# Флибустьер. Вест-Индия

Михаил Ахманов

Когда под порывами зюйд-веста поют снасти, волна упруго бьет в борт фрегата, а в кожаном кошеле позвякивают песо и дукаты – кажется, что это сон, который хоть однажды, но снится каждому мальчишке, – о пиратских набегах на тропические острова, прекрасной незнакомке и добром клинке, что спасает твою жизнь. Но если и проснувшись, ты обнаруживаешь себя на палубе рядом с медными пушками, бухтами просмоленных канатов и парочкой пропахших ромом головорезов – дело плохо. Либо предстоит визит к психиатру, либо… Вот именно со вторым вариантом и пришлось иметь дело Андрею Серову, бывшему цирковому артисту, бывшему спецназовцу, бывшему бизнесмену, а теперь уже и бывшему частному сыщику, которого запутанное расследование привело сначала на Камчатку, а потом к берегам Эспаньолы… за триста лет до собственного рождения.

Ранее книга издавалась под названием «Флибустьер».

> Посвящается Рафаэлю Сабатини, одному из любимых писателей моей юности.

> Автор

## Часть I. ИСЧЕЗНУВШИЕ

### Глава 1. Андрей Серов, частный сыщик

Женщина была красива и выглядела еще молодой. Лицо холеное, ни морщинки; если бы не покрасневшие глаза и опухшие губы, Серов посчитал бы ее своей ровесницей. Но ей, конечно, было больше тридцати, и оставалось лишь гадать, насколько больше – на пять лет?.. на десять?.. Маленькая загадка, которую он пытался разрешить, так как при первом визите не спрашивал у клиентов паспорт. Часто не спрашивал вообще. Паспорт полагалось предъявлять в случае заключения договора, но таких формальностей Серов не любил. Договор – первое звено налоговой цепи… Гораздо приятнее действовать в рамках натурального обмена: от него – услуги, от клиента – деньги. Учитывая специфику услуг, за два года занятий частным сыском Серова не обманывали ни разу. Платили сполна, а иногда и добавляли.

– Андрей Юрьевич… – начала женщина.

– Просто Андрей, – сказал Серов, щелчком смахнув с лацкана невидимую пылинку. В день приема посетителей он неизменно надевал строгий темный костюм с белой рубашкой и галстуком. Клиент должен понимать, что перед ним не какой-то шаромыжник, а настоящий специалист, причем самой высокой квалификации, – это имеет прямое отношение к размеру гонорара. Не то чтобы Серов был жаден – нет, такого греха за ним не водилось, а время от времени он вообще работал бесплатно. Однако придерживался заповеди: тот, кто может платить, должен платить. Эта дама могла. Несомненно.

– Сергей Егорович посоветовал обратиться к вам, – произнесла она, сжимая тонкими пальцами сумочку. Сумочка и платье были не иначе как от «Коко Шанель». Или от «Кардена».

Серов кивнул. Теперь к нему редко приходили клиенты с улицы; большей частью его передавали из рук в руки, как драгоценный раритет, и эта известность ему льстила. Тем более что была заслуженной: из шестидесяти трех дел он с успехом закончил шестьдесят.

– Меня зовут Татьяной, – сказала женщина. – Татьяна Олеговна Добужинская… Одну минуту, я…

Она полезла в сумочку – видимо, за документами, – но Серов отрицательно покачал головой:

– Не нужно, Татьяна Олеговна. Потом, если понадобится. А сейчас расскажите мне о ваших проблемах.

– Муж… – выдавила она, достала платочек и приложила к глазам. – Муж пропал… Исчез!

Пропал… Исчез… За последние два года Серов слышал эти слова в шестьдесят четвертый раз. В своей ипостаси частного сыщика он не расследовал убийства, не занимался поиском машин или похищенных бриллиантов, не лез в экономические преступления или иные разборки меж сильными мира сего. Его специальностью являлись пропавшие люди, старые и молодые, иногда ребятишки и даже младенцы, украденные из колясок у зазевавшихся мамаш. Удивительно, сколько людей исчезает в Москве, да и в других российских городах и весях! Еще удивительнее, что те, кому положено, не могут найти и пятой части исчезнувших. С другой стороны, размышлял Серов, посматривая на сидевшую перед ним женщину, если бы находили, не было бы нужды в его услугах.

– Продолжайте, – сказал он, включая спрятанный в тумбе стола магнитофон. Маленький кабинет Серова был таким же строгим, как его костюм; ничего лишнего, никаких диванов, шкафов, картотек и выставленных напоказ сейфов. Обстановка спартанская: письменный стол (абсолютно пустой, если не считать телефона), столик с компьютером и факсом, цветной ксерокс в углу и два удобных стула. На одном сидел он сам, другой предназначался для посетителей. Если их было двое или больше, Серов приносил стулья из гостиной.

Татьяна Олеговна всхлипнула:

– Понимаете, такая нелепая история… Встали утром, в восемь, как всегда, и Костя пошел бриться в ванную. Я прибрала постель, затем отправилась на кухню… У нас большая квартира на Мясницкой, на Чистых прудах, но я его слышала… он оставил дверь в ванную открытой и…

– Слышали что? – спросил Серов. – Пожалуйста, конкретнее.

– Жужжала электробритва… еще он напевал, шаркал ногами… ну, конечно, звуки воды из крана… – Она наморщила лоб, вспоминая. – Стук… да, слабый стук – наверное, Костя отложил бритву, но снова поднял… Это все.

Молодец, одобрил про себя Серов; не всякая женщина так наблюдательна. Пожалуй, ей между тридцатью пятью и сорока… Детей нет, ибо дети в ритуале утреннего вставания не упоминались – значит, посвятила жизнь мужу. А муж, если судить по ее наряду и сумочке, весьма преуспел. Горюет искренне, но старается держать себя в руках… Это хорошо. С истеричками работать тяжелее.

– Потом звуки прекратились. То есть не совсем – текла вода, но больше ничего… Я заглянула в ванную… – Добужинская прижала ладони к щекам. – Заглянула, а там пусто. Представляете, пусто! Позвала, обошла квартиру – Кости нет… Жизнью своей клянусь, он не выходил из ванной! Он очень пунктуальный человек! Бритье, душ, завтрак, в восемь сорок пять… свежая сорочка и костюм… это моя забота все вовремя приготовить… Ровно в девять подъезжала его машина, и он спускался вниз…

– Кроме вас двоих, в квартире никого не было? – поинтересовался Серов.

Женщина, по-прежнему прижимая ладони к лицу, покачала головой.

– Нет. Горничная… у нас есть домработница, но она приходит к десяти. – Добужинская всплеснула руками. – Ужас какой-то! Мистика! Пошел человек в ванную и исчез! Словно в трубу провалился!

– Давно?

Она снова всхлипнула.

– Двадцатого августа… две недели назад…

– В милицию заявляли?

– Конечно! В милицию и в службу безопасности нашей фирмы! В тот же день!

– И что?

– В милиции смеются. Я награду обещала, большую награду, а они все равно смеются… Слышала, что за спиной говорят: от этой, – она приложила пальцы к груди, – мужик к другой бабе сбежал, прямо в пижаме… Говорят, как нагуляется, придет… Такая нелепость! Мы восемнадцать лет женаты, и Костя никогда не давал повода, никогда… весь в работе, в делах…

– Успокойтесь. Дать вам воды? Или немного коньяка?

– Нет-нет, что вы… Я в порядке. – Она судорожно сжала сумочку.

Этот красноречивый жест Серову тоже был знаком. Кто к нему только не приходил, кто не являлся! Безутешные родители в поисках исчезнувшего чада, бизнесмены, желавшие знать, куда подевался их компаньон, сестры, братья и друзья потерянных, матери пропавших без вести солдат, наследники, чье право на имущество висело в воздухе без трупа наследодателя… Молодых, а иногда и пожилых, но легковерных, Серов обычно разыскивал у сектантов того или иного толка; младенцев и ребятишек помладше – у цыган или у новых приемных родителей в Германии, во Франции, а пару раз за океаном, в Штатах и Аргентине; бизнесменов (если те были еще живы) находил прикованными к батареям или запертыми в подвалах пригородных дач; красивых девушек вытаскивал из европейских, иракских или турецких борделей. Нередко его работа была опасной, и тогда выручали цирковые навыки и квалификация, полученная в Чечне. Впрочем, махать кулаками и стрелять Серов не любил. Он находился в том возрасте, когда человек понимает, что бесшабашная юность позади, а зрелость требует иных решений, зависящих не от крепости мышц и точности глаза, а от разума.

– В милиции, значит, смеются, – медленно произнес Серов и одернул рукава пиджака. – А что на работе? В службе собственной безопасности?

– Они растеряны. Ищут, конечно, но… – Пальцы Татьяны Олеговны снова принялись терзать сумочку. – Понимаете, Андрей, если бы Костя пропал на улице… из машины, из своего кабинета, из ресторана, наконец… С дачи, с какого-нибудь приема… Но из ванной! Из ванной, где только продух в вентиляционную шахту… кошка разве что пролезет… Но Кости нет, и я сейчас хозяйка! – Ее лицо вдруг приняло суровое выражение. – Я приказала, и они ищут!

– Но не очень вам верят, – промолвил Серов. – Так?

– Так. – Женщина выдавила кривую усмешку.

Серов побарабанил по крышке стола. Слух у него был отменный, и он мог выбить бравый походный марш или джазовую мелодию, но сейчас движения пальцев были медленными и как бы задумчивыми.

Да, необычная ситуация! Фантастическая, скажем прямо! Правда, такие уже попадались… Так что либо он этого Костю найдет, либо пополнит свою коллекцию. Разыскные дела, с точки зрения Серова, делились на две категории: одни тривиальные, другие странные. Выручить девицу из дома свиданий в Анталии или найти банкира, сбежавшего на Коста-дель-Соль с миллионом зеленых и юной любовницей, было делом тривиальным, ибо имелось в нем множество зацепок, фактов и свидетельств. Но бывали и таинственные случаи, когда человек растворялся в воздухе как дым, причем случалось это на глазах очевидцев. Серов еще не составил мнения о причине таких поразительных феноменов, но собирал их с энтузиазмом и дотошностью коллекционера. Он был любознателен от природы и умел отыскивать нечто такое, что скрашивало серые будни.

Веки Добужинской нервно дрогнули:

– Сергей Егорович сказал, что мой случай как раз для вас. Сказал, что если вы не отыщете, то не найдет никто. Сказал, что ваш гонорар…

– Не будем торопиться с гонораром, – произнес Серов. – Мне нужен день-другой, чтобы поразмышлять об этом деле. Может быть, больше… Вы будете оплачивать расходы, связанные с поиском, и не задавать вопросов об их целесообразности. К истине, Татьяна Олеговна, можно пробраться разными путями, иногда очень странными.

– Я понимаю, Андрей. Я… я на все готова… все, что в моих силах… любые расходы, любая помощь… Только бы Костю найти!

На ее глазах выступили слезы. В контактах Серова с клиентами такой момент рано или поздно наступал, и бороться с изъявлениями чувств надо было проверенным способом – ближе к делу, господа! Когда заставляешь потерпевших вспоминать то или это, им не до рыданий.

– Вот что, Татьяна Олеговна, – деловито молвил он, – сегодня, часиков в шесть вечера, я загляну к вам на Мясницкую и осмотрю… гм-м… место происшествия. А сейчас прошу сосредоточиться. Сведения о вашем супруге, пожалуйста. Имя-отчество, когда родился, где учился и работал, чем занимается сейчас, кто из родственников жив, есть ли друзья и враги, ну и все такое… Не волнуйтесь и начинайте по порядку.

* * *

К себе на Новослободскую Серов вернулся в десятом часу. Жил он в доме не так чтобы новом, но и не очень старом, воздвигнутом еще до войны и предназначенном для артистов. Когда-то здесь обитали гении комедии и драмы, великие режиссеры и кинозвезды, а несколько квартир были отданы мастерам других искусств, цирковым и актерам кукольных театров. Серов происходил из цирковых и обитал в квартире, полученной еще его прадедом, Виктором Серра, заслуженным вольтижером и великим знатоком скакунов. Для одинокого молодого мужчины места тут было с избытком: широкий, сталинских габаритов, коридор, кабинет, он же офис, и три просторные комнаты. В одной Серов спал, другая служила гостиной и складом всяческих реликвий, а третья считалась как бы запасной, на тот случай, если он когда-нибудь женится и обзаведется потомством. Но среди его подруг, случайных и временных, пока что не просматривалось нужной кандидатуры.

Он отключил охранную сигнализацию, тщательно запер дверь, потом снял куртку и наплечную кобуру. Привычка обращаться с дверьми аккуратно и закрывать их на кованый засов появилась у него лет семь назад, когда он учился в Высшей школе милиции. Полезный рефлекс! Тем более для частного сыщика. Были люди, которым Серов весьма досадил, и люди эти не дремали. Самыми настырными он считал сектантов, всяких братьев во Христе, сатанистов, поклонников Черного Кришны или святой девы Софьи-Магдалены – эти чуть не ежедневно слали письма с угрозой действием. Иногда угрозами не ограничивались, и Серову доводилось поколачивать энтузиастов-фанатиков. Делал он это с удовольствием и считал, что выполняет долг перед родной православной церковью.

Переодевшись в прихожей, Серов отворил дверь в гостиную, постоял, любуясь, на пороге и шагнул внутрь. Тут находились старинный прадедушкин буфет из мореного дуба со всякими резными финтифлюшками, большой, обитый плюшем диван, шкаф с зеркалом и стулья у круглого стола, тоже из дуба, – все основательное, массивное, прочности неимоверной. Кроме того, был сейф, а на стенах – десятки фотографий, картин и афиш, имевших отношение к семейной истории. Семья их, согласно легенде, происходила от Пьера Серра, внебрачного сына маркиза из Нормандии, бретера и забияки, который, влюбившись в мадемуазель Мари, цирковую плясунью, перебрался с нею в Париж, а затем в Петербург. По настоянию возлюбленной (а вскоре – законной супруги) Пьер овладел полезными профессиями жонглера и метателя ножей и выступал с успехом во многих российских губерниях. От них, от Мари и Пьера, и пошла цирковая династия Серра, пока в двадцатых годах прадедушка Виктор не переменил фамилию на «Серов», оставив память о прекрасной Франции как псевдоним. Мудрым человеком был прадедушка! Вовремя понял, что подозрительный космополитизм и странные фамилии не в моде, ну а псевдоним – он и есть псевдоним. Необходимая вещь для артиста, против которой Чека не возражала.

Серов раскрыл сейф, сунул туда кобуру с пистолетом и пухлый конверт с деньгами, врученный ему Добужинской, потом, насупив брови, уставился в окно. Начало сентября выдалось в Москве солнечным, вечерний свет еще не угас, и афишки, висевшие по обе стороны оконной рамы, так и сияли яркими красками. На одной, послевоенных времен, бабушка Катя порхала над крупом гнедого жеребца, на другой, более свежей, папа Юра шел по канату, а третья, блестящая, глянцевитая, была самой дорогой: тут собралось все их семейство. Папа Юра, мама Даша, сестренка Леночка и сам Андрей, десятилетний, в сверкающем блестками трико гимнаста… Как давно это было! Вроде бы молод еще, а двадцать лет долой…

Он вздохнул, задумавшись о промелькнувшей жизни. Она была пестрой, как конфетти, как коврик, сшитый из цветных обрезков ткани. Вроде бы никто не сомневался, что Андрюша станет цирковым и семейной традиции не посрамит – все при нем было, и сила, и ловкость, и кураж… А получилось иначе. Совсем иначе! Окончил цирковое училище, срочную отслужил, вернулся в Москву – и понеслось… Все в начале девяностых вдруг переменилось: рубль не рубль, страна не страна, артист не артист! Рубль упал ниже прежней копейки, страна рассыпалась, а что до артистов, особенно цирковых, так у тех животы прилипли к позвоночнику. Почетная профессия, но есть да пить тоже надо, тем более гимнасту-акробату. У Леночки и Володи-канатоходца, супруга ее, уже намечалось прибавление семейства, и Серовы, стесненные нуждой, замотанные грошовыми халтурками на всяких утренниках, уже помышляли о том, чтобы продать прадедову квартиру и перебраться куда-нибудь на московскую окраину. Удерживало одно: понимали, что деньги проживут и останутся ни с чем в хрущобах. Подвернулся, однако, ловкий импресарио, сколотил труппу, вывез в Германию на гастроли, а затем в Италию и Францию. Два года Серовы с ним таскались – из Гамбурга в Мюнхен, из Мюнхена в Милан, из Милана в Бордо… Жили, как цыгане, то в вагончиках, то в отелях пятого разряда с клопами под подушкой. Андрей был занят в пяти или шести аттракционах – стрелял, метал ножи, жонглировал, работал с першем, изображал то клоуна, то униформиста в чужих номерах. Потом вроде удача блеснула – контракт в Нью-Йорке предложили, выгодный, трехлетний, с возможностью продления. Но тут уж Андрей взбунтовался, почувствовал, что жизнь проходит зря и что метать ножи ему поднадоело. Мама с Леночкой плакали, Володя окрысился – номер, мол, разрушаешь, но отец, тяжело вздохнув, сказал: на родине и вороний грай кажется пением канарейки. Поезжай, сынок! С тем и расстались; Андрей отправился в Москву, а семья – за океан. Со временем устроились неплохо. Богатая страна – Америка!

Что до Серова-младшего, то он решил разбогатеть – то есть, не отставая от веяний времени, податься в бизнес. Имелись у него хорошая квартира и кое-какие сбережения; окончил он курсы бухгалтеров, открыл фирмешку по торговле импортом, арендовал киоски на трех московских рынках, завез из Польши джинсы и куртки из Турции, но вдруг оказалось, что есть статья, не предусмотренная бюджетом: оплата покровительства. Платить за «крышу» Серов не захотел, рассчитывая, что физическая подготовка у него на высоте; купил на всякий случай пистолет и стал таскать за поясом обрезок водопроводной трубы. Но на него никто не покусился, просто однажды киоски спалили со всем товаром.

Очень это его обидело. Думалось по молодости лет, что хуже беспредела не бывает, но власти он в потворстве не винил. Дело завели как положено, виновных не сыскали, однако объяснили, что время нынче лихое, стреляют то журналиста, то депутата, и на этом фоне три киоска с куртками и джинсами – мелочь, даже совсем ерунда. Ну, а коли есть желание установить порядок, так приходи и устанавливай! В рамках закона, разумеется, зато своими собственными руками.

Серов это выслушал, принял за чистую монету и пошел служить.

Ноги у него были быстрые, руки ловкие и голова не пустая – как-никак, в торговле повертелся, плюс три европейских языка, владение оружием и общая интеллигентность. К тому же еще московская прописка и никаких посягательств на казенную жилплощадь. С такими данными направили его на курсы, потом в Высшую школу милиции, и не прошло трех лет, как получил Серов лейтенанта и был зачислен в уголовный розыск. Там, однако, не прижился, перешел в ОМОН, попал в Чечню, воевал отважно, но неудачно – в машине горел, едва не расшибся в подбитом вертолете, а под конец и пуля его нашла. Боевые и положенное за ранение не заплатили ввиду недавнего дефолта. Судиться и качать права не стал, ушел. Поработал в ЧОПе, частном охранном предприятии, потом через прежних знакомцев в УГРО выправил лицензию детектива.

Пестрая жизнь… Но скорее не яркий тряпичный коврик и не конфетти, а зебра: полоска черная, полоска белая. А что в конце? – думал Серов, разглядывая семейную афишу. Смотря по тому, откуда полоски считать: если от хвоста – до гривы доберешься, а если от шеи – до задницы.

Он ухмыльнулся, вытащил из сейфа десяток картонных папок и проследовал к магнитофону и компьютеру, в кабинет. Включил то и другое, прослушал запись беседы с Татьяной Олеговной, пустил ее снова, помедленнее, и застучал по клавишам, загружая информацию в компьютер.

Закончив, отпечатал лист, выбрал пустую папку, надписал ее красным фломастером: «Добужинский Константин Николаевич, Москва. Исчез 20 августа 2002 года». Сунул лист в досье, а остальные разложил перед собой.

Кроме дела Добужинского еще три папки были надписаны красным, а пять – синим. Красная пометка – три его неудачи, люди, которых он искал и не нашел, синяя – другие личности, не попадавшие ему в розыск, но тоже словно канувшие в пустоту. Те и другие исчезли необъяснимо, при загадочных обстоятельствах, не связанных с внезапным побегом, похищением или, положим, со сменой личности с целью защиты важного свидетеля. Все подобные резоны исключались; ни один из девятерых не имел отношения к криминалу, не пытался скрыться от врагов, которых, в сущности, не было, и не знал чего-то такого, за что бандиты или секретные службы могли бы содрать скальп и открутить голову. Обычные люди… может быть, кроме одного…

Раскрыв досье, Серов пробежал глазами текст.

Владимир Понедельник из Москвы, красная пометка. Программист. Одинокий, замкнутый, 36 лет; работал в компьютерной фирме «Параграф». Исчез в ночь на 1 января 2001-го, когда встречал в компании друзей первый год миллениума. Вышел покурить к раскрытой форточке на кухню, и больше его не видели. Пропал из квартиры в высотном доме, с семнадцатого этажа…

Наталья Ртищева, город Чехов, Подмосковье. Красная пометка. Врач-терапевт из районной больницы, доброжелательная, общительная. Замужем, мать двоих детей, 42 года. Исчезла в марте 2000-го из ординаторской на глазах пяти коллег. Подошла к двери, но не открыла ее, а словно растаяла в воздухе, как сообщили свидетели. Две врачихи лишились чувств, трое, мужчина и еще две женщины, пришли в состояние шока. Серов расследовал этот случай по горячим следам и снял, как говорится, самые свежие показания. Потом свидетели их изменили (видимо, договорившись меж собой): в новом варианте утверждалось, что Ртищева все-таки открыла дверь и вышла в коридор. Но это никак не объясняло ее пропажи.

Игорь Елисеев, Петербург. Красная пометка. Сотрудник библиотеки Академии наук, историк и филолог, по отзывам – большой эрудит. Неженатый, проживал с отцом и матерью, 24 года. Исчез в ноябре 2000-го из лифта: сел на втором этаже, поехал на пятый и не доехал. Хватились его не сразу, но обстоятельства исчезновения восстановили полностью. Этим случаем Серов занимался по просьбе родителей Елисеева, с выездом в Питер. Потратил три недели, не нашел, от гонорара отказался.

В папках с синей пометкой хранились сведения о более ранних исчезновениях, случившихся с девяносто пятого по девяносто девятый год. Серов подозревал, что такое происходило и прежде, в середине и начале двадцатого века и, вероятно, в других столетиях, но получить информацию и разобраться, где правда, где ложь, было тяжело. Письменным источникам, особенно газетным статьям, он не доверял, а опросить очевидцев давних событий, как правило, не представлялось возможным. Сомнительные данные, граничащие с вымыслом, его не интересовали; достоверность служила главным критерием отбора в его коллекцию необъяснимого.

Максим Кадинов из Челябинска, синяя пометка. Журналист, 45 лет, женат. Исчез в 1995-м, на лыжной прогулке, на глазах супруги и сына-студента… Евгений Штильмарк, Тверь, синяя пометка. Врач, как и Ртищева. Женат, детей не имел, 27 лет. Исчез в 1997-м при выходе из трамвая; свидетелей – около двадцати… Линда Ковальская, Москва, синяя пометка. Экономист, сотрудник налоговой инспекции, не замужем, 29 лет. Исчезла в 1998-м из своего кабинета. Губерт Фрик, Германия, Мюнхен, тоже синяя пометка. Единственный иностранец, и потому – жемчужина коллекции. Не женат, 32 года, литератор и переводчик с русского и польского. Исчез во время Франкфуртской книжной ярмарки в 1996-м, в момент деловых переговоров. Еще одна жемчужина и синяя пометка – Игорь Таншара, Петербург, человек редкой профессии, экстрасенс. Холостяк, большой любитель женщин, 44 года, без определенного места работы. Исчез в 1999-м из шашлычной «Арагви», где выпивал и закусывал в компании друзей. Держал в руке рюмку с водкой; рюмка упала и разбилась.

Этот Таншара казался прагматику Серову весьма подозрительной личностью – как по причине его занятий, так и разгульного образа жизни. Но при детальном изучении он выяснил, что Таншара, имевший трех любовниц и потреблявший спиртное по-черному, не баловался магией и кабинета по штопанью чакр не держал; жил за счет лекций и статеек, печатавшихся в «Аномальной газете» и «Чудесах веры». Собственно, содержали его женщины, но тут не было даже намеков на какие-то претензии, чреватые ревностью, убийством и расчленением трупа. Тем более что исчез он на публике, и три собутыльника клялись, что Игореха распался на атомы по собственной воле или перешел в некую высшую сферу существования.

С Максимом Кадиновым Серов тоже повозился изрядно. Все-таки журналист, щелкопер; мог разнюхать секреты челябинских градоначальников, военного микробиологического центра или, предположим, местных мафиози. Но выяснилось, что Кадинов не занимался ни политикой, ни экономикой, ни военными тайнами, а состоял в штате журнала «Всемирный следопыт», писал очерки о путешествиях на Огненную Землю и Таймыр да рецензировал научно-фантастические книжки. Эти занятия, а также любовь к туризму и лыжным походам были настолько невинными и бездоходными, что оставалось лишь удивляться, чем и как кормилась журналистская семья. Правда, жена Максима работала бухгалтером в частной торговой фирме.

Обозрев свою коллекцию досье, Серов задумчиво прищурился и перевел взгляд на компьютерный экран. Там значилось:

«Добужинский Константин Николаевич, Москва, Мясницкая, 43-15, квартира на третьем этаже. Возраст 41 год, женат, детей не имеет. Образование: мехмат МГУ (1983), специальность – геометрия и топология. Кандидат физико-математических наук (1987), сотрудник Математического ин-та им. Стеклова (до 1993).

В 1993 г. организовал издательство «Горизонты науки» – научная, научно-популярная, компьютерная, юридическая литература и учебники. Преуспевающий бизнесмен. Шесть дочерних фирм, магазин научной книги, типография. Зарубежные поездки, связи с Германией, Голландией, Швецией, Австрией. «Крыша» – вероятно, люди из МВД (работают в службе безопасности его предприятий). Порочащих сведений нет, финансовых либо иных затруднений не испытывал. Примерный семьянин. Исчез 20 августа 2002 года, в 8.10—8.20 утра из ванной собственной квартиры».

Закончив чтение, Серов хмыкнул и почесал в затылке. Что общего у программиста, врача, библиотекаря и издателя? В общем-то ничего, и ситуация не проясняется, если добавить к ним еще одного врача, журналиста, экономиста, немца-литератора и экстрасенса. Можно, разумеется, отметить, что все они люди интеллигентных профессий и находятся в поре расцвета, в возрасте от двадцати четырех до сорока пяти. Но, с другой стороны, разница в поколение и разные семейные обстоятельства: кто холост, кто женат, с детьми или без оных… В профессиональном плане издатель, писатель, журналист и, быть может, экстрасенс Таншара как-то связаны, но у врачей, программиста и двух остальных пропавших литературных потуг не замечалось. Если взять, к примеру, медиков, то и тут контакты маловероятны: Ртищевой сорок пять, опытный терапевт из Подмосковья, а Штильмарк – недавний студент Тверского медицинского, ординатор и дерматолог по специальности. Общего столько же, сколько между курицей и куликом, хотя обе – птицы и обе на «ку»… Издатель – бывший математик и мог быть знаком с программистом, однако вузы кончали разные и по работе вроде бы не пересекались… У программиста фамилия редкая, Понедельник, но супруге Добужинского она ничего не говорит…

Не там ищу, не в той земле копаю – мелькнуло у Серова в голове. Профессии их, видно, ни при чем, как и семейное положение, возраст и место жительства. Другая между ними связь. Что-то они сотворили такое… такое особенное, странное… Может, обидели кого? Организацию «Спектр» из фильмов про Джеймса Бонда? У «Спектра» всякие штучки, конечно, есть… Им распылить на атомы – что плюнуть! Хоть в ванной, хоть в шашлычной, хоть на Франкфуртской ярмарке…

Он усмехнулся, встал и начал кружить по комнате, посматривая на разложенные папки. Четыре с красной надписью, пять – с синей… Вызов его сообразительности… Его хитроумию, самоуважению, искусству, наконец! Он чувствовал, что должен – просто обязан! – преодолеть некий рубеж, пробить стену, мешавшую ему сделаться настоящим мастером. То, что не получилось в цирке, не вышло в торговом бизнесе, накрылось и вытекло кровью в Чечне… Многое было начато и кончилось ничем, скитаниями на чужбине, сгоревшими палатками, нелепой войной, пулей и раной…

«Может, я неудачник? – подумал Серов и стиснул челюсти. – Дитя украденное найти или там парня из секты выручить – это пожалуйста!

Тут фортуна ни к чему, тут бегать надо, трудиться, расспрашивать да разнюхивать, а в нужный миг – в челюсть кулаком и ствол под ребра! Ну, а после хватать и тащить… Понятное дело, простое! А для того, что посложнее, удача нужна. Либо фарт, либо разум, какого бог не дал…»

Не переставая кружить, он сбросил рубаху и, коснувшись спинки стула, сделал кувырок в воздухе. Приземлился на кисти и трижды обошел на руках вокруг стола, приговаривая сквозь сжатые зубы: «Вот это мы умеем… это можем… еще вот ножики метать… и по канату… Запросто!»

Прогнулся, встал на ноги, помассировал шрам на правом боку, подошел к окошку, всмотрелся в синие московские сумерки. Настроение повысилось, как бывало всегда после привычных физических усилий. Почти бессознательно он замурлыкал песенку, одну из тех, что пели в цирковом училище и на срочной службе. Голос у Серова был приятный, и песен этих он знал, наверное, сотни три или четыре.

Мокрый клен за окном,
Дробь дождя на стекле,
Вы зачем о былом
Песню дарите мне?
Кто сказал, что я сдал,
Что мне рук не поднять,
Что я с песней порвал,
Что рюкзак не собрать? [1]

Допел до конца, сложил папки, сунул их в сейф в гостиной и решил, что завтра снова наведается в квартиру Добужинских. Что-то было пропущено, не замечено, оставлено без внимания… Бритва, лежавшая на полочке в ванной? Костюм, который Добужинский собирался надеть в то роковое утро? Портфель с его бумагами? Чашка тонкого китайского фарфора, из которой он пил кофе? Нет, пожалуй, нет… Что-то другое, более важное и значительное…

Может быть, книги в его кабинете?

Словно избавляясь от наваждения, Серов помотал головой и отправился на кухню ужинать.

### Глава 2. Рукопись

Кабинет у Добужинского был просторный, раза в три побольше, чем у Серова. Собственно, не кабинет, а библиотека: вдоль трех стен тянулись застекленные полки с книгами, а у четвертой, в простенке между двух окон, находился письменный стол из палисандра, с резными ножками и бронзовыми украшениями по углам. На столе рукописи, бумаги, пепельница, компьютер, коробки с дискетами – в общем, тот рабочий беспорядок, в котором только хозяину разобраться. Повыше компьютера висит большая фотография в рамке: гора, похожая на конус, голубое небо, белые облака.

– Он часто работал дома? – спросил, озираясь, Серов.

– Работал… – протянула Татьяна Олеговна. Она застыла у дверей, сложив на груди руки и тоскливо глядя на стол, кресло перед ним и полки, забитые книгами. – Уезжал в девять, приезжал в четыре, если не было чего-то срочного, обедал и сидел тут до вечера. Рукописи читал. Все, что выпускалось издательством, читал сам. Иногда, – она поднесла ладошку к глазам, – просил меня прочитать, интересовался, понятно ли написано. Говорил, что главные у нас читатели – женщины и студенты. Смеялся… Говорил, взрослым, мол, мужикам, пива и водки хватает.

– Это он зря, – произнес Серов. – Я вот ни пива, ни водки не пью, а книги иногда читаю. Хотя давно уж не студент.

Он вздохнул, то ли сожалея о прошедшей юности, то ли поражаясь собранным тут книжным богатствам. Полки – сто девяносто погонных метров, библиотека в шесть или семь тысяч томов… Любую школу можно осчастливить.

Не в книгах ли разгадка? В них самих или в любви к ним?

Серов медленно двинулся вдоль стен, разглядывая цветные корешки. Книги стояли в определенном порядке: крайняя секция – труды и учебники по математике, научные журналы и сборники конференций, судя по годам – незабвенных советских времен. Рядом – русская классика: Пушкин, Тургенев, Гоголь, оба Толстых, потом – зарубежная: Диккенс, Мопассан, Гюго, Марк Твен, Шекспир, Фейхтвангер, Сервантес; добротные книги, тоже советского времени, занимавшие всю стену слева от стола. Напротив окон, у той стены, где дверь, располагалась историческая и приключенческая литература, и тут было на что посмотреть: Вальтер Скотт, Джек Лондон, Купер, Майн Рид, Хаггард, Эберс, Сабатини, Конан Дойль и добрая сотня других авторов. Эта часть библиотеки плавно переползала на правую стену, примыкая к секциям с фантастикой. Этим жанром Серов отнюдь не брезговал, однако представить не мог подобного богатства: тут было все, от Ефремова и Стругацких до Хайнлайна, Саймака и Ле Гуин. Дальше – научно-популярные книги по медицине, биологии, астрономии, психологии, менеджменту; в основном переводы, но есть и отечественные. Кажется, все жанры здесь, никто и ничто не забыто, в растерянности думал Серов. Все, кроме дамских романов! Но и они имеются, стоят на полках в коридоре… Поди угадай, что же более всего любил Константин Добужинский! И связано ли это с его исчезновением?

Он оглянулся на Добужинскую, ощущая ее как помеху. Стоит, смотрит, трет глаза, смущает скорбным своим видом… Клиент в процессе расследования лишняя фигура – особенно такой клиент, который уже дал показания и задаток. Тем самым функции его исчерпаны, решил Серов и многозначительно кашлянул:

– Вы, Татьяна Олеговна, идите отдохните. Отвлекитесь чем-нибудь. Телевизор там, книжка…

Руки женщины опустились:

– Я не устала, Андрей. Мне ведь больше не за кем ухаживать.

Тоска в ее голосе кольнула Серова.

– Не отчаивайтесь раньше времени, – сказал он. – И простите меня. Мне нужно остаться одному, посмотреть, подумать. Что-то вертится такое… будто подсказка здесь есть, которую я обязан найти.

Добужинская кивнула:

– Я понимаю. Костя тоже думать не любил, когда за спиной стоят. Пойду кофе сварю. Кофе вы пьете? С коньяком?

– Ведрами, – признался Серов. – Коньяк добавить, размешать, но не взбалтывать.

Женщина слабо улыбнулась и исчезла. Оставшись один, он закрыл глаза, прислушался к гулу машин, что доносился с улицы, и сделал шаг. Пальцы скользнули по стеклу книжной полки. Шаг, еще шаг, еще шажок… Тепло, тепло, еще теплее… Еще не разгадка тайны, но будто преддверие к ней… От стены – той, что с дверью, – тянутся секции фантастики, потом научпоп, а тут… что у нас тут, в самом углу?

Серов приподнял веки. Секция, перед которой он очутился, была самой крайней, украшенной небольшой, с ладонь, карточкой. На карточке змеилась витиеватая надпись: «Книги издательства „Горизонты науки“, 1993—2002 гг.». Прямо перед ним – цветные корешки: «Энциклопедия НЛО» в пяти томах, «История цивилизаций Солнечной системы», «Ангар 18», «Проект „Синяя книга“ [2] и прочее в том же роде.

Вот и ответ, с разочарованием подумал Серов. Наиздавал книжек о пришельцах, они его и сцапали! Похитили прямо из ванной, в ответственный момент бритья… Нацелились какой-нибудь хреновиной с икс-лучами, нажали кнопочку – и трах-бабах! Был Добужинский, и нет Добужинского… Извлекли сквозь пару кирпичных стен прямо на свою тарелку… Отличная гипотеза! Только на кой черт он им сдался? Своих издателей, что ли, не хватает? Или математиков?

Он принялся рассматривать продукцию «Горизонтов науки». Труды уфологов, большей частью переводные с английского и французского, стояли на пятой полке, а четыре нижние были забиты учебниками, справочниками, юридической и компьютерной литературой. Выше располагались книги по менеджменту и издания на популярные околомедицинские темы: как сбросить лишний вес, как излечиться от рака с помощью морковки и как осчастливить себя и всех окружающих, улавливая космическую прану. Таких писаний Серов не читал – у него своей праны было хоть отбавляй.

– Пустой номер! Чушь, ерунда! – пробормотал он раздраженно и подступил к столу.

Фотография, висевшая над компьютером, привлекла его внимание. Сняв ее со стены, Серов убедился, что надписей на обороте не имеется, и стал разглядывать коническую гору на фоне неба и облаков, пытаясь угадать, где и когда был сделан снимок. Памир? Кавказ? Пожалуй, нет; слишком правильная форма у этой горушки, похожей на вулкан. Япония? Тоже вряд ли; пейзаж пустынный, никакого намека на дороги или что-нибудь индустриальное. Скорее напоминает дальневосточную сопку…

Вернув фотографию на место, он осмотрел стол. Кроме компьютера, дискет и пепельницы, тут находилось несколько стопок бумаги – видимо, рукопись, разложенная по главам. Шесть стопок – на дальнем конце стола, а седьмая, самая толстая и еще не прочитанная, – поближе, перед креслом. Текст, к удивлению Серова, не отпечатан, а написан от руки, почерк крупный, скачущий и на редкость неразборчивый. Похоже, Добужинский был человеком, преданным издательскому делу, если решился прочитать сотни страниц, покрытых корявыми буквами… Или испытывал к автору и книге особый интерес?

Что-то прозвенело в голове у Серова, и он застыл над столом в позе борзого пса, унюхавшего дичь. Руки его потянулись к бумажным листам, он вытянул один наугад, пробежал по диагонали, выхватывая слово там, два слова тут, взял другой, третий, четвертый… «Понедельник» – бросилось в глаза. Не просто «понедельник», а с заглавной буквы…

Устроившись в кресле, Серов принялся разбирать непонятный почерк. Брови его сошлись у переносицы, взгляд стал напряженным, лоб прорезала морщинка. «Понедельник» – говорилось в рукописи, а вслед за этим шли другие, уже знакомые имена – «Линда» и «Максим Кадинов». Он прочитал абзац вверху страницы:

«Понедельник предложил сразу отправиться к Воротам, до которых было километров пять или шесть. Но Линда запротестовала, и ее поддержал Максим Кадинов. Мы были уже практически на месте, и торопиться не стоило. Алексей Петрович, шофер и наш проводник, тоже не советовал идти к сопке в седьмом часу вечера, утверждая, что расстояние обманчиво, и тут не пять и не шесть километров, а все десять. Местность была пересеченной, повсюду камни, пни и овраги, и вездеход не мог подвезти нас ближе. Ночевать в его кузове нам не хотелось; решили разбить лагерь до темноты, поставить палатки, сварить еду и чай и посидеть у костра. Мы с Женей, как самые молодые, принялись разгружать вездеход – Алексей Петрович торопился, говорил, что место плохое и ночевать он здесь не желает. Работали мы быстро и с удовольствием. Вообще Женя мне нравится – ему двадцать пять, он старше меня на шесть лет и недавно окончил медицинский институт в Твери. Он…»

Серов прервал чтение, вытер испарину со лба и поднял глаза к потолку. Женя, медик из Твери… Дьявол! Евгений Штильмарк исчез в 1997-м, и было ему двадцать семь… Значит, тут описаны события девяносто пятого года, когда Игорю Елисееву, самому молодому, было девятнадцать…

Потянувшись к стопке с первой главой, Серов перевернул ее и уставился на титул. Название: «Шестеро в аномальной зоне», автор некий И.Е. Кантаров… Что за Кантаров, черт побери? И почему шестеро, если пропавших девять? Ну, восемь, не считая немца Губерта Фрика…

Он сидел, уставившись в исписанные листы и чувствуя, что вот-вот ухватится за хвост загадки. За путеводную нить, которая позволит размотать клубок… Удача! Удача, которой он так жаждал, была готова слететь к нему подобно сказочной птице феникс, мудрой и знающей ответы на любой вопрос. Все ответы, какими бы невероятными они ни показались!

Сердце Серова гулко бухнуло, взгляд обратился к фотографии.

– Алексей Петрович, проводник, не советовал идти к сопке… – медленно произнес он. – А вот и сопка! Осталось лишь узнать, откуда у Добужинского этот снимок и почему он тут его повесил. Для вдохновения, пока читает рукопись Кантарова?

За его спиной раздался шорох, а затем голос Добужинской:

– Кофе готов, Андрей. Принести вам сюда?

– Отставить кофе, – сказал Серов. – Вот что, Татьяна Олеговна… – Он развернулся вместе с креслом и пачкой бумаги на коленях. – Что вам известно об этой рукописи? И о Кантарове И.Е., который значится в авторах?

– С этим сочинением у Кости были неприятности, – промолвила Добужинская после секундного раздумья. – Ну, не неприятности, скорее трудности… Текст поступил давно, два года назад, и Костя все колебался, печатать или не печатать, хотя материал был, по его мнению, очень любопытен. Оставалось неясным…

– Стоп! – Серов поднял руку. – В чем причина колебаний?

– Так я об этом и хочу сказать! Если это, – женщина бросила взгляд на стол, – художественное произведение, выдумки и фантазии, то к тематике издательства книга не подходит. Понимаете, романов, ни детективных, ни фантастических, Костя не печатал, этим другие занимаются. Если же написанное правда, то могла получиться сенсационная книга. Но как проверить, истина в ней или ложь? Костя решил разобраться на месте и полетел на Камчатку. Полетел в июне и был там недели две. Вот, снимок привез… – Ее глаза обратились к фотографии.

– Был в июне на Камчатке и снимок привез… – Лоб Серова пошел морщинами. – Об этом вы мне не говорили!

– А разве это его путешествие важно? За десять последних лет мы весь мир объездили… – Добужинская вздохнула. – Канары, курорты Франции и Испании, Рим, Лондон, Таиланд, Бразилия… Отдыхали вместе два раза в год, не считая случаев, когда Костя ездил по делам. У нас шесть дочерних издательств… Одно в Красноярске, другое в Киеве, третье в Прибалтике… за всем хозяйский глаз нужен…

Рукопись и визит на Камчатку, отметил Серов. Это, похоже, не один, а целых два хвоста загадки! Потом сказал:

– Вы упомянули о трудностях…

– Да, да. Вернувшись, Костя решил печатать книгу, но автор пропал, этот Кантаров из Петербурга. Отправили договор с письмом по его адресу, и ни ответа ни привета. Костя собирался его разыскать, но тут…

Татьяна Олеговна приложила к глазам платочек.

– Какой у него адрес? – спросил Серов. – Могу я на него взглянуть?

– Конечно. Я позвоню в издательство Пал Палычу… это Костин заместитель… Адрес у него или у Маши Гуровой. Она у нас главный редактор.

Хозяйка вышла, а Серов принялся складывать листы рукописи по порядку, мурлыкая под нос: «Сияли звезды голубые, и небо было голубым, и ночи голубыми были, прозрачными, как легкий дым…» Настроение у него тоже было голубым – иными словами, отличным. Он уже представлял, как, ознакомившись с творением Кантарова, раскроет тайну десятка исчезнувших и найдет их, найдет непременно, живыми или мертвыми. Лучше бы, конечно, живыми… Трупов Серов повидал немало, и когда его розыск заканчивался мертвым телом, прикованным к батарее, испытывал чувство вины. Оно являлось совершенно иррациональным, однако мучило его – не успел, не смог отыскать вовремя… И в данном случае такой исход не исключался – ведь все его реальные и виртуальные клиенты, за исключением Добужинского, пропали давно, кто год, а кто и семь лет назад.

Вернулась Татьяна Олеговна с клочком бумаги в тонких пальцах. Серов уже догадывался, что предстоит ему услышать.

– Пал Палыч поднял переписку… И знаете что, Андрей? Автор рукописи вовсе не Кантаров, а Игорь Елисеев. Юноша, совсем еще молодой… Кантаров – его псевдоним, а адрес…

– Адрес мне уже не нужен, – сказал Серов. – Если позволите, Татьяна Олеговна, я его труд заберу с собой. Он связан с исчезновением вашего мужа.

Глаза женщины расширились, губы задрожали:

– Правда? И вы… может быть, вы найдете Костю?

– Может быть, – буркнул Серов. – Важно, что я найду – Константина Николаевича или… Ну, не будем думать о плохом.

Он сунул рукопись под мышку и направился к двери.

* * *

Детальное знакомство с сочинением Игоря Елисеева заняло весь оставшийся день, всю ночь и утро. Теперь Серов понимал, что объединяет исчезнувших странников по аномальным зонам: все они, даже Линда Ковальская, прозаический налоговый инспектор, являлись страстными поклонниками идеи о том, что Земля посещается пришельцами из космоса. Веривших в это было в России несколько сотен, а в мире, по-видимому, не один десяток тысяч, и все они принадлежали к тому или иному клубу, неформальному объединению или солидной организации вроде Космической Церкви со штаб-квартирой в Калифорнии. Клуб Елисеева был много скромнее; к нему относились, возможно, семьдесят или сто человек, жителей средней полосы России, Прибалтики и Урала, называвших себя «контактерами». По их мысли, инопланетяне (безусловно – телепаты) не отказывались от контактов с землянами, но осуществляли связь не с правительствами, а лишь со своими избранниками – так сказать, в индивидуальном порядке. Им передавались сообщения о возможных катастрофах, чреватых глобальным экологическим кризисом, и полные гуманности рекомендации: не пора ли прекратить резню и драку, объединиться в мировом масштабе, навести на планете порядок и, приобщившись к Высшему Разуму, заняться исследованием Метагалактики. Кроме этих полезных советов инопланетники, случалось, делились сведениями о своих делах, о том, откуда они прилетают и что творится на Млечном Пути. Эти данные были весьма противоречивы; к одним контактерам доходили послания, полные братской любви и дружбы, к другим – предостережения и неприкрытые угрозы. Все, вероятно, зависело от взглядов на жизнь – контактеры, как и обычные люди, делились на оптимистов и пессимистов.

Телепатические сеансы связи с космосом происходили обычно по месту жительства, но бывало и так, что пришельцы посещали Землю, сообщая об этом заранее и требуя, чтобы в пункте высадки их поджидала делегация. По неизвестным причинам пункты были постоянными, носившими название аномальных зон, которых насчитывалось восемь: гора на Аляске, Гималаи, Бермудский треугольник, река в Месопотамии, плато Танезруфт в Сахаре, Варангер-фиорд в Норвегии, а также камчатская сопка Крутая и приток Печоры в Пермской области. Все территории малодоступные, и потому вопрос о встрече с инопланетным разумом нередко был предметом споров: одни контактеры утверждали, что рандеву состоится тогда-то и там-то, другие – что эти вести ложные и беспокоиться, собственно, не о чем.

Но в девяносто пятом все сошлись в едином мнении, что встреча непременно состоится, на сей раз в камчатской аномальной зоне. В рукописи Елисеева были тексты семнадцати посланий на эту тему, полученные в Риге, Москве, Петербурге и Твери, и в каждом говорилось, что встреча чрезвычайно важная, можно сказать, судьбоносная для всей цивилизации, ибо землянам будут открыты кое-какие галактические тайны. Участвовать в ней вызвались шестеро: москвичи Понедельник и Ковальская, Женя Штильмарк из Твери, два петербуржца, Таншара и студент Елисеев, а также Кадинов, челябинский журналист. Елисеев подробно описывал, как были собраны деньги на экспедицию, какое приобрели снаряжение, как долетели до Петропавловска-Камчатского и наняли в леспромхозе «Пролетарский» вездеход. Машина, в сущности, являлась приложением к водителю Минькову, мужику бывалому, изъездившему вдоль и поперек южную часть полуострова. Доставив путников к сопке и указав нагромождение скал, похожее на гигантские ворота, он развернулся и уехал, ибо, по его словам, место тут было поганое, никак не подходящее для ночлега или туристских экскурсий. Члены экспедиции разбили лагерь, а утром, в условленный час, были у скальных ворот, где, согласно космическим телепатемам, намеревались приземлиться гости. Однако небесный эфир был спокоен, и они решили, что перепутали дни. Но завтра тоже ничего не случилось, и Линда, погрузившись в транс, сказала, что встреча отменяется – мол, в созвездии Стрельца сгустились негативные энергии. Пробыв у сопки трое суток и дождавшись Минькова, экспедиция вернулась в Петропавловск, затем – к местам прописки, и говорить было бы не о чем, если бы не сны. Причудливые сновидения, особенно яркие у Ковальской и Таншары, описывались Елисеевым подробно – он, вероятно, опрашивал бывших спутников и вел дневник. В эти главы, составлявшие большую часть рукописи, Серов не слишком вдавался, отбросив фантазии и сосредоточившись на фактах: где побывали, когда, в какой компании. Самым любопытным он посчитал эпилог, в котором сообщалось, что четверо из шести контактеров таинственно исчезли. По мнению Елисеева, то была кара инопланетян, желавших, чтобы о камчатской экспедиции и снах проинформировали человечество. По этой причине он и взялся за перо.

– Однако ни себя не спас, ни Понедельника, – резюмировал Серов, переворачивая последнюю страницу. Он потер уставшие глаза (почерк у Елисеева был жуткий), отправился на кухню, сварил и выпил кофе. Затем, соорудив несколько бутербродов с сыром и ветчиной, вернулся в кабинет и, мерно работая челюстями, стал подводить итоги. Это было нелегким занятием, ибо в его душе сошлись в рукопашной прагматик и авантюрист. Прагматик ни в какие контакты не верил, равным образом как в телепатию, летающие тарелки и пришельцев из космоса. Прагматик полагал, что в клубе контактеров сплошные лохи и веники, которые морочат друг друга, а заодно и себя. Либо дурачки, либо фанатики, и факт, что шестеро из них гостили в аномальной зоне, никак не связан с их исчезновением – даже если приплюсовать издателя Добужинского. Тем более что исчезали они в разное время, хотя и при сходных обстоятельствах.

Так говорил прагматик; авантюрист же, взяв его за грудки и как следует встряхнув, коварно ухмылялся: а вдруг?.. Единственное возражение, но за ним тянулась длинная цепочка следствий и выводов. Хрен с ними, с инопланетянами, размышлял Серов, но вдруг в этой зоне у сопки Крутой есть что-то неизвестное науке? Какой-нибудь вирус, что превращает человека в пар… Бред, ерунда? Ну, это как посмотреть – лет двадцать назад никто не слышал о СПИДе или атипичной пневмонии… кстати, о вакуумных бомбах и электронном деструкторе тоже не слышали… А посему и – вдруг в этой чертовой зоне водится какой-то вирус, или геомагнитное поле там особое, или иной феномен… Опять же сны! Сны!

Серов потянулся к телефону, чтобы позвонить Добужинской и узнать, не посещали ли ее супруга странные видения, потом хлопнул себя по лбу, отправился к сейфу, вытащил пару досье с красной и синей пометками, раскрыл их и отыскал нужные номера. Затем принялся накручивать телефонный диск – звонил в Мюнхен, фрау Ильзе Фрик, матери Губерта. С нею он познакомился заочно, когда года полтора назад, положив начало своей коллекции, просил сообщить все обстоятельства исчезновения сына.

Старушка оказалась дома.

– Это Андрис из Москвы, – произнес Серов на приличном немецком. – Тот самый детектив, который интересовался трагическим случаем с Губертом. Вы меня помните, фрау Ильзе?

– Да, – послышалось в трубке. Потом – тяжелый глубокий вздох. – Я… я помню. Вы хотите мне что-то сообщить? Что-то новое о Губерте?

– Не сообщить, но спросить. Скажите, ездил ли Губерт на Аляску? Или, может быть, в Гималаи, Ирак, Сахару, Норвегию? – Помолчав, он добавил: – Это важно, фрау. Я полагаю, такая поездка связана с тем, что с ним произошло.

Голос фрау Ильзе был тихим, но вполне различимым:

– Мой мальчик ни разу не покидал Европы. Был в Италии, Франции, Испании… В Норвегии тоже был. На самом севере, в Вадсе, в девяносто четвертом году. На Скандинавской конференции уфологов.

– Уфологов… вот как… – протянул Серов. – И долго она продолжалась?

– Дня три или четыре, но он не сразу возвратился. Простите, Андрис, я уже начинаю забывать… Губерт был таким любопытным… Кажется, он посетил какое-то особое место… рассказывал, как там пустынно и красиво… море, сосны, скалы…

– Спасибо, фрау Ильзе, вы мне очень помогли.

Осведомившись о ее здоровье, Серов положил трубку и достал из ящика стола увесистый атлас. Как и ожидалось, город Вадсе нашелся на морском берегу, прямо у входа в Варангер-фиорд. Никакой аномальной зоны на карте отмечено не было, но, надо думать, ее координаты не являлись тайной для норвежских уфологов. В общем, не оставалось сомнений, куда ходил любопытный Губерт.

Хмыкнув, Серов снова повернулся к телефону и стал звонить супругу Ртищевой. Казалось, она никак не связана с пришельцами и контактерами, но кто мог знать наверняка? Только близкие, муж или дети…

Ртищев тоже его помнил. Еще бы не помнить! Розысками Натальи Серов занимался месяца два, не отрываясь, впрочем, от других своих дел, но от гонорара отказался. Он вовсе не был бессребреником, но исповедовал твердый принцип: тот, кто платит, должен что-то получить. Лучше живого человека, пусть временами покалеченного или не в себе, а если таковой отсутствует, хотя бы труп. Плохое утешение, но есть что схоронить… От Натальи и этого не осталось.

– Могу быть чем-нибудь полезен, Андрей? – поинтересовался Ртищев.

– Несомненно. Скажите, Наташе не случалось бывать на Камчатке?

– Это имеет отношение к вашему расследованию?

– Да.

Молчание. Видно, Ртищев перебирал прожитые с женой годы, а было их немало, побольше двадцати. Наконец он сказал:

– Уверен, что на Камчатку она не ездила. Что ей там делать, Андрей? Она ведь врач больницы… была врачом… Командировки – редкость, а отдыхали мы всегда вместе. С нею, с детьми…

– Чем она увлекалась? Случайно не уфологией? Пришельцами из космоса, летающими блюдцами и прочей хренотенью?

Ртищев сухо рассмеялся:

– Думаете, ее пришельцы похитили? Ну, тогда это был односторонний интерес! Наташа была очень практичным человеком. Если чем и увлекалась, так туризмом и спортивным ориентированием. В ранней юности, еще в Перми.

Так-так! – поразился Серов. В Перми! Надо же! А ведь это есть в Натальином досье – ее отец-майор служил в Перми, и школу там она окончила. Знал, да как-то подзабыл… Правда, об увлечении туризмом ничего в досье не сказано. А в свете последних событий это любопытнейший момент! Куда туристы не залезут, особенно юные!

– Спасибо, – молвил он в трубку. – Пермь меня вполне устраивает. Не меньше, чем Камчатка.

– Есть какие-то новые соображения? – тихо осведомился Ртищев.

Боль и надежда в его голосе кольнули Серова:

– Еще не знаю. Узнаю, сразу сообщу.

– Ну, бог в помощь… и вам, и мне…

Зазвучали быстрые гудки отбоя. С минуту Серов глядел на телефон, прокручивая в голове полученные сведения. Последние двадцать минут и два разговора разительно переменили ситуацию: был вариант шесть плюс один, а нынче к нему добавились еще две единицы. Очень важные – даже, пожалуй, решающие! Шесть человек посетили сопку Крутую и исчезли, а вслед за ними – Добужинский; это, конечно, веский факт. Но оставались еще Фрик и Ртищева – и вот выясняется, что один бывал в норвежской зоне, а другая, вероятно, в пермской. Уже не просто факт, который толкуется так или этак, а очевидное обстоятельство, и мимо него не пройдешь! Как ни крути, а что-то в этих аномальных зонах есть, в них ли самих или в людях, которые их посещают, или же в том и другом… Вот бы разобраться! Считай, мировая сенсация!

Серов усмехнулся, снова поднял трубку и позвонил в справочную аэропорта. Билеты на Петропавловск-Камчатский еще были, вылет – завтра утром, в семь. Проверив, что паспорт в бумажнике и денег хватает, он поднялся и вышел из дома.

### Глава 3. Аномальная зона

Путь до сопки Крутой оказался неблизким – они отмахали больше двухсот километров сначала на восток, потом на север по шоссе на Шаромы, к переправе через реку Камчатку. За рекой Петрович – так велел звать себя Миньков – снова повернул к востоку, и четыре с лишним часа вездеход стонал и выл на рытвинах и ухабах, изображавших то ли дорогу, то ли просеку в лесу, то ли тропу, какой олени и лоси ходят к водопою. Вид был чудесен – матерая тайга, деревья, чуть тронутые осенней желтизной, живописные скалы и валуны, но тряска и надсадный рев двигателя мешали наслаждаться пейзажем. Беседовать и то было трудно, хотя Петрович оказался мужиком говорливым.

Было ему порядком за пятьдесят, и хотя всю жизнь он прожил здесь, на краю мира, оторванности от цивилизации в нем не ощущалось. Скорее, наоборот; он живо интересовался всем, что происходит на Большой земле, и на все имел свое мнение. Пока добирались по приличной дороге к Шаромам, Миньков успел осудить международный терроризм, политику Буша-младшего, чеченских сепаратистов и руководство леспромхоза – за то, что денег ни хрена не платят. Затем он подробно поведал о махинациях местной рыбной мафии, о разграблении лесных богатств, о холодах в студеную зимнюю пору, когда вода в сортире замерзает, а после начал строить планы, как вывести Россию вообще и Камчатку в частности из кризиса. Но так он развлекал Серова только до Шаром; дорога за рекой была такая, что они оба лишь лязгали зубами да чертыхались.

Это удовольствие, то есть дорога туда и обратно, обошлось Серову в смешные деньги: сотня баксов водителю и двести – директору леспромхоза.

За эту сумму Петрович был обязан доставить его к Крутой и забрать обратно дней через пять, когда завершится намеченная рекогносцировка. В чем она будет заключаться, Серов не знал. Его милицейско-цирковое образование не включало работу с приборами, и никаких представлений о том, как измеряют магнитное поле Земли или делают биохимический анализ почвы, у него не имелось. Скорее всего, прикидывал он, нужно побродить по окрестностям, осмотреть то место, где разбивали лагерь контактеры, пройти по их следам, хотя сомнительно, чтобы они остались, все же семь лет прошло.

Но Добужинский был тут недавно, и какие-то знаки его присутствия могли сохраниться – вдруг наведут на верную мысль!

О том, что, кроме верной мысли, Серов может и сам подхватить инфекцию или схлопотать другую неприятность, он как-то не думал. Азарт погони и поиска возбуждал его, прагматик ударился в бегство под натиском авантюриста, и это странным образом дарило Андрею чувство свободы и раскрепощенности. Впрочем, логика тоже не бездействовала; было ясно, что предстоит огромная работа – собрать информацию хотя бы о тех, кто побывал в камчатской и пермской зонах, выяснить, в порядке ли они или таинственно исчезли, разузнать, что им мерещилось в снах. Затем сопоставить сроки между посещением и исчезновением, которые весьма различны – от пары месяцев у Добужинского до двадцати пяти лет, как в случае Натальи Ртищевой. Может быть, тут есть закономерность, но на девяти примерах ее не установишь, нужна статистика посолиднее. Люди любопытны, а это значит, что ходят они и здесь, и в Перми и пропадают потом при непонятных обстоятельствах. Пожалуй, сотня наберется за полвека, прикинул Серов, в очередной раз лязгая зубами.

Подкинуло круто – он стукнулся макушкой о потолок кабины. Петрович покосился на него, буркнул: «Держись, паря, скоро приедем. Щас полегше будет». И в самом деле, дорога пошла вверх, лес начал редеть и расступаться, а горы, маячившие вдалеке, словно прыгнули навстречу, явив зелено-золотое убранство склонов и скалистые снежные вершины. Снег, подумал Серов, начало сентября, а тут уже снег! Впрочем, в этой суровой земле снега могли быть вечными – горная цепь, к которой они приближались, была километра три высотой.

– Здоровые, дьявол! – пробормотал Серов.

– Чего?

– Горы, говорю, высокие. Где тут Крутая?

– Она, Андрюха, впереди. Десять кэмэ проедем, десять пехом пройдешь. Помене прочих будет, однако, мать ее, обрывиста! Наверх еще не залезали.

Теперь Серов разглядел бурую сопку на фоне горного хребта.

Она напоминала конус, воздвигнутый рядом с более крупными собратьями; редкий лес, ивняк да ольшанник, подступал к ее подножию, а дальше, словно контрфорсы гигантских замковых стен, возносились базальтовые утесы. Небо над ними было блеклым, цвета полинявших джинсов, и тянулись в нем, спеша к Охотскому морю, белые облака. Дикая, но величественная картина! Хоть Серов и потаскался по свету, а такого еще не видел.

Задыхаясь и кашляя, вездеход вполз на пригорок с плоской вершиной. Петрович заглушил мотор, потянулся с хрустом и распахнул дверцу кабины:

– Прибыли, паря! Вылезай! Я с тобой часок передохну да обратно почапаю. Добраться бы в Шаромы засветло… Там и заночую.

– Ночуй со мной, – сказал Серов, выгружаясь и вытаскивая рюкзак, тючок с палаткой и ящик с консервами. Одет он был по-походному: джинсы, ковбойка, штормовка, высокие ботинки на ребристой подошве. К рюкзаку были принайтованы топор, котелок и нарезной карабин, одолженный ему директором леспромхоза. Так, на всякий случай. По словам директора, в предгорьях шатались медведи.

– Не-а. – Петрович сел на пенек, вытащил сигареты, закурил. – Ночевать я тут не буду, а ежели чаем угостишь, не откажусь. Тут ручеек под холмиком… Сбегай за водой, а я костерок разложу.

Когда Серов вернулся, костер уже пылал. Они заварили чай, открыли банку сгущенки и еще две, с мясными консервами, поели, глядя, как солнце медленно плывет вниз над горным хребтом. Прилегли на теплой земле у костра.

– Что ночевать-то не хочешь? – спросил Серов. – Палатка у меня большая.

– Зато место хреновое. Дело твое, Андрюха, кто деньги платит, тот и барин, но шкандыбать сюды на прогулки я бы не стал.

– Почему?

– А ты послухай… послухай, говорю… Птиц слышишь? Или каких жуков?

Серов прислушался и покачал головой. Тишина и правда царила мертвая, только шелестели время от времени на ветру деревья.

– Во! – сказал Миньков, многозначительно поднимая палец. – Ни птиц тут, ни зверья, ни пчелки завалящей… Карабинчик ты зря с собой прихватил, не бродят тут мишки. Во всей округе пустота.

Они помолчали, потом Серов, сунув в огонь пару сухих ветвей, спросил снова:

– Водил сюда многих, Петрович?

– Нынешний год ты второй. Приезжал из ваших краев, из Москвы, мужик, богатый, важный… Одно слово – бис-мес-мент! Меня подрядил да Кольку Лохмача. Колька с ним тут остался, прислужником – костер жечь, воду таскать, жратву готовить… Видишь, вон проплешина? Так это их кострище. А палатку ставили под той ольхой, где земля помягше.

Серов встрепенулся:

– А где этот Колька теперь? Ничего с ним не случилось? Такого, знаешь ли, странного?

– Что с ним будет!.. Пьянь и рвань! Насосется, влезет в драку, морду разобьют, вот и все тебе странное. Страньше этого с ним не бывает.

– Того москвича богатого не Константином ли Николаевичем звали? Добужинский по фамилии?

– Он, – кивнул Петрович. – Знакомец твой?

– Да. – В подробности Серов не пожелал вдаваться. – Но ты ведь не только с ним сюда ездил? Были и другие любопытные?

– Были, как не быть! Лет шесть али семь назад целая команда, парни и бабенка с ними… И до них были, и после них, но по одному, как ты, либо по двое. В девяносто девятом… – Петрович задумчиво потер небритую щеку, – нет, в девяносто восьмом еще команда подвалила, четверо, с Нижнего Новгорода, кажись. Но этих не я возил, эти вертушку нанимали. Сурьезные мужики! Всякой техники навезли – двадцать ящиков! Васька-вертолетчик говорил, мерить тут что-то собирались.

Серов приподнялся, сел, скрестив ноги:

– Вот что, Петрович… Ты заработать хочешь?

Вздрогнув, Миньков подозрительно уставился на него:

– Кто ж не хочет… Я не пьянчужка Лохмач, у меня семейство есть, и всякая деньга не лишняя… Только я тут не останусь, хоть озолоти! Не останусь, паря!

– Да я не о том, – сказал Серов, с досадой махнув рукой. – Ты мне список составь, кого сюда водил. Имя, фамилия, из какого города… в общем, все, что припомнишь. С Васькой-вертолетчиком потолкуй о тех четверых, из Нижнего… Десять баксов за голову плачу. Согласен?

– Ну! – Петрович расслабился. – Список – это можно. Это, брат, другое дело. Сам я не мастак писать, однако продиктую, а Ксюшка, дочка моя, запишет. Память-то у меня хорошая… И с Василием потолкую. А делиться с ним надо?

– Не надо. Хочешь, так пива ему поставь. Пиши список, только по-честному, лишнего не сочиняй.

Кивнув, Миньков поднялся и направился к вездеходу. Чихнул двигатель, потом взревел, машина развернулась и, набирая скорость, покатилась с пригорка. Серов, повернувшись к ней спиной, неторопливо распаковал палатку, вытащил спальник и занялся обустройством лагеря. К тому времени, когда солнце скрылось за горами, палатка уже стояла, имущество было разложено по карманам, у костра громоздилась куча хвороста, а в котелке булькало варево, тушенка с пшенной кашей. Осмотрев карабин, Серов пальнул в воздух, убедился, что оружие в порядке, и сунул его под рюкзак, рядом со спальником. Место, может, и безлюдное, ни зверей, ни птиц, но береженого бог бережет…

Он поужинал, залез в палатку и уснул.

* * *

Утром, при ярком свете, Серов больше часа осматривал вершину пригорка. Место тут было слегка возвышенное, около воды и ольшанника с сухостоем, по всем параметрам пригодное для лагеря, конечная точка автомобильного маршрута, дальше которой проехать нельзя. Тут, вероятно, все и останавливались, не исключая прибывших вертолетом нижегородцев, от которых остались в кустах обрезки проводов, разбитый амперметр и кучка старых батареек. Еще Серов обнаружил десяток ржавых консервных банок, бутылку из-под водки «Сибирская», дюралевый колышек от палатки и полусгнившие газетные обрывки. Все это, как и темные проплешины кострищ и вырубленный кое-где ольшанник, было явным доказательством того, что сопку Крутую посещали, посещают и, вероятно, будут посещать.

Природа людская полна противоречий, думал Серов, шаря под кустами и в жухлой траве. Кто в бога верует, кто в пришельцев, кто в Атлантиду или Шамбалу, а расскажи им про эти исчезновения – засмеют! Где это видано, чтоб человек растаял без следа! И почему? Лишь потому, что побывал в определенном месте, здесь, у этой сопки, или, положим, в Перми, в норвежских горах и прочей глухомани, куда не всякий забредет! Может, одни идиоты и забредают? Генетический дефект у них такой, а аномальная зона с ним резонирует, и в результате – пафф! – и нет придурка. Вот Колька Лохмач, нормальный парень, пьянь да рвань, и с ним ничего плохого не случилось, кроме битой морды… Хотя не факт; сейчас не случилось, но может случиться в будущем.

Серов пожал плечами, прихватил карабин и флягу с водой и начал спускаться с пригорка. Местность между ним и сопкой поросла корявыми деревьями и для любого транспорта была совершенно недоступной. Имелись тут овраги и большие камни, торчавшие из земли, скользкие предательские откосы, покрытые гниющей листвой, ямы и упавшие деревья, но в общем и целом для человека молодого и в хорошей форме неодолимых препятствий не было. Пробираясь этой чащобой, Серов то и дело узнавал ориентиры, описанные Елисеевым, – приметный валун, похожий на моржа, ручей в глубоком овраге, холм с расщепленным стволом сосны, плоскую каменную плиту, похожую на надгробье могилы почившего великана. Чувствовал он себя отлично, никаких вредоносных вирусов или иных феноменов не замечал и одолел нелегкий путь за два часа. Если что тут и казалось странным, так это тишина, какой не бывает в лесу, а тем более в дикой местности, свободной от дорог, заводов и домов. Тишина Серову была неприятна; повоевав в Чечне, он относился к ней с подозрением.

Ничего плохого, однако, не произошло, и, выбравшись из чащи, он поднялся по крутому косогору прямо к скалам. Две из них выдавались вперед, точно пара столбов, подпирающих сопку; над ними нависал карниз, склон горы между скалами был гладким и отвесным, так что все образование в самом деле напоминало гигантские врата. Ровная площадка под ними носила следы человеческого присутствия: тут валялись раздавленная пластиковая бутыль, рваная подметка и две пустые банки из-под краски. На темной каменной поверхности виднелась надпись: «Понедельник, Кадинов, Штильмарк, Ковальская, Таншара, Елисеев, 1995 год». Взглянув на нее, Серов с неодобрением покачал головой и буркнул:

– А вот об этом, друг Елисеев, у тебя не написано. Нехорошо!

Добро бы в Крыму отметился или на Кавказе… А тут как-никак аномальная зона, святое место!

Но, после недолгих поисков, он ничего аномального не обнаружил, кроме еще одной надписи: «Чередниченко, Невинный, Шуйский, Манин. Нижегородский политех, 1998». Срисовав ее в блокнот, Серов с минуту размышлял, платить ли Петровичу за эту четверку; потом решил, что сорок баксов деньги невеликие и скупиться, пожалуй, не стоит.

Он посмотрел на солнце, потом на часы и выяснил, что уже перевалило за полдень. Часы у Серова были отменные, самозаводящиеся, швейцарский брегет «Орион» на пятнадцати камнях, коему не страшны ни огонь, ни вода, ни медные трубы. Памятные часики, дар того клиента, который прислал к нему Добужинскую. Ценный подарок, но и причина к тому была – сына Сергея Егоровича Серов вытащил из такой клоаки, что страшно вспоминать.

Прищурившись, он снова поглядел на солнце, потом окинул взглядом каменные врата и расстилавшийся у подножия сопки пейзаж. Овраги, ручьи, валуны, кривые сосны да ольшанник… Девственная картина! Если, конечно, не считать надписей на скале, банок, бутылок и всего прочего.

Шагая по площадке у ворот, почти не разжимая губ, Серов замычал:

Капитан Беринг открыл наш дикий берег,
Что за чудо-капитан!
И в этот берег дикий стучит волною Тихий,
Ужасно тихий океан…

Площадка кончилась довольно глубоким, метров восьми, обрывом.

С другой стороны был такой же обрыв. Серов остановился и сплюнул в миниатюрную пропасть. Ну, и где искать? Что искать? На сопку лезть бессмысленно, никто на нее не взбирался, ибо маршруты всех экспедиций кончались здесь, рядом со скальными воротами. Трещин или таинственных пещер не замечается, нет и следов приземления инопланетян: ни отпечатков посадочных модулей, ни выжженных в траве кругов, ни непонятных артефактов – скажем, ржавого бластера, брошенного за ненадобностью… Есть подметка. Может, от сапога пришельца? Хотя не похоже – цифры и буквы на ней просматриваются вполне земные. Сорок четвертый размер, фабрика «Скороход»…

Задрав голову, Серов уставился в небо – вдруг оттуда придет какое-то откровение? Телепатема, ментальный импульс или незримый луч, который пометит его в качестве объекта похищения? Он даже подпрыгнул и помахал рукой, чтобы его заметили с орбиты, но небо оставалось просто небом, бездонным, блекло-голубым и молчаливым. Видимо, Андрей Серов, тридцати лет от роду, бывший цирковой, бизнесмен и боец ОМОНа, а нынче сыщик, не представлял для пришельцев никакого интереса.

Тем не менее Серов обшарил площадку еще раз, спустился вниз и минут сорок рыскал в зарослях ольшанника, попутно стараясь выдумать причину отсутствия зверья, насекомых и птиц. Наконец решил, что пернатым тут не прокормиться, так как ни ягод нет, ни мошкары, а для четвероногих местность сильно пересеченная. Камни, кусты, канавы, ямы… Тут лось копыта потеряет, да и рога заодно!

В лагерь он вернулся часам к четырем, перекусил, а после обеда его посетила новая мысль. Таинственные дела обычно вершатся в темноте, опять же Луна восходит, а на ней, быть может, пришельцы и устроились. Ворота у сопки для них ориентир; сидят на Луне и поджидают, не появится ли в нужном месте контактер. Обследуют его какими-то лучами, решат, что в принципе подходит, только должен пару лет дозреть, внедрят секретный передатчик, и в нужное мгновение – бац! Где стоит, оттуда и утащат – из ванной, лифта или из шашлычной. Чем не гипотеза?

Посмеиваясь над собой за эти нелепые мысли и напевая песенку «Ты у меня одна, словно в ночи луна, словно в степи сосна, словно в году весна», Серов, однако, собрался. На этот раз он прихватил с собой спальник, топор, котелок, заварку чая, сухари и консервы. Затем повторил свой утренний маршрут и прочно обосновался у ворот на площадке: натаскал и нарубил хвороста, нарвал травы для подстилки под спальником, развел огонь, вскипятил чай, поужинал и сел у костра, обозревая ночное небо. Оно в отличие от дневного казалось более живым и многообещающим: звезды, луна, сгущение Млечного Пути, темные загадочные бездны космического пространства… Но, как и ясным днем, небо было молчаливо.

– Может, сон какой приснится… – пробормотал Серов, стащил штормовку и ботинки и устроился в спальнике.

Так он и провел еще четыре дня, пока не приехал Петрович на своем громыхающем вездеходе. Сны ему снились, но не космические, а связанные с его расследованием: то Елисеев шептал на ухо, что есть в его рукописи тайная часть, в которой все объяснено, то Губерт Фрик приглашал прогуляться в горы над Варангер-фиордом, обещая представить разумному спруту с Венеры, то экстрасенс Таншара подмигивал из окошка шашлычной «Арагви», звал в компанию и намекал, что не худо бы отправиться к девочкам. Были сновидения и с более сложным сюжетом; не раз он видел, как плачущая Татьяна Олеговна затаскивает в ванну мужнин труп и, окропив его царской водкой, спускает сожженный прах в канализацию. Забавные сны! В иных обстоятельствах Серов бы над ними посмеялся, но сейчас приходившие к нему сновидения лишь раздражали. Наконец явился Петрович, отвез его в город, и там, недовольный и хмурый, он сел в самолет.

* * *

В салоне было прохладно, и штормовку Серов не снял. Когда «Ту», пробив облака, поднялся в голубое небо, он вытащил из кармана блокнот с вложенным в него листком, посланием от Петровича, развернул его и внимательно изучил список. Память у проводника-водителя была хорошей, и, очевидно, с Васькой-вертолетчиком он был в отличных отношениях: восемнадцать имен, а иногда и фамилий, включая нижегородскую группу. Если все эти люди исчезли, то теперь, вместе с Ртищевой и Губертом Фриком, набиралось двадцать человек. Пермская зона могла бы дать и больше, подумал Серов; Пермь гораздо ближе к центру, на поезде можно добраться, что не в пример дешевле самолета. Придется, видно, и туда сгонять…

Появились стюардессы с напитками и завтраком. Серов, сидевший у прохода, передал подносики соседям, мужчине с деловитой физиономией и говорливой старушке, летевшей к невестке и сыну в Москву. Курица, сыр, белые булочки, пирожное, сок и кофе… После недели на консервах аэрофлотовское угощение казалось роскошным пиром. Серов взял коньяка, выпил янтарную жидкость, убедился, что коньяк хорош, заказал еще и вытянулся в кресле. Деловитый сосед предпочел водку. Они чокнулись и пожелали друг другу успешного приземления.

Коньяк ли был тому виной или приятные личики стюардесс, но только мрачное настроение стало покидать Серова. Он подумал, что путешествие к сопке Крутой вовсе не было бесцельным, как казалось еще получасом раньше. Во-первых, он убедился, что все фигуранты, и шестеро контактеров, и Добужинский, в самом деле добрались до аномальной зоны, а значит, рукопись Елисеева не полный бред. Здесь он, можно сказать, двигался по стопам Добужинского, тоже желавшего разобраться, что ему подсунули – то ли описание реальных событий, то ли фантастический сюжет. Во-вторых, отыскался важный свидетель, которого так или иначе пришлось бы доставать и опрашивать. Этот свидетель дал ценные показания (Серов пощупал блокнот в кармане куртки), и теперь, если пополнить их хотя бы десятком других имен, можно заняться статистикой. К примеру, выяснить, с чем связаны разные сроки исчезновений после таких аномальных прогулок – с возрастом, полом, психическим складом или, что вероятней всего, с временем пребывания в зоне. Ну и в-третьих, наконец… Самое, быть может, главное в том и состоит, что он побывал в географическом пункте, где завязались все события. Он видел своими глазами сопку, следы присутствия пропавших, остановился там, где они жили, жег костер около их кострищ… Это, как ни крути, впечатления! Когда-нибудь что-то всплывет, потянет за собою мысль, идею… что-то более здравое, чем нелепые выдумки контактеров…

Усмехнувшись, Серов пригубил коньяк и полез в карман за блокнотом – освежить в памяти полный список. Рукав штормовки задрался, в глаза ему бросились часы, и он остановил движение. С часами, драгоценным швейцарским изделием за тысячу баксов, произошел непорядок: если верить табло в аэропорту, они отстали на две с половиной минуты. Невероятный случай! До сих пор точность хода у них была потрясающая – за месяц они уходили на пару секунд, и подводил их Серов единожды в год, на Рождество.

Не вынесли походных условий?.. – мелькнуло у него в голове. Он наклонился к деловитому соседу, тронул его за рукав, спросил:

– У вас точные часы? Время не подскажете?

– Точные, как в аптеке, – проинформировал сосед, поднимая к лицу запястье. – Сейчас…

Но окончания фразы Серов не расслышал. Взгляд его остекленел, белесая пелена сгустилась перед глазами, тело будто бы потеряло вес, и пронзительный звенящий звук начал пробуравливать виски. Он дернул головой, пытаясь избавиться от этого визга, и потерял сознание.

Вскрикнула старушка, застыл мужчина с поднятой рукой. Кресло рядом с ним опустело.

## Часть II. ДЖЕНТЛЬМЕНЫ УДАЧИ

### Глава 4. Фрегат «Ворон»

Он не мог пошевелиться. То была не судорога, не мышечный спазм – просто ощущение, что тело вдруг превратилось в камень. Серов не чувствовал конечностей, не шевелились губы, не двигались веки; перед глазами – полная тьма. Это было страшно! Но в то же время он сознавал, что жив, и даже помнил, что должен находиться сейчас в салоне авиалайнера, летящего над Охотским морем на высоте десяти километров. Не чувства, но разум и память убеждали в этом, и, справившись с первым приступом паники, Серов решил, что поражен внезапным недугом. Вот только каким? Паралич, инфаркт, инсульт? Нелепое предположение! Он был не только физически крепок, но отличался завидным здоровьем и никогда не болел, если не считать чеченского ранения. Хотя, подумалось Серову, и на старуху бывает проруха. Ну, надо полагать, сейчас ему окажут помощь. Прибежит стюардесса с аптечкой, спросит, нет ли врача среди пассажиров, что-нибудь вколют или сунут в рот таблетку… только бы зубы разжать…

Зубы не разжимались, зато он начал фиксировать запахи и звуки. Ароматы были совсем не самолетные – пахло вроде бы смоленым деревом, пропотевшей кожей и чем-то незнакомым, кислым. Звуки постепенно превращались в речь, но тоже странную – слова как будто знакомы, а сути не уловить. Два голоса, бормочут над ним, гудят, шелестят… Голоса мужские; не похоже, чтобы хлопотала стюардесса. Один голос низкий, басистый, хотя его обладатель пытается изъясняться шепотом, другой повыше, слегка визгливый. О чем толкуют?

Что-то щелкнуло у Серова в голове, и услышанное стало обретать содержание и смысл. Сперва он понял, что говорят на английском – вернее, на диалекте английского, который он понимал с напряжением. Явно не кембриджский акцент и не американский, хотя в Америке по-всякому болтают – уроженца южных штатов не сразу и поймешь. Наверное, случай как раз такой… Нашелся в самолете врач – даже два врача! – из Алабамы или Джорджии, и сейчас они соображают, что ему вколоть. А может, уже и вкололи – кажется, полегче стало. Правда, чуть-чуть… Но ощущения восстанавливаются – глаз не открыть, зато появилось чувство твердого под спиной и ягодицами. Из кресла вынули, на пол положили – мелькнула мысль.

Серов прислушался, стараясь связать воедино не-внятные фразы, и волна ужаса вновь затопила его. Нет, эти «врачи» толковали не о здоровье пациента! Беседа шла о чем-то непонятном, невозможном, словно он находился не в самолете, а лежал в луже у пивного ларька. Или, скажем, у дверей шалмана, откуда его и этих двоих выкинули за пьяный дебош.

– Где мы этого ублюдка подобрали? – гудел басистый. – Где? Где, Мортимер?

– Прах и пепел! В «Старом Пью», где же еще! Парень с французского капера… с этого, с «Викторьеза»… Ну, Хенк, дырявая башка! Не помнишь?

– Помню, – басил Хенк. – Хранцузика помню… как пили, помню… как ты сапоги на бутылку сменял, тоже помню… еще – как хранцуз под лавку свалился…

– Свалился! – визгливо подтвердил Мортимер. – А ты, дубина, его на плечо и поволок! Хотел до пирса дотащить! А приволок сюда! Помнишь?

– Ни дьявола не помню, Морти!

– Х-ха! Святой Петр, ключарь небесный! И я не помню! Ну и нарезались мы, Хенк!

– Точно, Мортимер… крепко надрались… А пили-то что? Джин или ром?

– А все и пили… И этого француза ты, должно быть, сюда принес. Ты, чтоб мне в аду гореть! Ты здоровый лоб, я бы такого не допер! Ты притащил, иначе откуда он тут взялся?

Молчание. Мышцы и суставы Серова начали болеть, словно его растягивали на дыбе, но вместе с болью возвращались тактильные ошущения. Он уже уверился, что лежит на чем-то жестком и эта поверхность, твердая и шершавая, колышется вместе с ним вверх и вниз. В такт этим неспешным колебаниям скакали его мысли. Что за Хенк и Мортимер? Что за французский капер? Что за ром и джин? В самолете он пил коньяк… И почему эти типы говорят на английском?

– Башка трещит, Морти, – гулким басом пожаловался Хенк. – Джину врезали, не иначе… Джин у папаши Пью голландский, быка свалит с копыт.

– Свалит, – подтвердил Мортимер. Потом с тоской признался: – Сапоги-то я пропил… Хорошие были сапоги, я их с дохлого испанца снял…

– Другого разуешь, – утешил Хенк.

– Разуешь! А до того пятками о палубу тереться? – Тишина, потом неуверенный голос: – А башмаки у этого француза отменные. И куртка новая, крепкая… Из парусины что ли?

Француз! Это он обо мне, сообразил Серов. Что-то случилось с самолетом – наверное, что-то страшное. Похоже, террористы захватили. Пустили сонный газ или ему, Серову, врезали персонально по черепушке… Он был без сознания, когда угнали лайнер – скажем, в Новую Зеландию или на остров Барбадос. Выкинули пассажиров черт-те куда, и теперь его, беспомощного, хотят обобрать местные шаромыжники.

Ну, не совсем беспомощного, отметил он. Телесные силы прибывали с каждой секундой, пальцы уже шевелились, и, осторожно напрягая бицепсы и мышцы бедра, он чувствовал их привычную мощь и упругость. Веки Серова дрогнули и слегка приподнялись. Он разглядел низкий потолок из брусьев и потемневших, плотно пригнанных досок, квадратное отверстие в стене, сквозь которое струился яркий солнечный свет, и какую-то блестящую цилиндрическую махину на деревянном станке с колесами, торчавшую перед отверстием. Одновременно с этим он ощутил, как кто-то тянет его за ногу и, похоже, начинает расшнуровывать ботинок.

К местным бандюгам попал, мелькнуло у него в голове. Солнце теплое, щедрое – наверняка тропики. А чем страна жарче, тем меньше в ней порядка и законности… Куда тут власти смотрят? Нет чтобы помощь потерпевшим оказать! Гражданам великой российской державы! Бросили, как последнее дерьмо… А эти гады, Мортимер и Хенк, затащили в какой-то лабаз и раздевают!

– Ты, Морти, полегче, – прогудел справа басистый голос Хенка. – Хоть хранцуз, а свой! Негоже башмаки с него сдирать! Не по понятиям Берегового братства! Старик узнает, без руки останешься!

– Прах и пепел! – Визгливый голос Мортимера ударил в уши. – Какой еще свой? Он что, к Старику нанимался? Он с «Викторьеза» и контракт с Кловетом подписывал, с жирной задницей! С «Викторьеза», а тут «Ворон»!

– Ну и что?

– А то, что его башмаки – моя законная добыча! На твои-то копыта они не налезут!

– И не надо, я и так в сапогах, – буркнул Хенк. – А ублюдок этот хоть с «Викторьеза», хоть хранцуз, а все одно свой. Пили ведь вместе!

– Пили вместе, но пропили мои сапоги. Имею я право на возмещение? Имею! Не иначе как святой Петр послал мне этого француза, с башмаками, штанами и курткой. Штаны тоже неплохие, прочные. Я их сейчас…

Убедившись, что ступор прошел и тело ему повинуется, Серов выгнулся дугой и разом вскочил на ноги. Несложный трюк для бывшего гимнаста… Правда, потолок был низковат и он слегка приложился макушкой, но это его не задержало: в следующую секунду он стукнул носком башмака в челюсть сидевшего на корточках Мортимера. Хорошо приложил – того будто ветром снесло.

– З-законная добыча, г-говоришь? – прохрипел Серов, шагнул и сгреб упавшего за ворот. – Б-будет тебе добыча, гаденыш! За ноги подвешу, растлитель малолетних!

Кто-то огромный и сильный, как медведь, навалился на него сзади. Хенк, сообразил Серов, попытался разомкнуть хватку, а когда это не вышло, лягнул противника в колено. Богатырские объятия ослабли, Хенк взвыл, и тут же локоть Серова заехал ему в живот. Вывернувшись и отпрыгнув в сторону, Серов добавил ребром ладони по шее – рука загудела, словно наткнулась на чугунную колонну.

Здоровый хмырь, мелькнуло в голове. Впрочем, ничего опасного в том не было – двум неуклюжим мошенникам не выстоять против тренированного бойца. Что у них было, кроме нахальства и кулаков? Ровным счетом ничего.

Ничего, что представляло бы проблему для Серова.

Он стремительно крутанулся на пятке, озирая поле битвы, резко выдохнул да так и застыл с раскрытым ртом. Вытянутое низкое помещение тянулось налево и направо, метров на пятнадцать туда и сюда; сверху нависал уже знакомый потолок с какими-то тюками, подвешенными к нему, торцовые стены были вроде бы глухими, а в боковых по всей длине зияли квадратные дыры или, возможно, бойницы. Кроме всех этих странностей, пол раскачивался, и его, вместе с потолком, пронзали толстенные гладкие столбы, а около них были лестницы, две или три – Серов не разглядел из-за царившего тут полумрака. Но не столбы, не лестницы, не стены с бойницами ошеломили его, а то, что стояло перед ними: ряд сверкающих медных орудий на дубовых лафетах. Пушки были надраены до блеска и украшены причудливыми литыми узорами; рядом, в глубоких ящиках, лежали ядра размером с солидную дыню, а с ними – чем-то набитые длинные полотняные мешочки, ветошь и приспособления, напоминавшие кочергу.

Музейные экспонаты? Но на музей это решительно не походило – от пушек и ящиков тянуло гарью и чем-то кислым, пол под ногами мерно колыхался, а в квадратных амбразурах мелькали то лазурное безоблачное небо, то сине-зеленая поверхность океанских вод.

Запах пороха, догадался Серов, а пол – вовсе не пол, а палуба. Дьявол, куда он попал?

Размышлять об этом было некогда – Мортимер поднялся, держась за челюсть, и вытащил из-за пояса нож. Не очень длинный – так, в половину руки. Стоял он на слегка расставленных и согнутых ногах, будто врос босыми ступнями в палубу, и чувствовалось, что эта поза для него привычна и естественна. Слева надвигался Хенк, похожий на гориллу в разноцветных отрепьях, шагал неторопливо и поигрывал какой-то увесистой штуковиной – кажется, банником, которым забивают порох в пушку. Физиономию его Серов рассмотреть не мог, ее почти что не было видно, так как усы и борода смыкались с падавшими на лоб волосами, но голос слышал вполне отчетливо.

– Что ж ты, рожа хранцузская, нас обижаешь? Пили вместе, жрали вместе, и тащил я тебя половину лиги [3], а ты костылем в колено? Нехорошо-о! Не хочешь делиться с Мортимером, так и скажи, моча черепашья! А в зубы зачем? Или по колену? Господь наш сказал: зуб за зуб, око за око! А про колено господь не говорил… ничего не говорил… за колено я что захочу, то из тебя и выну… печенку выну или яйца оторву…

Решив, что нож все же опаснее банника, Серов двинулся к Мортимеру, тот прыгнул ему навстречу, размахивая тесаком, и напоролся на сильный удар по запястью. Клинок отлетел, звякнул о ствол орудия, и в ту же секунду, слыша сопение за спиной, Серов приник к палубе. Дубина, которой орудовал Хенк, свистнула над ним, зацепив плечо Мортимера. Тот заорал, поминая пепел, прах и акулье брюхо, в котором Хенку предстоит скончаться без христианского погребения. Серов, оставаясь в нижней позиции, ударил ногой, попал по щиколотке Хенка, свалив его на палубу. Весил Хенк порядочно, не меньше центнера, и грохот был такой, словно упала со станины пушка.

Андрей вскочил, противники поднялись следом за ним. Хенк прихрамывал, у Мортимера текла кровь из рассеченной губы, но оба, хищно ощерясь, двинулись к нему. Упорные ребята, подумал Серов. О карате и самбо ноль понятия, но энтузиазма хоть отбавляй! Он уже собрался заехать Хенку в солнечное сплетение, как где-то над ним – кажется, с одной из лестниц – раздался голос:

– Вот вы где, сучьи дети, висельники проклятые! – И сразу: – Драка на судне? Ушат помоев на ваши головы! Сюда, вы, трое!

Мортимер воровато подобрал свой нож, сунул за пояс и встал навытяжку. Хенк потер колено и тоже выпрямился. С трапа на них глядел невысокий коренастый человек, круглая голова которого, казалось, была утоплена прямо в плечи. Из-за скудости освещения Серов не видел ни лица его, ни одежды, но тон не оставлял сомнений, что перед ним начальник. Скорее всего, сержант или старшина – только эти чины умели так рычать и рявкать.

– Мы, мастер Стур… – начал Мортимер, но круглоголовый его перебил:

– Вы оба – дерьмо в штанах! Марш на палубу! – Он повернулся к Серову: – А это кто такой? Тоже наверх, бездельник! Пил с вами разберется!

Наверх так наверх, подумал Серов, взбираясь по крутой лестнице – нет, то была не лестница вовсе, а трап! Отметив это, он пролез вслед за Мортимером в широкое отверстие люка, шагнул на гладкие доски палубы, огляделся и судорожно сглотнул. Еще одно потрясение, такое же, как при взгляде на медные пушки… Солнце жарило нещадно, но он почувствовал холод между лопатками. Все вокруг было таким реальным, вещественным – и в то же время таким невозможным!

Громада белых, полных ветра парусов вздымалась над Серовым, шептала, шелестела, напевала морские песенки; чуть слышно гудели канаты, поскрипывало дерево о дерево, шипели волны под носом корабля. Он стоял в середине, между мачтами, и мог окинуть взглядом всю палубу и невысокую надстройку, располагавшуюся ближе к корме. Народа тут была масса, не меньше сотни человек, одетых странно и причудливо – кто полуголый, в одних штанах, подпоясанный ремнями и шарфами, кто в рубахе и рваной безрукавке, кто в длиннополом старомодном одеянии, кафтане или камзоле. Большинство без шляп и босые, но кое-кто носил башмаки или сапоги с широкими раструбами и шапки странного вида. Ножи и кинжалы разнообразных размеров и форм имелись у всех, иногда свисавшие с ремней, иногда заткнутые за пояс или за голенище, но другого оружия Серов не видел. Впрочем, не пестрота одежд, не дубленная ветрами кожа и не эти клинки являлись общим признаком, а лица и глаза. Свирепые, одинаково хищные, как у голодных волков или пантер. Их обладатели показались Серову похожими, словно все тут были братья-близнецы: смуглые разбойные хари, нечесаные бороды, оскаленные в ухмылке зубы…

Разглядеть команду подробнее Серов не успел – коренастый мастер Стур толкнул его в спину и тут же направил к кормовой надстройке крепким пинком. Там, у трапа, стоял мужчина лет сорока с холодной замкнутой физиономией, темными глазами и мощной, выдающейся вперед нижней челюстью. Одет он был гораздо лучше прочих моряков: фиолетовый камзол с кружевами, того же цвета штаны, добротные сапоги; на перевязи болталась длинная шпага, за пояс заткнут пистолет. Зрачки у него были как два сверла, какими дырявят бетонные стены.

Шагнув к Мортимеру и Хенку, человек в фиолетовом глубоко втянул носом воздух.

– Ром и джин, – ледяным тоном молвил он, глядя на двух приятелей словно на подлежащих вивисекции макак. Потом повернулся к Серову, тоже понюхал и задумчиво сморщился: – Вино? Нет, крепковато для вина… Ты откуда взялся, крыса? Кто такой?

Спокойно, сказал себе Серов, спокойно; в чужой монастырь со своим уставом не лезут. Тем более когда командует в нем этакий тип. Сразу видно, опасная гадина…

Он вытянулся по стойке «смирно» и доложил:

– Андре Серра, с французского капера «Викторьез»! – Мастер Стур ткнул его в почки кулаком, и Серов, будто по наитию, добавил: – Сэр!

– Что-нибудь еще, боцман? – Холодный взгляд фиолетового обратился к Стуру.

– Эти двое, – Стур кивнул на Хенка и Мортимера, – вчера загуляли, мистер Пил. Притащили француза и легли отсыпаться на пушечной палубе. Потом затеяли драку. Прикажете их к капитану?

– К капитану? Зачем? Обычное наказание, боцман: три раза под килем, чтобы протрезвели. Потом – в карцер.

С этими словами Пил развернулся и стал подниматься по трапу.

– Эй! – крикнул Серов. – Я-то в чем виноват? Они хотели меня…

– Шесть раз! И не спешить! – донеслось сверху, и боцман тотчас выкрикнул:

– Эрик, Хрипатый Боб! Завести канаты! Хейнар, Олаф, Стиг – сюда!

Серов дернулся, но его уже валили на палубу, сдирали куртку, вязали руки и ноги. Делалось все быстро и сноровисто – он и глазом не успел моргнуть, как был упакован в лучших традициях российских мафиози. Закончив с ним, трое крепких светловолосых моряков взялись за Мортимера и Хенка. Те не оказывали сопротивления, даже Хенк, огромный, как медведь; видно, процедура была для них привычной. Тем временем экипаж столпился у бортов, подбадривая светловолосых гиканьем и улюлюканьем; перед затуманенным взглядом Серова вновь замаячили ощеренные рты, смуглые, опаленные солнцем плечи и спины, развевающиеся по ветру лохмотья. Похоже, в команде бились об заклад: ежели появится акула, то что она отхватит – руку, ногу или какой-то орган поважней.

– Француза первым! – рявкнул боцман Стур, и Серов почувствовал, как его поднимают. Затем сине-зеленые волны стремительно полетели навстречу, он извернулся, пытаясь защитить лицо, успел глотнуть воздуха и с громким всплеском погрузился в морскую пучину.

Тишина, покой, прохлада объяли его. Он видел неясные тени, скользившие под ним, белесые и серые, похожие формой на торпеду; он видел, как колышется вверху поверхность моря, пронизанная золотистыми лучами; видел, как свет тускнеет, уходит в глубину, в темную бездну, откуда нет возврата. Выдохнуть воздух, мелькнула мысль. Выдохнуть, закрыть глаза и погрузиться в соленую тихую пропасть… Возможно, это лучший выход? Нет! Никогда! Преодолев приступ малодушия, он задергался, как рыба на крючке. Канат, обхвативший его пояс, тащил под выпуклое днище корабля, мимо досок, покрытых ракушками и водорослями. Предохраняя голову, Андрей упирался в них руками и ногами. Тащили его не спеша, и когда Серов миновал киль, тоже обросший морской живностью, в ушах зазвенело, и он почти потерял сознание. Прошла, казалось, вечность, пока его тянули вверх; он вынырнул, задыхаясь и кашляя, сделал три или четыре глубоких вдоха и снова очутился под водой.

На этот раз он не глядел на игру солнечных лучей и смутные рыбьи силуэты – он ненавидел. Лицо и холодные глаза Пила стояли перед ним, вызывая необоримое желание вцепиться ему в шею, стиснуть пальцы, сдавить кадык, вывернуть голову, переломать позвоночник. Пил, однако, был не единственным объектом ненависти – то же чувство вызывали боцман Стур, троица вязавших его светловолосых, Хенк с Мортимером и все эти смуглые уголовники, что толпились сейчас на палубе и развлекались его мукой. Если бы он мог, то сломал бы им хребты – древним монгольским способом, так, как учили в ОМОНе: коленом в спину, хват под подбородок, и тянуть, пока не захрустит.

Он глотнул воздуха во второй раз и скрылся под волнами, едва ли не слыша этот упоительный хруст, едва ли не ощущая обмякшее тело под руками. Так уже было… было однажды… Кажется, семнадцатый случай в его практике? В Ульяновске? Нет, в Тамбове… Кого он тогда искал? Очередного бизнесмена? Нет, журналиста… точнее, журналистку, мать троих детей. Нашел ее в гараже, в яме, голую, замерзшую, избитую… хуже, чем у чеченов в плену… Вытащить не успел, как заявились двое.

Одному он проломил череп гаечным ключом, с другим схватился врукопашную, сбил наземь и, ошалев от ярости, прикончил. Тем самым монгольским способом…

Ярость снова вскипела в нем, холодная ярость сильного человека, подвергнутого унижению и пытке. Он уже не считал, сколько раз его протащили под судном, сколько досталось ему глотков воздуха и сколько соленой воды попало в легкие и желудок; судорожно скрючив пальцы, хрипя и отплевываясь, он думал лишь о том, что месть окажется сладкой. Еще не зная когда и как, он был уверен, что либо пустит этот корабль на дно, либо станет его повелителем, первым после бога, в чьей власти миловать или казнить. Так оно и будет, сказал себе Серов и отключился.

Когда его вытащили на палубу и развязали, ему вдруг привиделось женское лицо – синие глаза под выгоревшими бровями, маленький изящный носик, упрямый подбородок, пряди светлых, цвета спелой пшеницы, волос. «Мираж, – подумал Серов, обвисая в руках тащивших его людей, – бред, иллюзия…» Его швырнули в какую-то каморку, и он лишился чувств.

* * *

Вторично воспрянув к жизни, он понял, что карцером здесь служила плотницкая кладовая. Вдоль одной стены были навалены брусья и доски, у другой стояли пахучие бочонки с дегтем или смолой, а в ящиках, занимавших дальний от двери угол, содержался примитивный инструмент: топоры, пилы, долото и неуклюжая штуковина, напоминавшая рубанок. Места оставалось мало, но Мортимер и Хенк использовали его с толком: сидели под дверью и метали кости. Теперь Серову удалось как следует их рассмотреть. Мортимер был невысок и жилист, примерно его лет, с хитрой рожей, на которой самой выдающейся деталью являлся длинный крючковатый нос. Лицо его носило следы многих пороков; можно было гарантировать, что парень он ушлый, в выпивке и бабах понимает толк и умеет хорошо считать монеты в чужих кошельках. Хенк, тот был постарше и попроще. Здоровый, словно шкаф, обросший бородой, он походил на йети: лоб в два пальца, брови, нависшие над крохотными глазками, нос картошкой и толстые, как у негра, губы. В общем, не оставалось сомнений, что Мортимер ворюга и плут, а Хенк – честный головорез, из тех, что кишки выпустит врагу и последнее отдаст за друга.

Стучали кости, и, словно аккомпанируя им, раздавались проклятия Хенка и хихиканье Мортимера. Серов лежал, не двигаясь и даже не пытаясь сообразить, куда его занесло, будто чувствовал, что для раздумий на эту тему информации пока что недостаточно. Инстинкт детектива: если чего-то не знаешь, слушай и молчи, молчи и слушай. Палуба под ним покачивалась, солнечный луч, падавший из крохотного оконца, скользил по стене, и воздуха было сколько угодно – теплого, ласкового, полного пряных морских ароматов.

Стук, стук, стук…

– Клянусь Христом Спасителем! – вдруг произнес Мортимер. – Сомневаюсь я!

– Чего? – пробасил Хенк, подбрасывая кости.

– С этим ли французом мы надрались у «Старого Пью»? Тот вроде тощий и низенький был, а в этом шесть футов роста! Опять же башмаки… Не помню таких башмаков у того, а вот кольцо на пальце было! Золотая печатка с красным камушком… Ежели он тот француз, так где кольцо?

– Может, ты его пригрел?

Возмущенное фырканье:

– Если пригрел, так где оно? Я, брат, золотых колечек не теряю!

– Пропили вместе с твоими сапогами, – предположил Хенк. – А хранцузик тот! Иначе откуда он взялся на «Вороне»?

Стук, стук, стук…

– Старик нанял, – промолвил Мортимер. – Нанял, а Пилу и боцману не сказал. Забыл!

– Старик ничего не забывает, – возразил Хенк. – Опять же, ежели нанял, так чего хранцуз отсыпался с нами на пушечной палубе? В море-то рано вышли… Чего он дрых, Морти, а не скакал по реям?

– Да уж, скакать он здоров! – сменил тему Мортимер. – Как по колену тебе врезал! Шустрый!

– Ногами дрыгает, – неодобрительно буркнул Хенк.

– Французы все такие. Папаша – упокой господь его душу! – говорил, что это у них от пристрастия к танцам. Но этот как-то по-иному дергался. Слышал я, что турки-нехристи особую борьбу изобрели – то по яйцам ногами, то в рожу. Надо бы у Фарука спросить… он, должно быть, знает.

– Чего не придумают псы магометские на погибель честным христианам! – сказал Хенк, сплюнул и перекрестился.

Стук, стук, стук…

Решив, что больше ничего полезного не услышит, Серов пошевелился и сел. Стук сразу прекратился. С минуту Мортимер и Хенк глядели на него, а он рассматривал их, с удивлением отмечая, что не испытывает к ним ни злобы, ни особой неприязни. К тому же все имущество было на месте, и башмаки, и куртка, которую сунули под голову, и даже часы.

– Хрм… – произнес наконец Серов. – Что мы вчера пили, братцы? Что ели и где сидели?

Он решил твердо придерживаться версии о своем французском происхождении и капере, который доставил его в эти удивительные края. Он чувствовал, что все другие варианты чреваты большими неприятностями, в сравнении с коими купанье под килем – детские забавы. Инстинкт подсказывал ему, что впредь, до выяснения всех обстоятельств, лучше оставаться Андре Серра, внебрачным сыном маркиза из Нормандии, как его далекий предок Пьер.

Огромная ладонь Хенка гулко стукнула о спину Мортимера:

– Ха! А я что говорил? Тот хранцузик, тот!

Мортимер поморщился и почесал между лопаток:

– Пили джин и ром, ели индюка, а сидели в кабаке папаши Пью. Лучший кабак в Бас-Тере!

– В Бас-Тере, значит… – повторил Серов. Он точно помнил, что летел с Камчатки в Москву, а не в этот неведомый Бас-Тер. Даже место с таким названием было ему незнакомо. Почесав в затылке, он поинтересовался: – А где это? Где этот чертов Бас-Тер?

– Или все еще пьян, или безумен, – буркнул Мортимер. – Прах и пепел! То-то, гляжу, он на нас набросился! Как есть бесноватый! Из-за такого ублюдка нас трижды прополоскали!

– Ну а меня шесть раз, – миролюбиво заметил Серов. – Так где же все-таки кабак папаши Пью?

– В Бас-Тере, на Тортуге, – прогудел Хенк. – В одном плевке от Эспаньолы [4].

– В Вест-Индии, – добавил Мортимер.

– А сейчас мы где?

– В той же Вест-Индии, лигах в пятнадцати к западу от Тортуги, – сообщил Мортимер, ковыряя в зубах. – Это корыто – фрегат «Ворон», двадцать четыре орудия и сто тридцать парней на палубе. Все пропили, прогуляли… Теперь идем испанца добывать.

– Вот как, – молвил Серов и глубоко задумался. В Вест-Индию он вроде бы не собирался, и мыслей о том, как он сюда попал, у него не имелось. Ровным счетом никаких! Вздохнув, он спросил: – А что это значит – добывать испанца?

Хенк с Мортимером переглянулись и захохотали. В смехе их не было ничего обидного – скорее удивление, чем издевка. Мортимер откинулся назад, прицелившись носом в потолок, Хенк согнулся и трясся, как в припадке лихорадки. Серов терпеливо ждал, рассматривая двух приятелей. Вернее, их одежду, тоже довольно странную: полотняные штаны до колена, цветастые рубахи с закатанными рукавами и широкие кожаные пояса. Хенк был в сапогах, Мортимер бос, зато его синяя рубаха выглядела целой, а у Хенка – сплошная рванина.

Отсмеявшись, Мортимер сказал:

– Ну, ты… как тебя?.. Эндрю?.. ты-то сам чего сюда явился? За испанским золотишком или индюшек жрать? Карманы у тебя, я думаю, дырявые… Думаю, ни земель, ни угодий у тебя не водится, а вот долгов – как навоза в хлеву! Еще думаю, не прикончил ли ты кого в своей прекрасной Франции?

– Много думаешь, – буркнул Серов и погрузился в молчание. В голове у него царил кавардак, только крутились строчки из старинной песенки: «Пятнадцать человек на сундук мертвеца, йо-хо-хо и бутылка рома!» Он уже не сомневался, что попал на пиратское судно, и оставалось лишь сообразить, как он очутился здесь и куда пропали самолеты, машины, небоскребы, трансатлантические лайнеры и другие признаки цивилизации.

Хороший вопрос! Из тех, от которых едет крыша!

Прищурившись, Мортимер поглядел на него и промолвил:

– Ты, Эндрю, очень похож на парня, у которого проблемы. Я прав, Хенк?

– Клянусь мачтой и якорем! – подтвердил его приятель.

«Знали бы вы о моих проблемах!..» – с тоской подумал Серов, откашлялся и произнес:

– Проблема, конечно, есть. Я ведь на «Викторьез» нанимался, а очутился на «Вороне».

– Один дьявол, – утешил его Хенк, подбрасывая в огромной ладони кости.

– Дерешься ты здорово, – добавил Мортимер. – Но зубы мои целы, и я на тебя сердца не держу. Покарай меня господь, если так! И Хенк не держит… Верно, Хенк?

– Верно, – прогудел великан.

– Так что о «Викторьезе» ты забудь, а поклонись Старику и скажи, что спал и видел, как бы поплавать на «Вороне». А мы, – Мортимер положил руку на мощное плечо приятеля, – мы тебя в подельники возьмем. Ты как, Хенк?

– Отчего же не взять. – Покосившись на Серова, Хенк потер колено. – Лягаться он горазд!

– В подельники – это как? – полюбопытствовал Серов.

– А так, – любезно сообщил Мортимер, – что если тебе кишки выпустят или вышибут мозги, то Хенк и я получим твою долю. Ну а если с Хенком что случится, то мы с тобой его наследники.

За свои мозги и кишки он, кажется, не беспокоился. Серов, впрочем, тоже; его больше интересовало, где он очутился и как попасть обратно в цивилизованное общество. Может быть, открыть глаза и проснуться? Но вроде бы глаза и так открыты…

– Этот Старик, которому я должен поклониться, кто он такой? Пил, козлина фиолетовый?

– Пил – помощник Старика, – объяснил Мортимер, – и с ним ты, парень, не заводись. Ради Христа и Девы Марии! Нам подельник с дырявой шкурой ни к чему, а Пил на это мастер – если не пулей достанет, так клинком. Из королевских флотских офицеров он, из благородных, да только неприятность нажил в Лондоне. Говорят, не тому селезенку проткнул, графу или герцогу… Нет, Старик у нас попроще! Старый добрый Джозеф Брукс с Барбадоса… Хотя под горячую руку лучше ему не попадаться – или башку проломит, или ножиком пырнет. Он у нас большой любитель ножиков.

– Учту, – пообещал Серов, соображая, как бы подобраться к самому главному вопросу. Ничего не надумал и вымолвил: – Денек-то нынче хороший, солнечный… Вот только какой? Запамятовал я что-то.

– Среда, – сказал Мортимер, – среда, а может, пятница. Надо у Тома Садлера спросить. Том – казначей и дни считать умеет.

– Это не важно, среда или пятница, – буркнул Серов. – Я насчет года интересуюсь. Да и месяц бы узнать неплохо.

Хенк вцепился в бороду, хлопнул глазами, а Мортимер издал странный звук, что-то среднее между хрюканьем и взвизгом. Потом он поглядел на Серова с сожалением, вздохнул и произнес:

– Говорил мне папаша, что пьянство не к добру! Два стакана в день, и больше христианской душе не положено. Больше – это уже не от господа, а от дьявола… А дьявол ум смущает, мрак наводит, от коего затмение в башке и нехороший трепет в членах. Дьявол, он во всяком кувшине, если допить его до дна! А ты сколько выпил? – Тут он уставился на Серова. – Сколько, спрашиваю? Не меньше четырех, должно быть, раз память отшибло!

– Ты мне проповеди не читай, не старайся, – усмехнулся Серов. – Сам-то помнишь, какой нынче год?

– Помню, помню! Я-то помню! – Мортимер погрозил ему пальцем. – Том Садлер говорит, что новый век недавно наступил, и в Старом Свете наступил, и в наших Индиях, и в Святой земле, а это значит, что год у нас тысяча семьсот первый от Рождества Христова. Точно, тысяча семьсот первый! Чтоб мне дерьмом ослиным подавиться, если не так!

Улыбка на лице Серова погасла.

### Глава 5. Абордаж

Вечером принесли еду – по два сухаря на нос, жесткую, как подошва, солонину и флягу с водой. Зубы у Серова были хорошие; он сгрыз сухари, прожевал мясо и, припомнив один из рекламных слоганов, буркнул: «Ваша собака светится здоровьем». Потом запил свой скудный ужин, сделав несколько глотков из фляги. Вода оставляла желать лучшего – набрали ее недавно, но она уже припахивала бочкой, которую наверняка не чистили пару лет.

Вскоре Хенк и Мортимер захрапели, растянувшись около бочонков со смолой. Мортимер посвистывал носом, Хенк издавал мощные звуки, словно бульдозер, пытавшийся сдвинуть неподъемную кучу земли. Серов лег на спину, уставился в крохотное оконце, в котором сияли звезды, прислушался: кроме храпа доносился плеск волн, поскрипывание рангоута и негромкие голоса.

Звезды тут были необычайно яркими, ярче, чем в Турции и Италии, где ему случалось бывать по разыскным делам.

– Вест-Индия, – пробормотал Серов, – Мексиканский залив, Карибское море… Это какие же широты? В Старом Свете – Нигер, Египет, Аравия… Ну и занесло! Куда как далеко! И когда! Тысяча семьсот первый… Двести семьдесят лет до моего рождения!

Он попробовал осмыслить это, но разум был тут плохим помощником. Разум утверждал, что такого быть не может, поскольку не было ни с кем и никогда. Люди не проваливаются сквозь время, они живут в своей эпохе, двигаясь от рождения к смерти с той же неизбежностью, с какой захваченный притяжением метеорит пронизывает атмосферу, сгорая в ней или падая на землю. Метеориту не дано вернуться в космос, а человеку – погрузиться в прошлое… Он пленник времени, в котором появился на свет, он прикован к нему, как к колеснице, что движется только в одном направлении, никуда не сворачивая, не останавливаясь, не убыстряя и не замедляя хода. Только вперед и вперед! Время – не пространство, в котором можно путешествовать куда угодно, с той скоростью, которая дозволена прогрессом; время – нечто нерушимое, и если бы люди исчезали из своей эпохи, то…

Исчезали!

Серов зацепился за это слово, и его мысли изменили маршрут.

Если бы исчезали! Но ведь они исчезают, и в ряде случаев – бесследно! Конечно, есть причины для таких историй: кто-то гибнет в природных катаклизмах, под ледниками и осыпями, в океанах, пустынях, безлюдных горах; кто-то становится жертвой убийц, уничтожающих трупы, или хищных зверей; кто-то прячется сам, меняя имя и внешность, а иногда и пол; кого-то прячут – важного свидетеля или персону, владеющую секретной информацией. Таких, разумеется, большинство, их тысячи и тысячи – ведь на Земле хватает войн и катастроф, внезапных наводнений и землетрясений, секретов, которые необходимо скрыть, и изощренных убийств. Есть, однако, и другие случаи, размышлял Серов. И разве он сам не расследовал их? Разве не помчался за ответом на Камчатку?

Вот тебе и ответ, мрачно подумал он. Куда подевались Елисеев, Добужинский, Штильмарк и все остальные? Туда же, куда Андрей Серов, неудачливый частный сыщик… Все они исчезли, провалившись сквозь время в разные эпохи и разные места, кто к динозаврам или кроманьонцам, кто в Древний Рим, кто в Золотую Орду или в китайскую Небесную империю, или на Соломоновы острова, к людоедам. Серов поворочался с боку на бок, представив себе всевозможные ситуации, и тоскливо вздохнул. Жаль людей, жаль! А что поделаешь? Лучше уж, как он, попасть к пиратам, чем к динозаврам или каннибалам! Да и Рим с Китаем и Ордой тоже не подарок: или башку снесут, или загребут в рабы. На фоне таких перспектив шесть раз под килем казались мелочью.

Может быть, есть шанс вернуться?.. – мелькнуло у Серова в голове. Он хмыкнул, скорчил грустную гримасу. Это вряд ли… Кадинов, журналист из Челябинска, первым исчез, семь лет уже прошло, исчез и не вернулся. Где он тогда? То ли какая-то тварь им закусила в мезозойской эре, то ли в пустыню к бушменам попал или, скажем, в царство Кира, в Персию… Зачем бушменам журналист? Да и персам вроде бы ни к чему… С другой стороны, что делать детективу у корсаров? Конечно, он не только детектив, и цирковые навыки могут пригодиться – ножи метать, ходить по канату или стрелять… из этой, из пищали… Ну, хвала судьбе, что он хоть в силах объясниться с этой шайкой! А угодил бы в Китай или к племени команчей, где европейских языков не разумеют, был бы верный карачун…

Внезапно Серов осознал, что рассуждает всерьез на эти темы, будто примеряя на себя время и ситуацию или, скорее, примеряясь к ним. Острая боль пронзила его – не физическая, а почти нестерпимое страдание души, не верящей в странную реальность и не способной понять причины перемен. Неужели он попал в начало восемнадцатого века? Неужели его мир потерян навсегда? В мире том было немало плохого, но сейчас вспоминалось лишь хорошее: то, что за считаные часы можно попасть в любую точку земного шара, увидеть на экране чужие города и земли, жить в безопасности и заниматься привычным делом, вылечить болезнь или рану, от которых в прошлом погибали. Но все эти блага и чудеса, которых он лишился, казались мелочью в сравнении с главной потерей, с тем, что никогда он не увидит ни отца, ни мать, ни Лену, старшую сестренку.

– Собирался ведь к ним, – пробормотал Серов, – сколько лет собирался… Теперь придется три века ждать…

Странно, но эта мысль его успокоила, словно он и в самом деле мог дожить до тех времен, когда на Манхэттене поднимутся небоскребы, а из Москвы в Нью-Йорк будут летать серебристые лайнеры. Скорее всего, надежда увидеть когда-нибудь родных была защитной реакцией, такой же несбыточной, как мечта о вечной жизни, нежелание поверить в собственную смерть, которая настигнет непременно.

Длинная волна прокатилась под кораблем, приподняла его вверх и опустила, будто укачивая Серова; он сомкнул глаза и тихо прошептал:

– Аномальная зона, будь она неладна! Ну, примем это как рабочую гипотезу… А дальше посмотрим.

Спустя минуту он уже спал.

* * *

Серов проснулся, когда его чувствительно пнули в бок. Дверь каморки была распахнута, в небе сияло яркое солнце, свежий ветер плескался в парусах, гнал фрегат в морскую синь, вслед за соленой пеной и редкими облаками. Хенк и Мортимер были уже на ногах, а над Серовым стоял боцман Уот Стур, ухмылялся щербатой пастью и заносил ногу для нового удара. Серов вскочил. Тут, кажется, не полагалось потягиваться в постели.

– Живее, пьянчуги! Вы двое – на шкафут [5] к Галлахеру, а этого желает видеть капитан!

Мортимер подтолкнул Серова локтем:

– Скажи Старику, что хочешь в шайку Галлахера. Не прогадаешь, парень.

– Старик сам решит, какую крысу куда заткнуть! – рявкнул боцман.

– Он у нас в подельниках, – сообщил Мортимер и резво бросился прочь из каморки.

– В подельниках… – проворчал боцман, тыкая Серова в спину пудовыми кулаками. – Взяли два бездельника третьего в подельники… Куда прешь, недоумок блохастый? На шканцы иди! К капитану на ют, а не на бак!

Ют или бак для Серова было без разницы – в судах, судовождении и морской терминологии он разбирался слабовато. Хоть и была его жизнь пестрой, но проходила на суше или в воздухе, а морским транспортом он никогда не пользовался и на кораблях не служил. А хоть бы и служил! – подумалось ему. Какой прок от службы артиллеристом или механиком, если попал на парусный фрегат с медными пушками? Тут все другое, и все называется по-своему. Крутилось что-то у него в голове, вычитанное из книг – фордевинд, гафель, нок-рея [6] – но к чему их приложить, он не имел понятия. Лишь в двух терминах Серов не сомневался: в том, что кухня зовется камбузом, а отхожее место – гальюном.

Направляемый твердой рукой Уота Стура, он поднялся по трапу на ют, стараясь угадать причину царившей на судне суматохи. Одни мореходы, босые и полуголые, облепили реи и как будто распускали самые верхние паруса; другие, на которых покрикивал костлявый тип в треуголке, прыгали в люки, спеша, должно быть, на пушечную палубу; третьи, толпившиеся около трех горластых молодцов, разбирали оружие – пистолеты с длинными стволами, сабли, палаши и жуткого вида железные крючья. Если не считать проклятий и рыка командиров, все это делалось без лишних слов, поразительно быстро и четко – Серов не успел и трех шагов шагнуть, как паруса развернулись и поймали слабый ветер, пушкари исчезли с палубы, а на шкафуте и шканцах вдоль бортов выстроились с полсотни вооруженных.

– Сюда! – Боцман подтолкнул Серова к рослому человеку в синем камзоле и шляпе-треуголке, нахлобученной на лоб. Резкими чертами он походил на коршуна: пронзительные серые зрачки, впалые щеки и кривоватый нос над почти безгубым ртом. На лице его читалась привычка к власти; щеки и скулы казались вырубленными из гранита, а жесткие линии рта и бровей намекали, что он не склонен к милосердию. Во всяком случае, не больше, чем лис, забравшийся в курятник.

– Эндрю Серра, парень с французского капера, сэр, с «Викторьеза», – доложил боцман. – Тот самый, которого двое придурков приволокли, Хенк с Мортимером.

Человек слегка повернул голову. Он был еще не стар, лет, должно быть, пятидесяти, и, словно по какому-то негласному правилу, рядом с ним не было никого. Пил, помощник капитана, и еще один мореход стояли в отдалении, под гиком косого паруса [7], глядели в подзорные трубы, переговаривались о чем-то, и Пил иногда отдавал команду работавшим на мачтах или рулевым. Рулевых было двое, крепкий мужик с лапами как у борца и синеглазый юноша, скорее мальчик, с тонким и нежным лицом. Бандитская смена растет, подумал Серов, осматривая прочих людей, что находились на юте, – десяток пиратов с неуклюжими ружьями и при саблях.

– Глядеть мне в глаза, – негромко произнес человек в синем. – Первое правило на борту: каждый негодяй, мошенник и пропойца смотрит мне в глаза и держит руки подальше от оружия. Уяснил?

– Так точно, сэр! – Памятуя годы службы, Серов вытянулся во фрунт и ел глазами начальство. А в том, что перед ним большой начальник, сам капитан Джозеф Брукс, не приходилось сомневаться.

– Правило второе и последнее: в море никаких свар и драк. Все трудятся, почитают господа, жрут, что дают, и выполняют приказы. Кто не согласен, отправится кормить акул. Это тоже ясно?

– Да, сэр.

– Хочешь присоединиться к моей команде?

– Сочту за честь, сэр!

«А куда еще деваться?» – добавил Серов про себя. Кормить акул ему не хотелось. Не больше, чем динозавров или каннибалов.

Капитан пожевал губами, прищурил серые водянистые глаза. Казалось, готовность нового волонтера внушает ему подозрения. Наконец, сунув руку за отворот камзола, он почесал под мышкой и осведомился:

– Кем был на «Викторьезе»?

– Помощник квартирмейстера [8], сэр.

Из всех возможных чинов и званий Серов выбрал самую, как ему казалось, тихую и невоинственную должность. Что поделаешь! Он не умел управляться с парусами, стоять у руля, грести и целиться из медных пушек; наверное, он смог бы выстрелить из пистолета, но только не зарядить его вновь. В реальной жизни он никогда не видел кремневых пистолетов, даже в музее. Разве только по телевизору. Но в исторических боевиках не было инструкций, как обращаться с таким оружием; в них бравые корсары палили по тридцать раз, будто у них не древний ствол, а автомат Калашникова.

– Как тебя? Эндрю? Ну-ка, рубаху долой! – вдруг распорядился капитан.

Серов стащил рубашку, затем, под удивленным взором Брукса, майку. Рулевые, моряк с могучими руками и юноша, глядели на него во все глаза.

– Повернись, мошенник!

Ать-два! Серов сделал четкий поворот, как на плацу перед генеральским смотром.

Капитан оглядел его мускулистую спину и плечи с зажившими ожогами, заставил повернуться еще раз, ткнул толстым пальцем в шрам на левом боку и вдруг расхохотался:

– Помощник квартирмейстера, говоришь? Ну и паршивец, клянусь Христом Спасителем! След от пули и след от пытки огнем! Ты кто такой, негодяй? Разбойник, убийца, каторжник? Или вор? Но уши и ноздри вроде бы целы… [9]

– Вообще-то я внебрачный сын маркиза, – с достоинством произнес Серов, завязывая рубашку вокруг пояса. – Вырос в фамильном замке маркизов де Серра в Нормандии, но так уж вышло, что пошел по плохой дорожке.

– Вот и пойдешь по ней дальше, прямо к Чарли Галлахеру, – сообщил капитан. – К Чарли, раз тебя притащили эти два болвана, Хенк и Мортимер. Отправляйся на шкафут и получи оружие. Пил! – Капитан повысил голос.

– Да, сэр?

– Ты, Пил, приглядишь за этим мошенником с «Викторьеза» и доложишь мне. Если он покинет борт последним, вздернуть на нок-рее. А если будет драться, я… гм… я, так и быть, назначу ему половинную долю. А там посмотрим. Иди!

Серов повернулся, шагнул к трапу, но за спиной взревели:

– Стоять!

Он снова сделал четкий поворот и уставился в глаза Джозефу Бруксу.

– Ты, я вижу, отменный враль, – произнес капитан. – А что еще умеешь? Чему ты обучился в замке своего папаши?

– Плясать на канате и ножики метать, – сказал Серов. Подумал и добавил: – Сэр.

Уже спускаясь по трапу, он обернулся еще раз и – глаза в глаза – встретил взгляд юноши-рулевого. Какие длинные ресницы, подумал Серов.

Прямо как у барышни.

* * *

Чарли Галлахер оказался невысоким крепышом-ирландцем с огненно-рыжей бородой и космами таких же рыжих нечесаных волос. Без церемоний ощупав мускулы Серова, он с одобрением кивнул, неразборчиво рявкнул команду, и новобранцу вручили ружье и перевязь с устрашающего вида тесаком. К этому полагались еще мешочек с пулями, рожок с порохом и какие-то приспособы – для того, вероятно, чтобы заталкивать пулю в ствол. Серов глядел на них с недоумением, и, заметив это, его командир поинтересовался:

– Стрелять умеешь, деревенщина?

Неопределенно пожав плечами, Серов отошел в сторонку. Ружье было тяжеленным, килограммов на семь или восемь, с коротким неудобным прикладом и длинным стволом. Он даже не знал, как называется эта штука – мушкет?.. аркебуза?.. фузея?.. [10] В любом случае, музейная древность, палить из которой опаснее для стрелка, чем для его противника.

Его хлопнули по спине, дернули за руку, и он внезапно очутился у фальшборта [11], зажатый между Мортимером и Хенком с одной стороны и рослым одноглазым детиной без левого уха – с другой. Одноглазый раскрыл пасть и оскалил зубы – должно быть, это означало приветливую улыбку.

– Кола Тернан, – представил одноглазого Мортимер. – Тоже француз. Из этого… из вашего Парижу.

– В Париже не бывал, – Серов перешел на французский. – Я-то сам из Нормандии. Внебрачный сын маркиза де Серра.

Тернан осклабился еще шире и загоготал:

– Ну, я такой же ублюдок, как ты! Только мой папаша – принц Анжуйский, чтоб ему гореть в аду! Обрюхатил мою бедную матушку, разбил ей сердце и медной монетки не бросил! Теперь, надеюсь, лижет в преисподней сковородку. А твой поганец? Жив еще?

– Помер, – со скорбной гримасой сказал Серов. – Объелся трюфелей, помер и похоронен в родовой усыпальнице.

Тернан, склонив голову к плечу, покосился на него:

– Как-то ты странно говоришь, приятель… Не хочу обидеть твою мамашу, но, может, она была из Фландрии?

Проблема! – подумал Серов. Английским, французским и немецким он владел вполне прилично, но языки эти были современными, да и акцент, конечно, у него имелся. Странный английский можно было списать на его французское происхождение, но с языком, который, по его легенде, был родным, так не получалось. Над этим вопросом он размышлял вчера, сидя в кутузке, и кое-что придумал.

– В Нормандии все так говорят, – заметил Серов, прислонившись к планширу. – На французском плохо, и на английском плохо… Мы, как-никак, от норманнов произошли, от самого Вильгельма Завоевателя. У нас особый говор.

Одноглазый кивнул, удовлетворившись этим объяснением. Серову оставалось лишь надеяться, что настоящий нормандец в этих краях редкая птица и встречи с ним не предвидится. Стоя в толпе головорезов, вдыхая запахи дерева, кожи, пота и металла, он на мгновение будто выпал из этой чужой и враждебной реальности; казалось, если закрыть глаза и сделать мысленное усилие, он тотчас очнется в самолетном кресле, как раз к обеду, который разносят длинноногие стюардессы. И все исчезнет как кошмарный сон – и море, и этот корабль, и мерзкие хари, что окружали его. Он опустил веки, напрягся, снова открыл глаза и с тоской убедился, что ничего не изменилось, не исчезло: море, хари и корабль, все на месте.

Яростное солнце палило голую спину и плечи, ветерок был слабый и неустойчивый, то дул в корму, то вдруг менял направление, и тогда паруса громко хлопали и раздавался холодный голос Пила, что-то командовавшего рулевым. Смысл этих маневров был Серову непонятен; он не мог сообразить, куда они движутся и зачем, и только глядел бездумно на сине-зеленые морские волны, сливавшиеся вдали с безоблачным бирюзовым небом. Наконец «Ворон» слегка повернулся, и Андрей увидел корабль, заслоненный прежде громадой парусов. До него оставалось километра два или три, и с этого расстояния можно было различить лишь высокую корму с резными украшениями да мачты, одетые белыми парусами. Корабль постепенно приближался – фрегат, более легкий, чем это тяжелое крупное судно, имел при слабом ветре преимущество в скорости.

– Догоняем черножопых, – послышалось за спиной Серова.

– Здоровое корыто, парусов побольше нашего… галеон… Не ушли бы!

– Ветер слабый. При таком ветре от «Ворона» не уйдут!

– Твои слова, Люк, да богу в уши… Помоги нам Христос и все святые!

– Помогут! Господь, братья, знает, у кого брать и кому давать!

– Прах и пепел! Дал бы всем поболе, а мне еще и сапоги!

Кажется, это был Мортимер. Серов поглядел налево, поглядел направо, увидел торчавшие над планширом лица и поразился, как они схожи. Имелись тут всякие, блондины, брюнеты и рыжие, простоволосые, в шляпах или в платках, закрученных на голове, бритые и бородатые, смуглые и не очень, но на каждой физиономии лежала печать жадного нетерпения, роднившая их всех, будто они и в самом деле являлись братьями. Кой у кого в глазах сверкала ненависть, и этого Серов уже не понимал. С чего бы разбойникам так ненавидеть свою жертву? Корабль, который они догоняли, был несомненно испанским, а об испанцах у Серова сложилось самое лучшее мнение. Случалось ему отдыхать под Малагой и в Барселоне, и знал он не понаслышке, что Испания – прекрасная страна. Особенно для российских туристов: теплое море, отели, аттракционы, гостеприимный народ, и все не в пример дешевле, чем в Англии и Франции. Опять же пальмы, персики, красное вино и стройные смуглые девушки… Где ты, где, чудесная Испания?..

Оказалось, что совсем близко и даже посылает ему привет.

Пара алых пламенных цветков, обрамленных черным дымом, распустилась на корме галеона, над волнами грохнуло, что-то засвистело, загудело и плюхнулось в воду в полусотне метров от «Ворона». Пираты заорали, заулюлюкали, но этот шум и гул перекрыл грохот новых выстрелов. С каждой секундой сокращая расстояние, фрегат приближался к большому кораблю, и перед Серовым уже маячили красно-золотые флаги, резные украшения высокой кормы и два орудийных порта между ними.

Третий залп отгремел, и сразу раздался голос капитана:

– Синьор Джулио! Начинайте!

Гнусавый голос на квартердеке [12] затянул:

– Тебя, Господи, славим! Пошли хлеб нам по бурным водам, яви милость детям Твоим, спаси от ран и крушений, от пули и меча, от зла людского, от пушек и пороха. А тех, кому суждена погибель, избавь от адского огня, прости их прегрешения, не ввергай в геенну огненную, а спаси и помилуй, ибо они не ведают, что творят. Они, несчастные дети Твои, изгнанники и нищие, пьяницы и мошенники, воры и убийцы, собрались здесь, на утлой ладье, дабы противостоять злокозненным безбожникам, что позорят имя Твое, сжигают людей живьем, торгуют отпущением грехов и творят разбой и насилие над многими народами. Отведи от них руку Твою, отдай их нам во власть, сделай их нашей добычей, и корабль их, и все их добро до последнего фартинга [13]. Аминь!

Эта молитва, прозвучавшая в полной тишине, изумила Серова – не думалось ему, что корсары поминают господа перед своим кровавым промыслом. С другой стороны, отчего бы не помянуть? Все собравшиеся на «утлой ладье» родились и выросли в лоне святой матери-церкви того или иного толка и, вероятно, не делились меж собой на протестантов, англикан и католиков. Бог для них, как и положено, был един; себя они считали господними воинами, а испанцев – порождением дьявола.

Когда молитва отзвучала, Серов, наклонившись к Мортимеру, прошептал:

– Кто тут у вас? Поп? Священник?

– Лекарь, – пояснил тот и деловито перекрестился. – Бакалавр Джулио Росано из этой… как ее… Венеции. Жену зарезал, а может, полюбовницу. Хирург отменный, прах и пепел! Случится, отхватит руку или ногу, а ты и не заметишь.

– После двух бутылок, – добавил Хенк. – И лучше рома, а не джина. От рома душа согревается, и боль отходит. – Промолвив это, он вытащил из-за пазухи крестик на засаленном шнурке и приложился к нему губами.

Испанские ядра просвистели над «Вороном». Одно пробило парус на фок-мачте, другое пронеслось над квартердеком, и оба ушли в воду за кормой.

– Эй, на баке! – загремел голос капитана. – Носовые орудия! Огонь!

Грохнуло, и фрегат покачнулся на мелкой волне. На несколько секунд кислый вонючий дым окутал палубу, и сквозь его марево Серов разглядел всплески по обе стороны галеона. Вероятно, то была пристрелка или же Брукс хотел проверить, достанут ли испанца пушки «Ворона». Галеон под ало-золотыми флагами опережал пиратское судно метров на пятьсот, и на его палубе уже различались фигурки людей в кирасах и блестящих шлемах. Серову показалось, что испанский корабль рыскает то в одну, то в другую сторону, пытаясь развернуться к ним бортом, но этот маневр никак не удавался. Причина оставалась тайной для него; он не знал, был ли тому виною слабый переменчивый ветер, неповоротливость тяжелого, похожего на плавучий сундук корабля или искусство кормчих «Ворона», державших фрегат точно за кормой испанца.

Четыреста метров… триста… Внезапный порыв ветра зашелестел в парусах, послышалась команда Пила, пираты торжествующе заорали, и в следующий момент «Ворон», не сбавляя хода, начал отклоняться от незримой линии, соединявшей его с испанским судном.

– Раны Христовы! Он наш, наш! – прорычал одноглазый Тернан. – Наш, если Тегг не подведет!

Вслед за этим раздался голос Брукса:

– Эй, на пушечной палубе! Сэмсон Тегг! Всем бортом – огонь!

Десять медных пушек рявкнули под ногами Серова, палубные доски застонали и вздыбились, и он, чтобы не упасть, ухватился за плечо Хенка. Ядра прошли над галеоном, сметая людей и сокрушая снасти; одни фигурки в блестящих кирасах рухнули на палубу, другие корчились под обломками рангоута, большой парус на средней мачте завернулся вбок, сложился пополам и плескал теперь по ветру наподобие бесформенного белого флага. «Ворон», не пытаясь дать новый залп, вернулся к прежнему курсу и шел теперь за испанцем сзади и слева, на расстоянии сотни метров. Пушки галеона молчали – то ли экипаж еще не справился с ошеломлением, то ли угол обстрела был неудобным.

– Сбили грота-рей, – пояснил Мортимер, почесывая горбинку длинного носа. – Ну, теперь они наши, прах и пепел!

– Ром и гром! – в тон ему сказал Серов. – И что мы с ними будем делать? Товар, это я понимаю, товар подлежит экспроприации, а с людьми-то как?

Мортимер небрежно помахал рукой:

– Море широкое…

– И глубокое, – добавил Кола Тернан.

– И досок на «Вороне» хватает, – сообщил Хенк.

Серов недоуменно нахмурился:

– Каких досок?

Он собирался расспросить об этом подробнее, но тут рыжий Чарли Галлахер грохнул по планширу кулаком и приказал:

– Мушкеты к бою! Цельтесь лучше, братья, и чтоб ни одна пуля даром не пропала! Во имя Христа и Девы Марии… Пали!

Грохнул залп из полусотни ружей. Серов тоже выстрелил, но целился не в людей, а в леер с большим красно-золотым флагом, что развевался на корме. Отдача была такой, словно жеребец лягнул в плечо. Удивительно, но он перебил веревку, и флаг, упав на самый край кормы, зацепился там, свесился вниз и закрыл отверстие пушечного порта.

– Заряжай! – выкрикнул Галлахер.

Посматривая то на Мортимера, то на одноглазого Тернана, Серов скрупулезно повторял их движения. Отмерить порох, засыпать на полку, вложить свинцовый шарик пули, взвести курок… Где-то когда-то он читал, что зарядить мушкет или иное старинное ружье – штука сложная, дело нескольких минут. Но, вероятно, это была одна из непроверенных гипотез века «узи» и «калашей», ибо пираты справились секунд за сорок. Планшир вновь ощетинился стволами, но Галлахер не подавал команды стрелять, словно чего-то выжидая. Испанское судно со сбитым парусом теряло ход, на «Вороне» тоже убрали часть парусов, и фрегат по-прежнему шел параллельным курсом, держась чуть сзади и сбоку от намеченной жертвы. Дистанция, разделявшая корабли, была небольшой, и Серов видел, как вдоль борта строятся мушкетеры под командой офицера в золоченом панцире. На голове у него была шляпа с черным пером, головы солдат защищали блестящие шлемы с продольным гребнем и изогнутыми, точно крыша китайской пагоды, полями. Точь-в-точь как в историческом фильме, решил Серов.

– Ты, ублюдок с «Викторьеза»! – услышал он за спиной и обернулся. Это оказался Пил, в том же щегольском фиолетовом костюме, дополненном испанским шлемом и парой пистолетов. Стоял, выпятив мощную челюсть, небрежно опираясь на обнаженную шпагу, и глядел на Серова холодным взглядом убийцы. – Помнишь, что приказал Старик? – Голос Пила был таким же ледяным, как его глаза. – Будешь в атаке последним – повиснешь на рее. Я сделаю это с удовольствием. Не люблю французов.

Услышавший его слова Тернан насупился и пробормотал проклятие. Пил повернулся к нему, слегка приподнял клинок, и ярость в темном зрачке одноглазого погасла. Судя по всему, помощника капитана не любили, но побаивались. Серов, не вступая в пререкания, молча кивнул.

– Готовьтесь! – проревел капитан, стоявший теперь на квартердеке рядом с рулевыми. Ветер подхватил «Ворона», погнал его вперед, следом за добычей, прямо на испанский галеон. Его темный смоленый борт поднимался стеною в два человеческих роста, а кормовая надстройка была словно дом в четыре этажа. «Крепость!» – подумал Серов, но не успел ни удивиться, ни испугаться. Борт корабля навис над ним, сверху глядели смуглые жесткие лица под сверкающими шлемами, торчали ружейные стволы, и каждый, чудилось, целит прямо ему в сердце.

– Пали! – выкрикнул Галлахер, и Серов машинально нажал спусковую скобу. Гром двойного залпа оглушил его; испанцы ответили на выстрелы, их пули свистели повсюду, буравили воздух, впивались в палубу и в доски фальшборта. Кто-то охнул, кто-то захрипел и рухнул навзничь, но смуглых рож над Серовым заметно поубавилось. Тем временем «Ворон», подгоняемый слабым ветерком, навалился на высокий борт испанца, взметнулись вверх крюки и кошки, загремели отброшенные ружья, но этот звук был перекрыт громкими людскими голосами. Корсары рычали и ревели, будто разъяренные быки; десятки рук ухватились за канаты, десятки ног ударили по гулким доскам, сверкнули стиснутые в зубах клинки, и буйная орда ринулась на испанский корабль.

Серов не помнил, как очутился на палубе, но был уверен, что сделал это не последним. Вероятно, Хенк, который лез за ним, перекинул его через высокий фальшборт испанца, и он, сгруппировавшись, покатился по окровавленным доскам, среди валявшихся тут и там мертвых тел. Полоска сверкающей стали устремилась к Серову, он вскочил, вышиб ударом ноги шпагу у офицера – того самого, в золоченой кирасе, – перехватил оружие в воздухе и ударил испанца в висок рукоятью. Шпага была ему привычнее тесака – в цирковом училище он брал уроки фехтования. Это сценическое искусство нравилось ему, но сейчас он был не на сцене, сейчас в его руке сверкал боевой клинок, смертоносный, точно кобра.

Вокруг него кипела яростная битва. Несмотря на потери от ядер и пуль, испанцев оставалось около сотни, и дрались они с мужеством отчаяния. Бешеные темные глаза, оскаленные рты, кирасы, залитые кровью, и острия клинков мелькали перед Серовым, а рев атакующих пиратов сливался с яростным кличем: «Сант-Яго! Сант-Яго!» Решительно это были не те интеллигентные испанцы, которых он видел на курортах Коста-Брава и Коста-дель-Соль, а сущие дьяволы! И каждый мог отнять у него жизнь с той же легкостью, как чеченские сепаратисты или киллеры московской мафии. Факт неприятный, но знакомый; главная мудрость, которой Серов обучился в Чечне, была проста: убей, или тебя убьют. Здесь прикончить могли испанцы, но если Пилу не понравится, как он орудует тесаком и шпагой, вздернут свои.

Все же он никого не убил, кроме офицера с проломленным виском, и, стараясь не забегать вперед, двигался в пиратской шеренге, оттеснявшей испанских солдат к корме и другому борту. Пятьдесят бойцов, которых вели Пил, Галлахер и еще один предводитель команды «Ворона», пока незнакомый Серову, были не единственными; другая группа спустилась по канатам с мачт на кормовую надстройку галеона, и там, на восьми– или десятиметровой высоте, тоже кипела битва. Выстрелов он больше не слышал, только крики, проклятия, стоны и резкий, отрывистый лязг клинков, – видимо, никто не пытался в этой свалке перезарядить мушкет или пистолет.

Испанцы сражались с ожесточением и все же медленно отступали – в тесноте и давке ножи и короткие тесаки корсаров часто были опаснее шпаг. Впрочем, к Эдварду Пилу это не относилось; с длинным клинком в одной руке и кинжалом в другой он прокладывал себе дорогу с уверенностью асфальтного катка. Очевидно, он обучался не сценическому фехтованию и подкрепил свое искусство долгим опытом схваток и драк. На глазах Серова он заколол троих ударами в горло, над верхним краем панциря; четвертого проткнул кинжалом и отшвырнул под ноги великану Хенку.

Отбиваясь то шпагой, то тесаком, Серов миновал мачту, под которой, задавленные упавшим реем, лежали трупы нескольких испанских моряков. Стальное лезвие метнулось к нему, он не успел отбить выпад, извернулся, но острие клинка прочертило алую полоску поперек ребер. Напавший на него свалился под молодецким ударом Хенка, а Серов отступил на шаг, соображая, не будет ли полученная рана поводом, чтобы не участвовать в резне. Видимо, нет, решил он: не рана, царапина, с такой наверняка повесят за низкую активность.

Он переместился на правый фланг, к рыжему Галлахеру, подумав, что надо держаться у начальства на глазах. Теперь он был под кормовой надстройкой с лестницами и балконами, на которых тоже бушевала схватка: то и дело чей-нибудь труп падал вниз с разбитой головой или с кинжалом между ребер. Сверху, с квартердека, доносился зычный голос капитана Брукса, сулившего испанцам ад на земле и могилу в море, и этим проклятиям аккомпанировали топот, тяжелое надсадное дыхание, предсмертный хрип и звон клинков. У ног Серова рухнул сброшенный с трапа испанец с распоротым животом, он отшатнулся, и тотчас что-то тяжелое свалилось ему на спину, чьи-то руки обхватили плечи, потом скользнули вниз, к локтям. Он замер, с ужасом предчувствуя холод стали, что пробирается под лопатку, но тот, кто на него упал, не думал нападать – хватка его ослабела, и он растянулся на палубе.

Резко обернувшись, Серов увидел юношу, того, что помогал рулевому на «Вороне». Он, вероятно, был не ранен, а просто ошеломлен падением с изрядной высоты; лицо его под густым загаром побледнело, глаза были закрыты, короткая абордажная сабля вывалилась из руки. Ступени трапа рядом с Серовым загудели под быстрыми шагами – солдат, сбросивший мальчишку, торопился вниз, а за ним – еще один, бородатый, с кровавой царапиной на щеке и искаженным яростью лицом.

Прикончат парня, подумал Серов, взвесил в ладони тесак и метнул его в первого испанца. Тяжелое лезвие пробило кирасу, солдат сложился пополам и с грохотом рухнул с лестницы. Второй подскочил к Серову, грозя обнаженным клинком, но вдруг глаза его закатились, голова упала на грудь, и поток крови, хлынувшей изо рта, залил бороду.

– Отпрыгался, – сказал Мортимер, вытаскивая саблю из спины испанца. – А сапоги у него неплохие, как раз по моей ноге…

Он сел на палубу и начал стаскивать с убитого солдата сапоги. Сражение, похоже, завершилось: трупы испанцев летели за борт, пленных согнали к мачте и вязали их же ремнями, строптивых под руководством Пила резали на месте, содрав с них предварительно одежду и тщательно ее обшарив. Один из корсаров, дородный тип с отвислыми щеками и обезображенным оспой лицом, распоряжался у люков, ведущих на пушечную палубу и в трюм, посылал людей по двое и по трое осматривать каюты, орал им вслед, чтоб не сбивали, свиньи недорезанные, замки с сундуков, а тащили на палубу для капитанского досмотра. Сам капитан Джозеф Брукс стоял на квартердеке, оглядывал повреждения в корабельных снастях и следил за работой моряков, посланных на мачты: одни спускали паруса, другие трудились над разбитым ядрами грота-реем, сбрасывая вниз обломки дерева и рваные канаты. Юноша, упавший с трапа, вроде бы очухался и сел, держась за бок и мотая головой. Его светлые волосы рассыпались по плечам, щеки порозовели.

– Впору пришлись сапоги, – радостно сообщил Мортимер, поднимаясь и топая ногами. – Не забыл господь заблудшего грешника! Ну а я уж ему отслужу, я уж ему поставлю…

Но что Мортимер хотел поставить богу и чем отслужить за сапоги, так и осталось неясным – сверху послышался рев капитана. Чем-то он был недоволен, на что-то гневался, стучал кулаками по планширу, грозился шкуры содрать с Рика Бразильца и Кактуса Джо, кого-то требовал к себе – немедленно, сейчас же! Серов вытер лезвие шпаги о штаны мертвого испанца, сунул клинок за перевязь, послушал капитановы проклятия, потом спросил:

– Чего он разоряется, подельник? Так орать, грыжу наживешь.

– Мисс Шейлу требует, свою племянницу, – пояснил Мортимер. – Эта девчонка – такая зараза! Хлебом не корми, дай кровь кому-нибудь пустить!

– Шейлу? Какую еще Шейлу? – Серов недоуменно поднял брови.

– Вот эту самую. Ту, что за тобой сидит, – пробурчал Мортимер и показал окровавленной саблей на юношу.

### Глава 6. Остров

День, ночь и снова день… Сутки два корабля бороздили волны, покачиваясь в сине-зеленом безбрежном пространстве; за бортом – океан, над мачтами – лазурный небесный купол с ослепительным солнцем или яркими точками звезд. В полдень солнце так накаляло палубу, что босиком не пройдешь, и только несильный ветер умерял жару; ночи были душными, влажными – океан отдавал тепло, и лишь под утро воздух становился более прохладным и свежим. Кубрика с койками или хотя бы нарами на «Вороне» не имелось, и рядовой состав мог выбирать из двух вариантов ночлега – или наверху, прямо на досках, или в гамаках, подвешенных на пушечной палубе. Камбуза тоже не было; огонь на корабле не разводили, в море питались сухарями и соленым бычьим мясом, запивая нехитрую снедь водой с добавкой рома. Из всех удобств, казавшихся Серову неотделимыми от человеческого существования, в наличии был лишь гальюн, располагавшийся на носу. Посещая его, Серов всякий раз представлял одну и ту же картину: фрегат под белоснежными парусами, который мчится в океане и удобряет свой путь мочой и калом.

«Ворон», в сущности, был не очень большим кораблем, поворотливым, легким, быстроходным, но до ужаса тесным. Это впечатление создавалось не только размерами судна, но и многочисленностью команды – куда ни глянешь, всюду люди. С парусами и штурвалом могли управиться десять-двенадцать моряков, три десятка с учетом вахт, но экипаж фрегата был вчетверо больше. Он являлся боевым кораблем, и большинство из плававших на «Вороне» были, в привычных Серову терминах, морской пехотой и артиллеристами. Теснота и скученность, грубая пища, плохая вода и сотня иных причин могли стать поводом для недовольства, ссор и неповиновения предводителям, поэтому на судне поддерживалась железная дисциплина – драки, воровство и всякая попытка мятежа карались незамедлительно и жестоко. Это был замкнутый мирок, включавший все необходимое для жизни: корабль, пушки, сухари и экипаж со всеми нужными специалистами, от капитана до мушкетера, от штурмана до плотника. И жизнь в этом мире шла по строгому распорядку.

То, чем полагалось заняться после битвы, было его важнейшими элементами: во-первых, определить сохранность захваченного судна и величину добычи; во-вторых, избавиться от пленников и трупов; в-третьих, уврачевать раненых. Галеон остался на плаву и, если не считать разбитых реев, порванных канатов и дыр в фальшборте, не имел повреждений. Быстрый обыск позволил выяснить, что груз состоит из сахара, табака, какао и трех увесистых сундуков с серебром – совсем неплохая пожива, отличная весть, поднявшая команде настроение. Тем самым первый пункт был выполнен, и наступил черед второго: три доски легли на планшир, и, под свист и соленые шутки, пленников одного за другим проводили в воду. Всех, кроме капитана галеона, чернобородого испанского идальго – этот был связан и брошен в каморку с плотницкими инструментами. Падавшим за борт корсары желали приятных встреч с Нептуном и не скупились на советы по обращению с русалками – как уложить их и как добраться к интимному месту под хвостом.

Серов наблюдал за этой казнью с отвращением. Его, вместе с Хенком и Мортимером, послали обыскивать трюм, но до того он увидел, как первые испанцы шагнули на доску. Были они раздетыми до нитки, но милосердием победителя им оставили кресты; каждый сжимал в кулаке свой крохотный крестик и целовал его перед тем, как прыгнуть в море. Ни жалоб, ни стенаний, ни мольбы о пощаде… Вера и, быть может, гордость этих людей превозмогали страх; похоже, они надеялись, что муки окажутся недолгими и проложат им тропинку прямо в рай. Серов невольно им позавидовал – не печальной их судьбе, а нерушимой вере. Ему, человеку иных, не столь наивных, времен вера не служила утешением, и даже роптать на божий промысел он не мог – аномальная зона явно не имела никакого отношения к господу.

Ворочая в трюме бочки и мешки, Серов слушал, как море с плеском принимает очередного пленника, и, пытаясь отвлечься, размышлял о том о сем, а еще о девушке, о Шейле. Она исчезла; спустившийся с квартердека негр, Рик Бразилец, как пояснил Мортимер, поднял ее на ноги и с почтением довел до трапа. Двигалась она с трудом и не глядела на Серова – возможно, даже не понимала, что он ее спаситель. Серов решил, что если этот подвиг не зачтется, то все же два испанца на его счету и, значит, на рее ему не болтаться. Слабое утешение!.. – с хмурой усмешкой думал он. Может быть, лучше умереть, как те испанцы? Может быть, смерть – дорога, которой удастся вернуться домой?

Плеск наверху продолжался, но теперь к нему добавился уже знакомый голос бакалавра Джулио Росано, читавшего молитвы: в морскую пучину провожали погибших пиратов. Затем пришла пора третьей и последней процедуры: хирург закричал, подзывая к себе раненых. Серов выбрался на палубу, где Росано уже врачевал тех, кому не повезло. Инструментов у него было три: нож, нитка с иглой и щипцы для извлечения пуль, а к этому – полотняные тряпки, рожок с порохом и ящик с бутылками рома. На этот раз обошлось без ампутаций; Росано лихо вытаскивал пули и, смотря по размерам раны, прижигал ее горящим порохом или смачивал ромом. Хриплые стоны, вопли и проклятья неслись над палубой, но их заглушали бульканье и довольный гогот – всем увечным вручалась бутылка рома. Получил ее и Серов, вместе с врачебным советом лить на царапину спиртное и замотать ее чистым полотном.

Первая оценка груза вскоре завершилась, большая часть корсаров, включая раненых, перебралась на фрегат, а галеон, под управлением Пила и призовой команды, поднял паруса. Мачты «Ворона» тоже оделись белым, и слабый ветер погнал корабли на северо-восток. Куда и зачем, о том Серов не ведал; ямайский ром, распитый с подельниками на троих, плескался в его желудке и туманил голову. Крепкое зелье! – подумал Андрей, устраиваясь на шкафуте среди лежавших вповалку корсаров. Многие уже храпели – кто утомленный ратными подвигами, кто перебравший лечебного средства синьора Росано. Солнце опускалось к горизонту, «Ворон» плавно покачивался на волнах, и, удаляясь, растворяясь в вечернем зное и сонной тишине, звучал негромкий посвист ветра. И показалось Серову, что слышит он песню, одну из тех, давно знакомых, что звучали дома под гитарный перебор.

Дома! Триста лет тому вперед!

Закрыв глаза, он тихо прошептал:

– Пират, забудь про небеса, забудь про отчий дом… Темнеют дыры в парусах, пропоротых клинком…

# Примечания

1

В романе приводятся строфы из песен Городницкого, Кима, Вихорева и других авторов.

2

Ангар 18 – расположен на базе ВВС США Райт-Паттерсон в штате Огайо. В этом ангаре якобы хранятся обломки летающих тарелок и трупы энлонавтов, потерпевших крушение на территории Соединенных Штатов, в Нью-Мексико. «Синяя книга» – отчет об исследовании появлений НЛО (неопознанных летающих объектов). Этот проект осуществлялся в 1952-1969 гг. в США и финансировался ВВС США; руководители – известные уфологи капитан Эдвард Раппельт и доктор Дж. Аллен Хайнек.

3

Лига – морская мера длины, используемая в старину; равна трем морским милям, или примерно пяти с половиной километрам.

4

Эспаньола – старинное название Гаити, одного из крупнейших островов Большого Антильского архипелага, отделяющего Карибское море от Атлантического океана. Тортуга – небольшой островок (32 км в длину, 8 км в ширину), расположенный у северо-западной оконечности Гаити и ряд десятилетий служивший главной базой корсаров в местной акватории. Тортугой попеременно владели британцы, испанцы и французы, но расцвет пиратского промысла приходится на французское владычество. Бас-Тер – бухта и одноименный город, столица Тортуги, в которой пребывал французский губернатор. Наиболее известные губернаторы Тортуги: Левасер, Анри де Фонтенэ, Жереми дю Россе, Бертран д’Ожерон и его преемники де Пуанси и де Кюсси.

5

Шкафут – пространство на верхней палубе судна между фок– и грот-мачтами. Фок-мачта – передняя, грот-мачта – вторая от носа; третья мачта, расположенная ближе к корме, называется бизанью. Шканцы – часть верхней палубы между грот-мачтой и бизанью; на парусных кораблях это место обычно использовалось для торжественных построений экипажа. Ют – кормовая часть верхней палубы, бак – носовая часть. Каюты офицеров находились на юте, в кормовой надстройке, кубрик рядовых моряков – на баке, где качало гораздо сильнее.

6

Фордевинд – ветер, дующий в корму, или курс судна, который совпадает с направлением ветра. Гафель – особый рей, закрепленный на мачте одним концом, под углом к ней; служит для крепления паруса. Нок-рея – оконечность горизонтального рея.

7

Фрегат имел три мачты. Фок– и грот-мачты были вооружены четырьмя прямыми парусами, на бизани три верхних паруса были прямыми, а нижний, называвшийся косой бизанью, был косым (то есть примерно таким же, как на обычной яхте, но большего размера). Этот парус крепился между двумя элементами рангоута, отходившими от мачты: гафелем (вверху) и гиком (внизу). Гик, имевший в длину 10—15 метров, нависал над кормовой надстройкой, но под ним можно было свободно ходить – расстояние от гика до палубы составляло не менее двух метров.

8

Квартирмейстер – лицо, ведающее снабжением войск и их размещением по квартирам.

9

В Европе и России ворам, убийцам и бунтовщикам часто рвали ноздри и уши. Это не заменяло наказание (каторгу, пытку, бичевание, отправку на поселение за океан и так далее), а служило скорее зримым знаком того, что данный человек – преступник.

10

Мушкет – фитильное или кремневое ружье XXVI—XVIII вв.; аркебуза – фитильное ружье XVI в., произошедшее от кулеврины (пушка, а также одна из первых разновидностей ручного огнестрельного оружия); фузея – кремневое ружье XVIII в. (русские солдаты времен Петра I были вооружены фузеями).

11

Фальшборт – часть корабельного борта выше верхней палубы; фактически – палубное ограждение. Поверх фальшборта идет брус (перила), называемый планширом.

12

Квартердек – часть верхней палубы на юте, над кормовой надстройкой.

13

Фартинг – самая мелкая британская монета, четверть пенса.