я только что пролистал, была короткая статейка со ссылкой на Le Figaro, в которой сообщалось, что некий Закария Майнце, широко известный в узких кругах портфельный инвестор и, возможно, один из самых богатых людей мира, собрался заявить о себе как о будущем короле некоего европейского государства. После дословной перепечатки французского текста следовал довольно едкий комментарий самого Чарли Уилсона о том, что частенько свалившееся с неба богатство туманит людям рассудок и делает их похожими на дураков. Несколько примеров – от бедняги Рика Брэнсона с его блеющей «Черной овцой», добравшейся в хитпарадах до пятой десятки, до пинаемого всеми кому не лень Роберта Грэма, основавшего спермобанк и решившего выращивать с его помощью гениев из генетического материала нобелевских лауреатов – должны были показать читателям, что нынешнее поколение миллиардеров окончательно свихнулось. Гдето между этими достойными парнями Чарли отвел место и мне, пожелавшему стать андоррским князем или королем.

– Может быть, стоит вернуться домой? – спросил Том.

– Думаю, там такая же засада, – я вертел головой по сторонам, как заправский летчикистребитель. – Нужно было к черному ходу ехать.

– Пит, сворачивай в переулок! Там развернешься и подъедем к зданию с тыла, – моментально сориентировался Том.

Но было поздно, едва Пит включил поворотник – нашу попытку избежать общения заметили и вся орава журналистов – теперь совсем стала заметна их цеховая принадлежность: камеры, микрофоны, магнитофоны на перевязях – бросилась наперегонки к машине.

– Стой, Пит, не будем играть с этой братией. Езжай прямо. Себе дороже. Понапишут потом всякого.

– Пит, подъедешь как можно ближе ко входу, так чтобы в два шага переступить в холл, – проинструктировал водителя Том. И сразу зачастил в телефон: – Сэмми, собери дежурную смену. Все к выходу. Ситуация десятьдевяносто один. Мы подъезжаем, разберись с журналистами. И помни о Камлет Уэй, в толпе могут быть чужие. Только без крови.

И сразу мне:

– Мистер Майнце, не выходите из машины, пока люди Сэма не установят порядок. Пит, закрой все двери на замки! Мистер Майнце, меняемся местами!

Он ловко переместился на мое место, а мне пришлось протискиваться на его сиденье. В свое время Луиджи и подбирал Тома с таким намереньем, чтобы при случае он мог подменить меня в подобной ситуации – имелось некоторое внешнее сходство, хотя и был англичанин на двадцать фунтов тяжелее и на пару дюймов выше. Но такая же лысина, тот же цвет глаз, волос – издалека можно было принять за меня.

– Мистер Майнце, сэр, когда люди Сэмми расчистят путь, выходите и открывайте мне дверь. Я – вы, а вы – просто охранник. Если увидите угрозу – просто падаете на землю. Вот, держите, – в руках Тома показалась какаято волосатая полоска, – это накладные усы, приклейте их! И не снимайте шляпу. Стекла пуленепробиваемые, ничего не бойтесь!

– Прекрасно, Том, я все понял. Не волнуйся. Справлюсь.

– Если они примут меня за вас в первую секунду, потом просто никто не станет разбираться в том, кто я такой на самом деле. Побольше уверенности, сэр.

Мне показалось, что он говорил эти слова прежде всего себе.

Машина мягко остановилась. Я сидел в салоне, как рыба в аквариуме. И, хотя был он прилично затемнен, многочисленные рожи – усатые, бородатые, милые мордашки с кудряшками и начесами бросились разглядывать Тома словно какуюто морскую диковину.

Мой телохранитель скорчил недовольную гримасу – словно изрядно опостылели ему репортерские расспросы, скривил лицо как от зубной боли и стал совсем похож на меня! Я даже не ожидал такого превращения. Видимо, у них с Лу давно были отработаны подобные ситуации.

Спустя минуту место у дверей стало светлеть – микрофоны и камеры подались в стороны, парни Сэма расчистили пятачок у дверей, я проворно выскочил из машины и открыл дверь перед Томом.

– Мистер Майнце! – заорал самый нетерпеливый жерналист. – Мистер Майнце, это правда, что вы собираетесь стать королем?

– Претендуете на подданство? – Том обаятельно осклабился. – Запишитесь к моему секретарю.

– Ответьте, мистер Майнце, как велико ваше состояние? – высокий женский голос перекричал жужжащую толпу.

– Давно не пересчитывал, мэм! – расплылся в добродушной улыбке Том. – Если вы согласитесь мне помочь в этом сегодня вечером…

Послышались понятливоскабрезные смешки.

– На чем вы его сколотили? – еще какойто очень любопытный торопыга.

– Я ничего еще не сколотил, я только работаю над этим, – Том старался быть честным.

Взрыв хохота и понятливые смешки как эхо.

– Мистер Майнце, когда нам ожидать вашей интронизации в Андорре?

– Коронации, мой друг, всего лишь коронации, – добродушно отмахнулся Том. – Я не претендую на духовную власть. Мне далеко до тэнно и Папы Римского.

Я во все глаза оглядывался вокруг, боясь увидеть направленный на себя пистолет или нож. Говорят, какогото болгарского журналиста убили зонтиком или тростью с ядовитым жалом – мне совсем этого не хотелось. Было страшно. Очень. По позвоночнику потекло чтото холодное, лицо стало бледнеть, и в коленках появилась неприятная слабость. Меня не толкали в спину – охрана из офиса заключила нас с Томом в плотное кольцо, но все равно казалось, что ко мне прикасается холодными, липкими ладонями каждый из этих странных людей.

Постепенно мы оказались у самого лифта и здесь ребята Сэма смогли отгородить своими телами нас с Томом от распоясавшейся банды шелкоперов.

– Господа! – напоследок, уже стоя в лифте, громко сказал Том. – В ближайшее время я постараюсь дать развернутую прессконференцию, на которой подробно изложу свои планы и постараюсь ответить на все интересующие общественность вопросы. А сейчас простите, мне нужно работать!

Двери лифта закрылись и мы с Томом остались вдвоем.

– Уфф, – он вытер рукавом пот со лба. – Тяжело быть очень богатым. Будто на Уимблдоне сотню сетов отыграл.

– Спасибо, Том, – не знаю, нуждался ли он в моей благодарности. – Спасибо.

Прессконференцию назначили через три дня.

А за это время мне нужно было дать своим делам новый толчок.

Ведь скопилось много всего: хозяйство Рича требовало постоянного участия, пора было вторгаться в Китай, Квон, Мильке, Андорра, итальянские банки, немецкие, европейская энергетика, телекоммуникации (если прав Серый, то в Женеве, в CERN, вотвот должен был родиться проект «Всемирная паутина», на который он возлагал огромные надежды) – я уже давно оставил попытки объять все, довольствуясь только редкими наскоками на ту или иную область деятельности. Контроль все ощутимее выскальзывал из рук. Деньги шли полноводной рекой, но вот какимто образом управлять ее течением становилось невозможно. В смысле – вникнуть, подправить, оптимизировать. Понятно, что в руководстве каждой или почти каждой компании сидели люди, которым пальцы в рот складывать не стоит, но у менято был могучий бонус, использовать который по мере роста активов становилось все труднее и труднее. Не помогали ни секретари, ни органайзеры, которых скопилось уже штук пять: «самые важные дела», «срочнейшие дела», «личные безотлагательные дела», «пожар!!!» и так далее. Занявшись любым из имеющихся проектов, я мог бы, наверное, здорово его улучшить, но их было слишком много и все вместе они теперь сами управляли моей жизнью, превращая ее в какието слобосознаваемые метания из стороны в сторону.

Мне катастрофически не хватало времени – оно расползалось как тришкин кафтан, и я никуда не успевал. Вернее, не мог ухватиться за чтото одно, опасаясь упустить другое, более важное. Скакал по вершкам, не вникая в глубинные процессы, неосмотрительно доверяясь кому попало. Ведь наши цели не ограничивались, как у любого нормального капиталиста, зарабатыванием денег и благотворительностью – для рекламы и для самоуспокоения. Наши задачи стояли гораздо шире. Но всего стало так много, что требовался какойто уникальный, исключительный инструмент, превосходящий эффективностью все, что было создано человечеством прежде. Выстраивая структуру капитала и власти параллельную по сути имеющейся в России, мы не располагали ресурсами для создания полноценного Совмина, Политбюро, и прочегопрочегопрочего.

Бюджет Советского Союза – всего СССР – на 1988 год составил чтото около 350 миллиардов рублей. Порядком обесценившихся, получивших презрительное прозвище «деревянных», в принципе мне непонятное. На любой купюре Госбанка образца 1961 года от червонца и выше было написано «Банковские билеты обеспечиваются золотом, драгметаллами и другими активами государственного банка»; казначейские билеты – до пяти рублей «обеспечивались всем достоянием Союза СССР». Понятно, что в большей степени это декларация и вряд ли какомунибудь Чаушеску отсыпали бы золотого песка, предъяви он к оплате сотню миллионов таких рублей по установленному еще в 1960м году курсу – рубль за грамм. Однако основная резервная валюта – доллар не была обеспечена ничем даже на уровне деклараций! Так кто из них – «деревянный»? В 1971 году Голль отвез в НьюЙорк доллары по курсу чтото около 35$ за тройскую унцию – чуть ниже курса рубля в то же время. Примерно 1,3 доллара за грамм. Но с тех пор прошло достаточно времени, чтобы золото стоило и больше 20 долларов за грамм (стараниями, в том числе и дорогого Юрия Юрьевича) в конце семидесятых и успело опуститься к нынешним шестнадцати долларам.

На долларе не написано ничего. Но «деревянный» всетаки рубль. Вот и пойми после этого тонкую ранимую душу советского мещанина, желающего иметь вожделенные доллары, не обеспеченные ничем, кроме нескольких международных соглашений, и презрительно называющего свою, обеспеченную золотом валюту – «деревянными».

Но я не о том. Я о том, что мы с Серым вместе контролировали капитал уже давно превзошедший размерами всю доходную часть бюджета СССР. Но аппарата управления – даже отдаленно сравнимого – у нас еще не появилось. И мне такая ситуация казалась очень похожей на обычный тупик, из которого не было выхода. Если Фролов и видел перспективу, то делиться ею со мной пока не спешил.

Денег можно скопить сколько угодно, но вот управлять ими, и управлять эффективно – без соответствующего инструмента попросту невозможно.

Серый часто в последнее время, насмотревшись на «американский образ жизни», говорил, что самая большая разница между СССР и США не в способах организации экономики – здесь различия на самом деле невелики, а в том, что в Союзе у власти чаще всего оказываются дилетанты, не приспособленные к государственной деятельности ни образованием, ни опытом, ни личностными характеристиками, в то время как в США и Англии – странах, наименее пострадавших от двух мировых войн – народом правят профессионалы, прошедшие лучшие в мире университеты по праву рождения и способностей, получившие разнообразный опыт и умения от старших… товарищей. А чем профессионал отличается от любителя? Тем, что одну и ту же работу может сделать быстрее, дешевле и с лучшим качеством. И всегда знает, какие инструменты ему понадобятся. Вот и вся разница.

Правление же «любителей» – Хрущева, Брежнева и прочей камарильи было похоже на бесконечный субботник: а давайте вот то бревно погрузим в кузов! Нет, давайте вот это! А может, лучше спляшем для настроения? Или соседа зарежем? Бесконечные шараханья из стороны в сторону не сулили стране ничего хорошего и тот итог, что живо нарисовал однажды передо мною Серый, был во многом закономерен.

Революция не закончилась Гражданской войной. Она продолжается и сейчас.

Пока у государства не появилась новая элита, четко сознающая, что она и ее государство – одно и то же, революция не закончилась.

Тем же норманнам в Британии потребовалось триста лет, чтобы избавиться от старых претендентов на власть – саксонских кровей и вырастить несколько поколений новых легитимных правителей, не отделявших себя от своего сюзерена и страны. Говорят, идею национального государства придумал Ришелье. Думается мне, что англичане сообразили эту простую мысль гораздо раньше, лет на сто пятьдесят – когда лишились заморских владений в Аквитании. Все кто по эту сторону Канала – наши, а те, кто по ту – враги. Вот и вся парадигма формирования элиты. Война Роз еще разок проредила самых непонятливых, и после нее английское дворянство первым в мире осознало, что имеющаяся у них страна – единственное, что у них есть. Французский или испанский дворянин был прежде всего дворянин, и только потом – французом или испанцем, на Острове все было наоборот – сначала англичанин, потом дворянин. Среди дворян – англичанин, среди англичан – дворянин. И именно эта простая идея позволила начать формирование национальной элиты, создавшей страну для себя. Конечно, бывали и просчеты и ошибки, но не было метаний. Прагматизм, холодный расчет и профессионализм. И было понимание, что власть не должна находиться в руках негодных к управлению людей. Если король думал иначе – горе королю.

В Союзе я был знаком с парой «мальчиковмажоров», как пел о них бородатый мужик из Башкирии. Спесь, почивание на папашиных лаврах и много любви к себе, единственному. При совершенной несостоятельности как самостоятельная мыслящая единица. Возможно, были и другие – «правильные мажоры», но мне такие не попадались. Я даже о них не слышал. Что ни «папин сын» – то мразь первостатейная.

Здесь все было иначе. Не то, чтобы не встречались подобные экземпляры – хватало и таких, но, выбрав легкий путь в жизни, они на нем и оставались. Власть и деньги родителей доставались тем, кто работал на износ – в школе, колледже, университете, тем, кто побеждал в гонке темносиней (Оксфорд) и светлосиней (Кэмбридж) восьмерок на Темзе и слышал звон колокольчика, непрерывно звонящего в Оксфорде уже полторы сотни лет, тем, кто истоптал плац в Сандхёрсте и не задумываясь отправился к далеким Фолклендам – потому что так пожелала страна. А для «кокаиновых носов» – в лучшем случае доходное место в Совете Директоров какойнибудь стабильной компании, где и не требуется никакого умения управлять. Сиди, просиживай штаны, храни место для достойного.

И при таком отборе часто наверху оказывались не те люди, но процент их был неизмеримо низок по отношению к детям той кухарки, которая – то ли может, то ли не может управлять государством.

Но вполне может оказаться и так, что я ошибаюсь и лишь принимаю желаемое за действительное – ведь умыли же ту же Британию во Второй Мировой? Правда, умыли ее те, кто воспринял ее систему воспитания элиты еще жестче, чем она сама.

Когда я пару лет назад схлестнулся с Сэмюэлем Баттом в споре о том, кто выиграл прошедшую большую войну, я вдруг понял, что мы с ним оба правы. Нет противоречия, но есть разница. Вторую Мировую войну выиграли, бесспорно, американцы. Они, одни единственные и больше никто. И зря я орал на него о позднем открытии Второго Фронта, ведь я ничего не знал о Дьеппе, где в попытке десантироваться еще в 1942 году Союзники потеряли больше половины состава из шести тысяч человек. Имея такой урок, к операции «Оверлорд» они готовились долго, тщательно и без спешки. Я ничего не знал о СенНазерском рейде марта 1942 года, где ценою потери двух третей состава был выведен из строя крупнейший сухой док во Франции и проведена разведка немецкой обороны. Любой нормальный военачальник, дважды обжегшись на подобных операциях, трижды подумал бы – стоит ли ему в таких условиях открывать полноценный Второй Фронт? И постарался подготовиться так, чтобы не осталось никаких сомнений в том, кто возьмет верх.

А Россия выиграла Великую Отечественную – большой эпизод Второй Мировой, самый кровавый и страшный, но только лишь эпизод. Заслуга огромная, великая и бесспорная, но это всего лишь эпизод. Тактическая победа, которую так и не удалось превратить в стратегическую: тот обломок Европы, что достался Советскому Союзу, не мог компенсировать понесенных потерь. Да и отстраивать его нужно было заново.

Наверное, я слишком непоследовательный, мысли постоянно скачут с темы на тему, и никогда не перерасти мне уровень доцента из провинциального института, если не научусь правильно расставлять приоритеты и буду хвататься за все подряд, рассеивая внимание между общим и частным. Но не вспоминать я не могу. И мне кажется, что в мире все так переплелось: власть, деньги, политика и традиции, что помнить о чемто одном и забыть о другом – значит упустить из виду вообще все. Не бывает эффективной нищей армии, не бывает стойкой экономики без действующей армии, не бывает политики без самостоятельной экономики, не зарождаются традции, если всего этого нет.

Квон с Шона уже успели спеться. Пока я совершал горную прогулку, они времени не теряли и Майкл даже успел рассказать Малькольму о некоторых очень интересных, пока еще небольших компаниях, собирающихся показать миру небывалые темпы развития. Квона, после недолгого обсуждения скучных мелочей, я отправил обратно, а Малькольма попросил найти еще десяток смышленых парней из однокашников для организации нормальной управляющей компании.

За ними пошли косяком другие – те, которых я вызывал для согласования планов и самым последним явился Карнаух, откудато прознавший, что в Австралии я встречался с Бондом.

– Ты, Зак, правильно делаешь, что ориентируешься на тех, кто поновому смотрит на бизнес, – едва не с порога заявил Юрий Юрьевич. – Бонд – молодец, не останавливается на достигнутом. А те, кто делает дела по старинке – обречены. Я вот пять лет назад оставил здесь банк, но теперь вижу, что времена наступили совершенно другие! Все убыстрилось в разы! И эта тенденция будет только продолжаться. Но это еще не все! Еще когда я начинал, ходили слухи, что в Штатах ктото пытается торговать золотыми фьючерсами. В Чикаго, если память не изменяет. Я приезжаю сюда сейчас, и что я вижу? Представляешь, основная торговля золотом переместилась из сектора торговли самим металлом в сектор торговли фьючерсами на него! Понимаешь, что это значит?

– Не очень, – я пожал плечами, потому что его энергичность сбивала с толку.

– А это значит, что уже очень скоро все золото будет торговаться исключительно во фьючерсах – потому что они не требуют реального перемещения золота. Теперь оно спокойно может лежать гденибудь в ФортНоксе или на Либертистрит, тридцать три (адрес Федерального Резервного Банка НьюЙорка, крупнейшего в мире хранилища золота – около 7000 тонн, 95 % которого – золотые запасы иностранных государств: Германии, Голландии, Франции, Бразилии, Японии, Китая и т. п.) к Джерри Корригану. А торговля будет вестись бумажками – сколько захотим, столько и нарисуем. Не удивлюсь, если лет через десять на биржах будут торговать фьючерсами, объемом превосходящими мировой запас золота раз эдак в сто! Ежедневный фиксинг банда Ротшильда все еще проводит по старинке. Но здесь дело такое – либо своим фиксингом они будут…

– Какой еще фиксинг? – мир капитала постоянно открывал для меня свои новые грани и я уже давно перестал стесняться спрашивать у более знающих.

– О! Золотой фиксинг, мечта недостижимая! Ты, должно быть, не знаешь, что цену на золото во всем мире единолично назначает добрейшая семейка Ротшильд? Представь себе картинку: ранним утром, после прочтения передовиц «Таймс» и «Гардиан», сэр Джейкоб испивает чашку кофе и снисходит к своим помощникам из пяти компаний, аффилированых с его «Ротшильд и сыновья». Вволю поковыряв пальцем в своем фамильнодлинном носу, называет сэр Джейкоб им сегодняшнюю цену на золото, которая, по его мнению, адекватно отражает спрос и предложение. Помощники начинают звонить в свои банки, конторы, где другие помощники, рангом пониже, обзванивают своих постоянных клиентов и предлагают им рыжье по озвученной сэром Ротшильдом цене. Когда по этой цене находятся продавцы и покупатели – происходит фиксинг! Установление сегодняшней цены. Нет продавцов – сэр Джейкоб поднимает свою ставку, нет покупателей – опускает. Такая у человека работа. Разумеется, сам он не приобретает тоннами золото – его вполне устраивает комиссия с каждой сделки. В три часа пополудни сцена повторяется – происходит вечерний фиксинг.

– Один человек, не имея формально приисков, значимых запасов и… да вообще ничего! Назначает цену на золото для всего мира?

– Уже семьдесят лет. Забавно, правда? – Засмеялся Карнаух. – Традиция, освященная временем. И только о физическом золоте. Но я тебе не о прошлом, а о будущем. Фьючерсы – вот будущее. По сути, эти фьючерсы – новая мировая валюта. Мне так сейчас мнится. Здесь важно другое – если раньше мне для торговли нужно было золото в слитках и мне его привозили с Колымы и Узбекистана, то теперь для торговли золотом мне не нужно ничего, кроме долларов.

Насколько я понял Серого, онто как раз рассчитывал на какуюто аккумуляцию золотишка.

– Нет, Юрий Юрьевич, так не пойдет! Мне нужно золото! Физическое золото. Чем больше – тем лучше!

– Какие объемы тебя интересуют, Зак? – Он не выглядел удивленным, но я уже готов был это упущение исправить:

– Тысяч пятьвосемь тонн для начала.

Карнаух снял с носа солидные очки в тяжелой оправе, протер их бархоткой и просипел:

– Зачем тебе столько, Зак? Насмотрелся фильмов про Джеймса Бонда? Что это за история с Андоррой? Ты вообще, у врача давно был? Переутомился, молодой человек. Нужно тебе отдохнуть. Или… решил составить конкуренцию сэру Джейкобу?

Наверное, я сказал чтото лишнее.

– Запас карман не тянет. Просто все эти акцииоблигации не выглядят оченьто надежными. За вчерашний день капитализация моих компаний в среднем упала на четверть процента. То есть теперь я стою не сорок миллиардов, а всего лишь тридцать девять миллиардов девятьсот миллионов.

– Закзакзак, – снова засмеялся Юрий Юрьевич, – откуда столько двуличия в столь молодом возрасте? Ты же заработал на этом падении чистого профита двести пятьдесят миллионов, не меньше! Я не ошибаюсь?

– Двести сорок. Но это я. А в чем вина моих заводов и банков? В том, что у когото сдали нервы? В общем, мне и моим друзьям нужно физическое золото. Чем больше – тем лучше. В год по тысяче тонн было бы нормально.

– Один грамм сейчас стоит около десяти фунтов. Значит, тысяча тонн будет стоить около десяти миллиардов. Это очень большие деньги, Зак! Такой скупкой можно выдернуть рынок за год на уровень тринадцатичетырнадцати фунтов за грамм. Если не выше. Ты это понимаешь? Предлагаешь играть только вверх?

– Давайте потихоньку начнем, а там дальше видно будет. Подумайте, как это сделать подешевле. – Я на минуту задумался, соображая – говорить или нет, и всетаки решил использовать опыт и связи Карнауха полностью: – Ходят слухи, что из России вскоре пойдет дешевое золото – Горби собирается распродать золотой запас страны. Понимаете? Это пара тысяч тонн. У вас же там остались хорошие друзья? В Госбанке и Минфине? Предложите им сделку. Мы могли бы договориться с ними о небольшой премиальной скидке за всю партию. И эта скидка могла бы упасть на их счета. Миллиарда дватри. У меня есть покупатели на это золото и я готов рискнуть своими деньгами.

– Зак, что за игру вы затеваете? Что станет с Союзом?

– Не знаю, Юрий Юрьевич, не знаю, – развел я руками. – Посмотрим. Думаю, золото наоборот, начнет дешеветь, когда на рынке появятся такие предложения. Он все же не безграничен и лишней тысячей тонн просто подавится, ведь это практически объем ежегодной торговли, так?

– Около того, – нахмурился Карнаух. – Откуда дровишки?

– Что? – я сделал вид, что не понял, ведь не может знать американец о бессмертных стихах поэта Некрасова, который хоть и считается классическим, но только в самой России.

– Откуда информация? – перешел Юрий Юрьевич на понятный в любой точке мира канцелярит.

– Работаем. Не все миллиардеры – бездельники, товарищ Карнаух! Попробуете договориться с коллегами?

– У вас есть чем промочить горло? – видно было, что Юрий Юрьевич не в себе.

– Скотч, бурбон, водка, бренди?

– Водки. Льда не нужно.

Он плеснул в стакан добрых граммов двести.

– Не понимаю, почему вы, русские, обижаетесь, когда в кино вас показывают пьяницами, обнимающими медведей. Ведь вы такие и есть? – Я постарался придать своему лицу самый невинный вид.

– Зак, бросьте!

– Юрий Юрьевич, вы только что из России. Вы же видели сами, что происходит в стране? Очереди за колбасой, забастовки, национальные проблемы периферий, реклама нашего образа жизни, поиски виноватых и придумывание программ выхода из кризиса. Все эти Нины Андреевы, Рои Медведевы, Яковлевы, Невзоровы. Вы думаете, просто так ваше телевидение превратилось в рассадник порока? Убийства, обман, цеховики, откровенные воры, рвущиеся в истеблишмент; поймите – страну сознательно погружают в хаос! И уже ничего не исправить – ваш единственный ресурс, нефть, обходится вам вчетверо дороже, чем арабам и никому по таким ценам не нужен. Саудиты, я только что оттуда, еще легко продержатся с такой ценой на нефть лет пять – их завалят дешевыми кредитами, которые никогда не потребуют обратно. А России вашей – ничего не дадут. И объяснят это неэффективностью вашей экономики, ущемлением политических свобод избирателей. России просто не на что будет покупать канадский хлеб. Вы видите, что происходит в Восточной Европе – ее уже фактически продали. Валенса через пару лет станет «отцом нации» – вот увидите. Уже сейчас его популярность выше, чем у Ярузельского. Осталось договориться о цене. Следующий ресурс – золото. И вот егото мы с вами и приберем к рукам.

– Я не хочу принимать участие в разграблении моей страны, – мотнул головой Карнаух.

– Тогда оно достанется по дешевке тем, кто заварил эту кашу. Вы этого хотите?

Он надолго задумался, а я стал листать газету, в которой на первой же странице обнаружил еще один пример миролюбия моих новых земляков – прошлым утром ракетный крейсер USS Vincennes сбил иранский «Боинг» с тремя сотнями пассажиров. 66 детей. Инцидент произошел в Персидском заливе, в десяти тысячах миль от территориальных вод США. Иран воюет с Ираком, США поддерживают Саддама и «случайно» сбивают иранский самолет! В коротком интервью адмирала Фогарти, помещенном после статьи, командир крейсера удостоился скупой похвалы – «за проявленную бдительность». Помнится мне, что корейский «Боинг», вторгшийся в пространство Советского Союза однозначно был признан невинной жертвой. А персидский, конечно, террорист!

– Нет, – неожиданно громко произнес Карнаух, я даже невольно вздрогнул. – Не хочу. Херка с бугорка им, а не нашего золота! Но почему вы думаете, Зак, что вы для меня предпочтительнее?

– Это просто, Юрий Юрьевич. Подумайте хорошенько и оглядитесь вокруг – мир уже совсем не тот, что был раньше. Знаете, какая проблема больше всего терзала, а потом и уничтожила Британскую Империю? Проблема коммуникаций. Трудно управлять половиной мира, если твои приказы идут порой в отдаленные области по полгода. Если гдето поднялось восстание, то оно тоже имеет хорошие шансы на успех – потому что полгода восставшие могут делать все, что им заблагорассудится: вырезать администрацию, полицию, жечь склады, разворовывать отделения банков. Англичане постепенно пришли к тому, что гораздо эффективнее, чем штык в таких условиях можно использовать золотую гинею. А мир подбросил им вдруг телефон, телетайп, самолеты, дизеля, реактивные двигатели и атомные реакторы. Продержись Империя еще лет сто и королеве не пришлось бы принимать парад суверенитетов. Понимаете? И в ближайшие годы коммуникации станут развиваться бешенными темпами. Осмотритесь вокруг: спутниковая телефония, телевидение, сотовая связь, мобильная связь, модемы, пейджеры – то, что прежде казалось недоступным далеком за семью морями, становится ближе! А это значит, что государственные границы в ближайшие двадцатьтридцать лет станут анахронизмом, условностью. Сначала для информации и денег, потом для людей и товаров. Но я капиталист. И я хочу заработать денег. Однако, если конечная цель – всего лишь деньги ради денег, то я не понимаю такой цели. Деньги всегда должны работать на идею. А я хочу на Марс, на Плутон, на пояс астероидов!

– Вы идеалист? Это пройдет вместе с молодостью. Но при чем здесь я и моя страна?

– Открытая и сытая Россия – это ресурсная кладовая для всего мира. – Затянул я монолог, к которому готовился уже давно. – И минеральных ископаемых, и металлов, и трудовых резервов. Немецкий инженер стоит пять тысяч марок, а русский, с той же подготовкой, но готовый к лишениям и штурмовщине – впятеро дешевле. Знаете, некоторое время назад я прочел мемуары одного американца. Он консультировал русских, когда те строили свой ДнепроГЭС. Тогда встала проблема – нужно было установить турбину, а в степи – ни подъемных кранов, ни толковых железных дорог. Ее привезли и собрали, и нужно было всего лишь воткнуть ее на место. Английские, американские и немецкие инженеры опустили руки, потому что не было стандартных решений. А русский предложил засыпать место установки льдом, а на него поставить эту злосчастную турбину: лед растает и турбина сама опустится куда нужно. Этот американец визжал от восторга. А потом я прочитал об измерении силы ударной волны при ядерном взрыве. Наши ученые подошли к вопросу глобально: провели серию малых испытаний, замерили показания, создали математическую модель, построили для нее компьютер, написали сложную программу и получили результат для очень большого взрыва. Затратив при этом около ста миллионов долларов. Вы, русские, получили такой же результат при затратах в миллион долларов – просто окружив эпицентр взрыва концентрическими окружностями из свободно стоящих кирпичей, как домино. Гдето кирпич отнесло на сто метров – и силу удара можно посчитать, гдето на пять, а гдето он еле шелохнулся. Как итог – пространственная картина, дополнительно дающая информацию о том, какие препятствия ударная волна преодолевает лучше: овраги, перелески, селения… Один и тот же результат при стократной разнице в затратах – на такое только русские и способны. Вы же знаете наверняка, что на многих моих предприятиях сейчас проходят стажировку русские инженеры? В этом году по плану нам предстоит заключить контракты на практику с пятьюдесятью тысячами таких стажеров. В следующем – сто пятьдесят. Дальше – больше. Зачем разбрасываться такими ресурсами и сводить все к тривиальным и дорогим решениям? Я, в отличие от тех, кто заварил кашу, готов делиться с русскими, мне не нужны все их деньги. Понимаете? Глобализация, но ресурсы в моей глобализации принадлежат не одному сэру Джейкобу. Если на Марс можно попасть за десять миллиардов долларов, то зачем тратить триста?

– Вы думаете, что сможете бороться со старой гвардией? Моя Родина пыталась – и вот к чему это привело. А вы, Зак, как бы ни были умны…

– Я не один. Нас много таких – не желающих воспринимать доктрину неоколониализма. Наш совокупный капитал уже сейчас почти полтриллиона долларов. Я считаю, что у нас есть отличные шансы. Вливайтесь в команду! Только естественный отбор – и пусть сильнейший и умнейший станет по праву хозяином. Это не романтизм. Это понимание, что управлять миром должно не по праву рождения в определенной семье или стране, а по праву способностей и достоинства. Но мне, нам, нужно золото. Вы же сами меня учили, что золото – это вечное богатство, единственная общечеловеческая ценность. Не душа, не философия, не религия и не модные пиджаки. Только ценность золота одинаково понятна арабам и французам, монголам и зуавам.

Карнаух долго молчал, потом согласно кивнул:

– Верно. Все верно. И если все так, как вы изобразили, то я с вами, Зак. Я ведь тоже, на самом деле, романтик и идеалист. Я займусь советским золотом, оно будет вашим. Только я не пойму – зачем вам это? Не только же Марс? Должна быть еще причина!

И мне пришлось присоединиться к его бутылке.

– Да, есть еще несколько причин. Об одной из них расскажу прямо сейчас. Понимаете, Юрий Юрьевич, дело в том, что я вижу, куда катится наш мир. Читал отчеты RAND, смотрел доступные прогнозы разных футурологов и сделал выводы. Сейчас в Америке на сто свадеб приходится восемьдесят разводов. Семья умирает. Прежние ценности сознательно убиваются. В вашей России, так же как и везде в цивилизованных странах, растет поколение инфантильных беспомощных уродов. При похожей статистике разводов вырастает целое поколение, воспитанное без отцов, беспомощных в большинстве слюнтяев, – «прости меня, Серый!» – это не вслух. – Большинство – потому что с каждым новым поколением удельный вес таких людей в обществе увеличивается. Куда это поколение людей, воспитанных бабами, приведет наш мир? К рюшечкам, губной помаде под усами и модным панталонам? А знаете, почему так получается? Почему пропагандируется некая абстрактная «любовь» как конечная ценность и напрочь выбрасываются из внимания такие семейные понятия как «верность, уважение, доверие»? Потому что корпорациям невыгодно сохранение семьи, как общественного института. На словах они – за семью, за помощь молодым родителям, но посмотрите, нужно ли им это? Одной семье нужен один холодильник и один дом. А разделив ее, мы приходим к тому, что ей понадобится два дома, два холодильника, двойной запас продуктов. Вот так просто рынок потребителей увеличивается разом вдвое! И прибыль тоже. Но конечный итог этой деятельности – деструктивный. Сейчас снимем пенки и получим цивилизацию инфантильных неврастеников? Я не хочу видеть своих потомков в числе этих уродцев. И это куда важнее полетов на Марс. Ваша, советская экономика, изначально построена по другому принципу – ее цель не получение прибыли, а удовлетворение спроса. То есть какието отдельные отрасли и предприятия могут быть некоторое время и убыточными – не страшно. Важно то, что при таком образе хозяйствования нет нужды в стремлении к искусственному увеличению рынка, и значит, семья останется в прежнем виде…

– Семья – ячейка общества, говорил Ленин, – перебил меня Карнаух.

– Я с ним не знаком настолько, – пожал я плечами. – Ктото занимается благотворительностью, спасает тигров или учит писать негритосов в Ботсване и Лесото. Я же хочу сохранить такое явление как семья. И полететь к Марсу. Разве это плохо?

– Сумбурно все. Молодость, метания. Но направление верное, – вздохнул Карнаух и начал собираться: – Пора мне, Зак. Придумайте место, где станете хранить свое золото.

Расстались мы оба очень довольные состоявшимся разговором.

А на бирже разгоралась тихая атака на Occidental Petroleum: сотни мелких инвесторов принялись продавать бумаги компании, маленькими пакетами, все ниже и ниже опуская котировки акций. Серый как обычно разложил операцию на тысячу составляющих – чтоб не видно было, чьи уши торчат за атакой. Упавший в Персидском заливе самолет и последовавшая за тем обостренность и громкое бряцанье оружием способствовали, с одной стороны, некоторому росту цен на сырую нефть, а с другой – основательно подорвали стоимость акций компаний, имевших интересы в этом регионе. Под эту лавочку Серегин выпад в сторону небольшой американской компании выглядел безделицей и оставался незамеченным до самого взрыва на платформе Piper Alpha.

Мне пришлось отложить обещанную прессконференцию, потому что интерес к ней у прессы моментально испарился. Новости в этом мире вообще скоротечны, а новости, вызывающие коммерческий интерес – втройне. На фоне катастрофы c платформой, сбитого самолета и армянской забастовке в СССР мои заявления канули бы в Лету еще раньше, чем я успел бы произнести хотя бы чтото внятное.

Авария на нефтяной платформе произошла в среду, акции компании упали сразу на девять процентов, в четверг еще на четыре, и в пятницу – на семь. А уже в следующий понедельник Арманд Хаммер собрал конференцию и сообщил общественности, что контроль над компанией переходит в руки группы инвесторов, чей консолидированный пакет составил почти шестьдесят процентов голосующих акций. Господину Хаммеру была выплачена приличная премия. Его «золотой парашют» оценивался Forbes в шестьдесят миллионов долларов.

Выброс нефти в акваторию Северного моря какимто образом свели к смешному минимуму – экспертная комиссия оценила размер страховых выплат всего лишь в триста миллионов долларов. Первоначальная оценка называла три миллиарда, но после пересчета и окончания истерии, выяснилось, что ущерб не так велик, как представлялось. Погибших тоже оказалось не полторы сотни, как «помнил» Фролов, а только семеро и двое из них были спасателями, случайно утонувшими в неспокойном море. Видимо не зря Луиджи арендовал домик близ Керкуолла – люди, там поселившиеся, свою задачу выполнили.

Я послал Серому поздравительную открытку с видом на норвежские фьорды.

А к пятнице обновленная Occidental Petroleum устами своего нового CEO – Джоша Келлера – объявила, что намерена принять участие в разделении «Тексако». Раненый головастик замахнулся на кита! Но мало того, новые инвесторы толкали руководство ОP к началу переговоров с советской «Вьетсовпетро» – чтобы диверсифицировать риски добычи. В нескольких газетных статьях появились путанные откровения людей, называющих себя стратегическими инвесторами, хитрыми логическими конструкциями объясняющие абсолютную необходимость более плотного вовлечения коммунистических фирм в общемировую торговлю. Признаться честно, я бы не смог притянуть за уши аргументы, которыми пестрели статьи – столь убедительные в своей эмоциональности и беспомощные при последовательном рассмотрении. Но как бы там ни было, вслед за статьями начались переговоры. И, учитывая старинные добрые отношения прежнего главы ОР – Хаммера, эти переговоры не вызвали ни в ком сильного протеста. Ну хочет небольшая фирмочка найти себе место под солнцем – пусть ищет – решила общественность.

Все это время я старательно набирал вес. Толстел. К четвертой неделе изнурительно питательной диеты лицо заметно округлилось, на боках появились мерзкие жировые складки, заметные даже через сорочку, а весы упрямо показывали прибавку в пятнадцать фунтов. Вместе с тем я стал «носить железо» – как говорил мне нанятый инструктор по бодибилдингу – Ленни. Еще он посоветовал мне заняться «пожиранием всякой специфической химоты», которая должна была ускорить наращивание мышечной массы и я последовал его совету. Разумеется, все это производилось под наблюдением целой банды квалифицированных эскулапов. Слепить из меня Криса Дикерсона или Фрэнка Зейна он не обещал, да я и не хотел ничего подобного, но прибавку за пару лет сотни фунтов к ста восьмидесяти имеющимся он гарантировал. Без существенного ухудшения здоровью.

## Глава 10.

– Мистер Майнце, в определенных кругах ходят разговоры, что вы обладаете совершенным, безошибочным чутьем на прибыль и не ошибаетесь в своих инвестиционных прогнозах? Так ли это? – Лысый толстый коротышка из «Financial Times» задавал свой уже шестой вопрос, хотя обещал ограничиться тремя.

– Если бы это было так, мистер… э…

– Дикинсон, сэр.

– Простите, мистер Дикинсон, я слегка утомился. Так вот, если бы это было так, то мне не приходилось бы довольствоваться теми жалкими крохами, что осели на счетах моих компаний. – Смех в зале, щелчки фотовспышек. – Конечно, я ошибаюсь. Часто и больно. Взять хотя бы историю с Occidental Petroleum. Ведь накануне происшествия я вложил в эту компанию почти сто миллионов фунтов. А когда все произошло, мне вернулась лишь половина. Разве можно назвать это «безошибочным чутьем»? Но в том и состоит умение инвестора, чтобы большие убытки гасить еще большими прибылями. Простите, мистер Дикинсон, мне кажется, вам пора уступить меня вашим коллегам.

Общение с прессой мне всегда доставляет массу удовольствия. Если они не начинают копать слишком глубоко и не переходят границу между личным и общественным.

– Пенни Маккеннан, The Daily Mirror. Мистер Майнце, кто, повашему, победит на выборах в США? – журналистка из «Отражения», в прошлом году вернувшего себе добавку «Ежедневное», была хороша. Рыжая копна волос, точеный носик, яркоголубые глаза. Очень заметный бюст. Чемто похожа но Оссию О'Лири. Наверное, тоже ирландка. Или шотландских кровей. Но это ее не портит.

– Сложно сказать, мисс Маккеннан. Если бы мистер Рейган шел на третий срок, я бы отдал победу ему. Но такого не позволяет наша Конституция. Мистера Буша не очень хорошо знают в стране. Как у нас говорят: «в мире есть несколько людей, о которых все забыли навсегда. И самый главный из них – вицепрезидент США». Несмотря на то, что по Конституции этот человек возглавляет Сенат, о нем редко кто знает из рядовых американцев. В этом смысле лучше быть очень известным губернатором. К тому же у Дукакиса очень хороший послужной список. Он сделал свой штат прибыльным…

– За счет кредитов! – выкрикнул ктото из зала.

– Почему бы нет? Главное – как он ими воспользовался. Кредит можно съесть, но можно с его помощью получить новые деньги. И все же в любом случае, я бы поставил на господина Буша. Он не первый день в политике, у него хорошие помощники и принадлежность к штабу победителей, а ведь администрацию Рейгана подругому и не назовешь: у них на счету одни победы. Разрядка, фактическая победа в холодной войне, заметные успехи в экономике. Народ Штатов будет за продолжение курса. Дукакису нужно будет сильно постараться, чтобы составить мистеру Бушу хоть какуюто конкуренцию. К тому же, будем откровенны, связям господина Буша с большим бизнесом можно только позавидовать. На его фоне хоть я, хоть мистер Баффет – настоящие младенцы. Я поставил бы на Буша.

– Тогда я последую вашему совету и отнесу сто фунтов в Coral или Уильяму Хиллу, сделаю ставку на мистера Буша. Но если она не сработает, мне придется взыскать с вас убытки, – мисс Маккеннан одарила меня очаровательной улыбкой.

– Окей, мисс Пенни, я буду с нетерпением ждать провала избирательной компании республиканцев.

А потом посыпались вопросы про Андорру – будто предыдущий час с начала прессконференции предназначался для разогрева.

– Скажите, мистер Майнце, в ответе предыдущему интервьюеру вы сказали, что намерены сами вмешиваться в управление страной в случае вашего избрания королем. Вы хотите установить в этой маленькой стране в середине Европы свою диктатуру? – вдруг вылез какойто крендель из «The Observer», переговоры о покупке которой вел уже третий месяц Шона.

Газета периодически собиралась обанкротиться, но все еще оставалась значимым голосом в британской прессе. Ее еженедельные выпуски, выходящие каждое воскресенье уже двести с лишним лет, стали частью английской традиции и представляли немалый интерес для умелого пропагандиста.

– Я так должен понимать, что вы спрашиваете меня о том, будет ли иметь место демократия в моей стране? Окей, я отвечу вам. Как заметили некоторые умные люди, демократия не может быть вечной, – я сделал паузу, ожидая возмущенных криков, и они последовали.

– Почему вы так считаете?

– Какие люди?

– Вы…

– Господа, подумайте вот о чем: демократия до тех пор остается властью и политической ценностью, пока народ, выбирающий себе правителей, вдруг не осознает простую вещь, что своим голосованием он сам может добыть себе благ из общей казны. Чем больше кандидат раздаст обещаний, тем больше у него шансов избраться. Большинство будет голосовать за того, кто наобещает им больше бонусов за счет государства. Выбранные президенты снижают налоги, раздают государственные субсидии и займы, прощают недоимки и в итоге распродают активы – чтобы не сводить отрицательных балансов. И демократия из эффективного и согласованного способа управления страной превращается в общественный институт разбазаривания накопленных ценностей. Постепенно страна идет к банкротству, но сделать ничего не может, потому что избиратели снова выбирают тех, кто обещает облегчить им жизнь. Но все однажды кончается и дальше следует период затягивания поясов и заводятся диктаторы. Это придумал не я, а ваш замечательный соотечественник Александр Тайтлер. Приведу, пожалуй, дословную цитату: «Государства развиваются в такой последовательности – от рабства к духовной вере, от веры к великому мужеству, от мужества к свободе, от свободы к изобилию, от изобилия к эгоизму, от эгоизма к самодовольству, от самодовольства к апатии, от апатии к зависимости, от зависимости обратно в рабство». Это обычный жизненный цикл государства – чем оно больше успело скопить денег в период жесткой диктатуры, тем больший разгул будет иметь демократия. Андорра – бедная страна, ей не по карману демократия в ее нынешнем понимании. Представительство народа – да, безусловно, но главным арбитром и бухгалтером будет король, князь…

В общем, язык мой – враг мой. Хоть я и пообещал, что счастливые андоррцы уже в ближайшие пять лет выйдут на первое место в Европе по уровню жизни, но впечатление о себе оставил в английской прессе не самое благостное. Да и трудно быть каркающей Кассандрой на волне всеобщего подъема. Они дружно празднуют победу демократии над коммунизмом, и вдруг вылезает оракул, обещающий им кару небесную. Никому не понравится.

– Мистер Майнце, вам не кажется, – поднял руку с визиткой тот самый толстяк из Financial Times, который успел изрядно меня достать своими вопросами еще в начале, – что ваше отношение…

Закончить он не успел.

Чтото громыхнуло, и Том свалил меня со стула на пол. Наверное, я сильно ударился, но особенно почувствовать этого не успел, потому что за секунду до падения меня чтото больно ударило под правую ключицу. И эта боль на некоторое время отключила все остальные чувства, я только и мог часто дышать и не понимал, что происходит. Лампы, висящие под потолком, закружились надо мной, я попытался потрясти головой, чтобы сбить наваждение и захотел встать, но Том плотно прижал меня к паркету.

Громко бухнули еще два выстрела, раздались крики – истошные и противные, и на меня свалилось понимание, что только что в меня стреляли. Почемуто боль ударила с новой силой, словно организм вдруг сообразил, что с ним случилось, и от этого испугался. Стало очень горячо, и совсем отнялась правая рука.

Мне стало страшно. Я смотрел в широко распахнутые глаза Томми и его зрачки почемуто отдалялись, оставаясь на месте. Я хотел чтонибудь сказать, но смог только всхлипнуть.

– Все будет хорошо, Зак, все хорошо. Его взяли, врачи уже рядом, не бойся, – бормотал он мне еле слышно с какимто странным эхом. – Только не закрывай глаза! Не закрывай!

И я старался, я выпучивал свои глаза, будто это было самым важным, что возможно сделать. Все силы уходили на то, чтобы не моргнуть, потому что мне казалось, что стоит мне только захотеть это сделать и я умру. По рукам и ногам разлилась неприятная слабость и внезапно все кончилось.

– Видите, мэм, у него спокойное дыхание. Состояние стабильное. Сейчас он очнется. Наркоз некоторое время будет заметен, потом ему станет лучше.

Я открыл тяжелые веки.

Прямо надо мной висело чьето смутно знакомое лицо. В памяти не нашлось имени, как я ни старался.

– Как ты? Больно? – спросил участливый голос. С какимто жутким акцентом, я еле разобрал, что она говорит.

Мне захотелось зло крикнуть:

– Нет, елки зеленые, мне хорошо! Мне еще никогда не было так хорошо! Нирвана, ешкин кот!

Но язык не ворочался. Улыбка тоже не получилась. Да и пластиковая маска с кислородной трубкой в зубах вряд ли позволила бы это сделать.

– Ты не волнуйся, мне сказали, что через неделю ты уже будешь ходить. Я прилетела сразу, как только в новостях по ВВС увидела репортаж. А Сардж звонил тебе, чтобы предупредить, ему Алекс сказал, что на тебя готовится покушение, но тебя не позвали, потому что ты уже отвечал на вопросы…

Стрельцова. Я вспомнил это лицо.

Она прикоснулась губами к моему лбу.

– Выздоравливай, Захарка, – на какомто другом языке, с трудом разобрал ее шепот.

Я еще раз хотел улыбнуться и опять отключился.

В следующее пробуждение я обнаружил перед собой Луиджи.

– Привет, босс, – сказал он. – Ты теперь телезвезда. В телевизоре только и разговоров, что о тебе.

– Нашли? – язык наконецто согласился подчиниться.

– Мы с парнями потеряли его в Вероне. Ты был прав, всю эту историю с покушениями закрутил комиссар Паццони. А когда он понял, что мы его пасем, он исчез. И нашелся только здесь. А мы его там искали.

Приятно, когда догадки подтверждаются. Серегин крест – несчастная Софи – едва не стала причиной моей смерти. Но каков хитрец этот Никколо Паццони! Я ведь едва не поверил, что это Серый стоит за весенним покушением. Если бы не палец без ногтя…

– Его взяли?

– Застрелился, – Луиджи беспомощно пожал плечами. – Не успели ребята. Толпа журналистов, все кричат. Не успели.

– А где Том? Он меня спас.

– В соседней палате лежит, – показал подбородком Лу. – Еще две пули ему достались. Состояние тяжелое, но доктора обещали поднять.

Откудато послышался вежливый голос:

– Мистер Фаджиоли, вам пора. Он еще слаб для долгих бесед.

– Стой, Лу. Мне показалось, я видел Анну?

– Русскую? Да, была. Улетела вчера вечером, когда врачи сказали, что опасности нет.

Всетаки была.

На следующий день я получил пяток приглашений из разных университетов на встречу со слушателями; ознакомился с дюжиной статей, из которых понял, что слова мои, сказанные на прессконференции, могут быть поняты не только превратно, но и извращены до неузнаваемости; услышал мнение телекомментаторов, о том, что в мире появился еще один сумасшедший богатей, у которого высокие способности в профессиональной сфере компенсируются никудышным пониманием социальных процессов и в силу этой ограниченности несчастной Андорре может сильно непоздоровиться.

Мнения обнаружились разные – от восторженных воплей до презрительного цыканья.

И при этом они очень боялись, что слова мои могут оказаться правдой – ведь удалось же мне сколотить огромное состояние? А такого дуракам сделать не под силу, кричало общественное мнение.

Как они ошибались!

Еще много материалов было посвящено неожиданным выстрелам. Журналисты и Скотленд Ярд терялись в догадках о том, какая сила толкнула итальянского полицейского на преступление. Опять всплыла история в Камлет Уэй и я прослыл очень опасным человеком, вокруг которого постоянно убивают людей. Ктото из писак сравнил меня с Пабло Эскобаром, который, по его собственному утверждению, был всего лишь «удачливым торговцем цветами». Так и я, по мнению газетных писак был не просто удачливым торговцем, а креатурой какойнибудь разведки. Здесь предпочтения журналистской братии разнились, потому что с одинаковой вероятностью по их мнению я мог быть ширмой для грязных делишек ЦРУ, МИ5, КГБ, Моссада, Штази и, по традиционной островной привычке винить в своих неудачах страну за Каналом – французских DST и RG.

Я становился популярным.

На четвертый день приехал отец.

При каждом своем появлении он умудрялся удивить меня. Не стало исключением и это его появление. Зубы он таки поменял. Все сразу.

– Гляжу, ты молодцом? – он взял обеими руками мою ладонь.

– Приходится, – простонал я, изображая крайнюю степень истощения. – Но недолго осталось.

– Дурак! Не говори больше такой ерунды. Врачи говорят, дня через тричетыре можно будет тебя выписать.

– В самом деле? Ну это понятно. Судя по тем счетам, что они мне выставляют, теперь они все, вплоть до дворника, очень обеспеченные люди.

– Жизнь дороже. Терпи, казак. Сардж просил извиниться, что не смог предупредить и еще за то, что не может приехать. Ну и за то, что все свалилось на тебя.

– Спасибо передай. Что там с твоими визами?

Он достал из пакета мандарин, принялся его чистить. Он всегда пытался чемто занять руки, когда готовил непростой ответ.

– Ничего. Я попросил политического убежища во Франции. С визами не помогли даже связи Сарджа. Ктото сопоставил исчезновение Рича и мое появление в качестве нового посредника. Конечно, если бы было настоящее расследование, то я бы вышел сухим. Но хозяева Рича бросились перекрывать все возможные пути утечки доходов. Понимаешь?

– Стопигра? Море, замри?

– Ну да, чтото вроде того.

Странно, Штротхотте мне ничего не докладывал. Хотя, если они надеются вернуть статускво, то лишней суеты не будет – Glencore никто трогать не станет. Зачем ломать отлаженный механизм? Просто попытаются отобрать целиком. Или купить.

– Понятно. Что супруга?

– Она пока там. Сардж говорит, что года через три можно будет легко ее перевезти куда угодно, но пока что большого выбора нет. Мне самому пришлось выбираться из страны в рефрижераторе через Финляндию.

– Какието шпионские страсти.

– Не говори. На старости лет такие приключения. Натерпелся. Зато теперь – Париж, Сена, виноградники Шампани. Приезжай, когда соскучишься. Я здесь сейчас не очень легально. Пока все не утрясется – мне нельзя покидать страну. Сардж позвонил твоему Лу, а тот вывез меня на частном самолете. Но лучше бы мне до утра вернуться – мало ли, кому понадоблюсь? А бюрократия везде одинакова и всюду мелкая сошка мнит себя пупом земли. Ни к чему их злить лишний раз.

Мы еще немного поговорили о его нынешних коньячных предпочтениях, о винах, стоимость которых легко достигала семи тысяч франков при том, что понять разницу со стофранковым вином мог только сомелье или какой иной профессиональный дегустатор. Потом отец простился, сказал, что все его координаты будут у Долли и Луиджи, и оставил меня одного.

Еще через два дня скучного лечения мне разрешили вставать. И, разумеется, первым делом я отправился в соседнюю палату, посмотреть на Тома.

Ему досталось гораздо сильнее: первая пуля пробила насквозь одно легкое, вторая, разбившись о ребро на несколько осколков, здорово искромсала его внутренности, задела позвоночник и почку. Потребовалось две операции. Сиделка, которую приставил к нему Лу, сокрушенно качала головой и говорила, что врачи не оченьто верят, что пациент после лечения сможет вести нормальную жизнь, какая была до ранения.

Я сел рядом с ним, и долго смотрел на то, как ровно и тяжело поднимается его грудь, наполняемая кислородом из какойто машины с мехами – как у гармошки.

– Спасибо, Том, – сказал я, зная, что он меня не слышит. – Спасибо. Держись и приходи в себя. Я тебя не оставлю. И, надеюсь, эта история с Блэком наконецто закончилась.

Лежа на койке, я часто стал ловить себя на том, что мне больше не хочется совершать подвиги. Мне больше не хочется ни быть, ни выглядеть Павкой Корчагиным. Я чертовски устал и только сейчас стало приходить понимание – насколько. Мне требовался какойто продолжительный отдых, иначе – и это стало абсолютно ясно – я скоро кончусь. Исчерпаю себя окончательно.

И на следующий день, когда в палате появился сочувствующий лордмэр Сити со своими соболезнованиями, я сказал ему сразу после ритуальных расспросов о самочувствии:

– Да, сэр Гревиль, я согласен с тем предложением, что слышал от вас пару месяцев назад.

Конец.